Black Hair

В миг блаженства я снова оказываюсь рядом с тобой. Небо, окрашенное в угасающие оттенки оранжевого и фиолетового, словно сливается с вершинами зданий вокруг нас, но мы остаемся нетронутыми. Прикованные к месту, мы сидим на краю горизонта, свесив ноги с высочайшего небоскреба. И ты прекрасна. И ты цельна, именно там, где тебе нужно быть. Рядом со мной наши пальцы идеально подходят друг другу. Я не держу тебя за руку, и ты не держишь мою, но это приятное прикосновение. То, которым мы делились много раз прежде, как намеренно, так и случайно. Я подношу другую ладонь к твоему подбородку, осторожно приподнимая его, чтобы наши взгляды оказались на одном уровне. Солнце, разбитое на угловатые, острые лучи, отражается в твоих прямоугольных очках и желтой коже золотистым сиянием, твои короткие волосы нежно треплет ветер, которого я не чувствую. И пока мы сидим на краю этого здания, я думаю, как долго мы сможем оставаться здесь вместе, вот так. Цельными, заполняя недостающие пробелы в существовании друг друга. Как долго мы сможем продержаться, прежде чем этот мир снова нас разлучит? Я не хочу, чтобы это заканчивалось, я не могу этого допустить. Я не могу снова отпустить тебя, опасаясь, что если я это сделаю, ты выскользнешь сквозь мои пальцы и исчезнешь в ночи, оставив лишь отголоски твоей памяти. Потолок над нами меняется, темнея от расколотого заката к чему-то более зловещему. Наступает темная, искаженная, холодная ночь, и ты больше не сияешь, как солнечный свет. Луна висит над головой, словно всегда была там, нависая, наблюдая и ожидая. Она сверлит нас своим взглядом, ее белая дуга искажается в тонкие точки, когда она проваливается сама в себя. Жесткие шипы, направленные наружу в полумесяце; «Луна Порождения». Ужас наполняет мое сердце, теперь болезненно бьющееся в груди, когда я отпускаю твою руку и тянусь к твоему лицу. Тьма, проносящаяся над нами, быстро мелькая, пока облака кружатся и вьются в вихре агонии, размывает твои черты до неузнаваемости. Чужое и другое, пугающее, я все равно молюсь о тебе. Рот мой открывается от изумления, горло сжимается от отчаяния, хотя ни слова не произнесено. Голос мой украден, пока твоя кожа обвисает. Пальцы, руки и кожа, некогда бледные, как скорбная луна в небе, искажаются цветом темного неба. Черные полосы от пальцев до плеч, смывающие всю невинность, что прежде читалась в моем цвете лица, пока мои конечности подергиваются от несравненного страха. Этого не может быть. Я не могу терять тебя так – из-за себя, из-за своей гнилой сущности. Мои руки, теперь холодные, как камень под нами, наконец касаются твоего лица, как раз вовремя, чтобы твои оплывшие черты растаяли в моих ладонях. Я пытаюсь, правда пытаюсь, собрать то, что от тебя осталось. Я неуклюже собираю скользкую, липкую массу того, от чего ты отказался, прижимаю ее, втискиваю туда, где должно быть твое лицо, надеясь, что она вновь обретет ту неловкую красоту, которую я запомнил. Но этого не происходит. Оно стекает сквозь мои пальцы, пока ты слегка наклоняешься вперед. Желтизна того, что было твоей кожей, сменяется кровоточащим насыщенным алым и скользким, болезненно-розовым, становясь жидким и тонким, когда оно растекается между нами. Тошнотворно, меня рвет, внутренности выворачиваются, а сердце сжимается от вида того, как еще часть твоего лица отпадает. Оно распадается комками, падая на землю с тошнотворными мокрыми шлепками, плоть нагромождается во что-то совершенно неузнаваемое. Твои очки тоже падают, быстро погребаясь и сминаясь где-то в куче слизи, которая была твоей красотой. Дыхание застревает в горле, и я даже не замечаю, как красные слезы скатываются из моих глаз и смешиваются с кучей растаявшего мяса. «Почему это случилось?» – спрашиваю я себя, хотя это едва слышный шепот в глубине моего разума. «Почему я это сделал?» Мой взгляд снова поднимается к твоему лицу, или, вернее, туда, где оно было. Когда последняя часть твоей плоти распадается, мне открывается твой скелет. Чистый и темный, как новое пятно, покрывающее мое тело. Ты неузнаваем, искажен во что-то одновременно чуждое и знакомое, что-то, что я, знаю, видел, но не смог бы назвать, если бы меня спросили. Это занимает твое место внезапно, и тебя почти нет. Я остаюсь один с этим, прижатый к темному камню, испещренному острыми гребнями и расщелинами, которые кровоточат. Небо вокруг нас приобрело тошнотворно-зеленый оттенок; здания превратились в возвышающиеся, темные горы, а промежутки между ними стали реками сочившихся, густых масс. Это место, это чистилище, тоже знакомо. Мир за пределами вашего; мир, который я скоро встречу. То, что заняло твое место, нависая надо мной, — это темный скелет, с клочковатой кожей головы, едва держащейся на черепе, с пучками темных, жалких волос, цепляющихся за нее изо всех сил. В глазницах его глаз — глубокое красное свечение, пронзительное и злобное. Я делаю вдох, когда он бросается на меня. Его рука касается моего живота, пронзая плоть и насаживая меня на свою руку, пока его лицо прижимается к моему. Его жесткая, костяная поверхность, трещины на его лице, пульсирующие зеленым с каждым моим вздохом, смотрят в меня, и мне кажется, что я смотрю на что-то, что знает меня насквозь. Что-то, что знает меня лучше, чем я сам. Мои внутренности извиваются, лихорадочно перемещаясь вокруг новообразованного препятствия, которое высасывает мою кровь через раны. Глубокий, темно-пурпурный, почти невидимый на костях другого, стекает по моей груди и сквозь рубашку. Меня рвет, когда десятки маленьких булавок, шевелящихся и суетящихся, впиваются и разлетаются по моим внутренностям и горлу. Что-то давит на отверстие в моей груди, дергая мышцы и кожу, разрезанные крошечными зубами и когтями. Еще что-то, и еще, что-то, стремясь вырваться из моих окровавленных внутренностей, толкается и напирает на тесную рану. Мои глаза опускаются как раз вовремя, чтобы увидеть крошечную конечность, тонкую, как веточка, и разделенную на четко очерченные сегменты, протыкающую поверхность руки моего нападавшего. Все происходит одновременно: всплеск силы, который заставляет меня чувствовать, будто из меня вытягивают все, что есть в моем теле, физически и умственно. Рой насекомых, ни одно из которых не земное и не божественное, вырывается из отверстия в моем животе, суетясь и в панике, бросаясь и спотыкаясь друг о друга, карабкаясь по скелетной руке, которая насадила меня. Я наблюдаю, как они гноятся, казалось бы, бесконечный поток вредителей собирается и покрывает скелет, пока я не вижу ничего, кроме их темных панцирей и дергающихся челюстей, смутно принимающих очертания существа надо мной. Я чувствую, как другие ползают по моей спине, их крошечные лапки движутся с рвением и целеустремленностью. Они снуют под моей одеждой и по моему телу так, что вызывают панические подергивания мышц. Скелет наклоняется вперед, когда мое горло сдавливает присутствие десятков насекомых, отчаянно рвущихся вверх по моему пищеводу. Они давят на меня, пока моя спина повисает в воздухе, прямо над ямой, занявшей место улицы внизу. Я чувствую, как поднимается дыхание в моей груди, когда наши рты открываются, и мы говорим в унисон. «Прости». С последним выдохом они кладут другую ладонь мне на плечо. Это почти утешительно, почти успокаивающе, когда они отталкивают меня назад. Их рука плавно скользит от моего живота, покрытая жидкостью, которую я пролил для них. Я падаю, словно в замедленной съемке, с острого камня в темноту внизу. Ветер свистит мимо моей головы, капли крови падают вместе со мной, пока я смотрю, как их фигура меняется и удаляется. Их сменяет кто-то могущественный, окутанный своей таинственностью, с крыльями, огромными, как горизонт. Свет, словно сияющий из-за его головы, напоминает нимб, хотя, когда я смотрю, я не могу сдержать гримасу, исказившую мое лицо. Падая, я так отчетливо вспоминаю, как он сам поместил этот нимб туда. И я ненавижу его. Я презираю его. И я скучаю по тебе. И я люблю тебя. Я смотрю в окружающую меня тьму, её нависшее присутствие грозит поглотить меня целиком. Сквозь эту черноту я вижу что-то; что-то, что я потерял. Что-то, что по праву моё. Три зубца покоятся на ореоле, изумрудно-зелёные и светящиеся, как маяк в ночи. Эта корона зовёт меня; я должен подчиниться.

***

1x1x1x1 пробуждается с вздохом, перья взъерошиваются, когда их внезапно вырывают из сна кошмаром, который они едва могли вспомнить в тот момент. Они тяжело дышат, грудь вздымается с каждым вдохом, а глаза отчаянно мечутся по гладкому потолку. «Что это было– что-» Их живот сводит судорогой, и рука инстинктивно прижимается ко рту. Горло уже сжимается, сигнализируя о том, что грядет, когда 1x переворачивается в постели, едва различая обстановку в темноте своей комнаты. Они наклоняются через край матраса, рука шарит в поисках пластикового мусорного ведра, которое они оставили у кровати для таких моментов. Прошла неделя с тех пор, как они вернулись из больницы. Неделя ненасытного голода, преследующего каждую их мысль и движение, но они ничего не могли с этим поделать. 1x отчаянно пытались есть. Когда они не могли встать с постели, они умоляли Брайтайз принести им еду в комнату. Когда у них хватало сил поднять конечности и встать, они присоединялись к родителям в столовой, как можно тише съедая всё, что было приготовлено, а затем снова уединялись в своей спальне. Но это не имело значения. Что бы 1x ни съели, они всегда всё выплёвывали. Сначала они списывали это на восстановление после травм; врач ведь прописал им жидкую диету. Но даже тогда казалось, что их желудок абсолютно отказывается принимать что-либо. Жидкость, твёрдое, что угодно. Ужин, который 1x съели накануне вечером, не стал исключением. Губы дрожат, когда они хватаются за край мусорного бака дрожащими ладонями, локти трясутся, когда они наклоняются, жгучий жар заливает горло и выплескивается изо рта потоком, который невозможно сдержать. Вкус обжигающе сладкий и металлический; жидкость, которая хлынула по их телу и в бак, почти черного цвета. Затем внезапно 1x давится, что-то тугое и более плотное, чем их окроваванная рвота, внезапно застревает в горле. Ладони тянутся к шее, отчаянно сжимаясь, пока борющиеся вздохи воздуха пробиваются сквозь грудь, напрягаясь против закупорки. Они сутулятся над мусорным баком в отчаянии, пытаясь продержаться еще мгновение, прежде чем наконец выкашлять то, чем они давились, что-то скользкое и длинное, скатывающееся по языку и мимо зубов. 1x на мгновение переводит дух, грудь тяжело вздымается с каждым вдохом, пока они приходят в себя. Они стонут, прислонив лоб к краю мусорного бака и вытирая каплю слюны изо рта. Они хрипят. «Унгх… черт…» — Краткий всхлип. 1x опускает ладонь на живот, который недовольно урчит, тряся головой, пока дышит ртом. — «Только не снова… почему? Я просто хочу поесть…» — Еще один урчание, и они сдаются, откидываясь назад на изголовье кровати, держа мусорный бак между бедер. «Почему, по-че-му…» — стонет он, голос полон усталости и поражения, низкий и вялый из-за сухого горла. — «Почему я не могу есть?» — 1x подносит руки к щекам, грубо проводя ими по лицу и оттягивая мешки под глазами. Это были изнурительные несколько дней, и 1x готов был снова заснуть, когда внезапно почувствовал, как что-то сместилось внутри мусорного бака. Они замирают, несколько раз моргают, поднимая взгляд на бак перед собой. 1x ждет мгновение, думая, что это могло быть просто игрой их уставшего разума, пока это не повторится снова. «Ну и что теперь?» — прорычал 1x, приподнимаясь и заглядывая через край мусорного бака. Дно было покрыто черным от его рвоты, зрелище, от которого хотелось вырвать снова. Но среди этой слизи что-то шевелилось. Глаза 1x расширились при виде крошечного дергающегося тельца, слегка мерцающего в тусклом свете благодаря покрывающей его жидкости. 1x подавился, наблюдая, как десятки его крошечных конечностей бьются и скребутся по дну бака, его тонкое, сегментированное тело судорожно извивается и скручивается. Это выглядело чужеродно и сюрреалистично, и 1x потребовалось мгновение, чтобы осознать, что это многоножка. «Нет, я — все еще сплю. Я должен спать» — Его грудь сжалась. — «Не может быть, чтобы я только что выплюнул эту тварь-» Инстинктивно он потянулся к прикроватной тумбочке, ощупывая ее поверхность в поисках телефона. Ему нужно было написать Джону об этом- они должны- Но тумбочка оказалась пуста, резко напомнив ему, что он наказан и даже не может написать Джону, если бы захотел. 1x был уверен, что родители удалили его номер из телефона. Он застонал, сердце сжалось от тоски, когда он снова повернулся к мусорному баку на коленях, наблюдая, как многоножка внутри извивается и скользит по стенкам после каждой неудачной попытки сбежать. Это было отвратительно: тварь, покрытая кровью, беспомощно бьется, челюсти щелкают в воздухе и направлены на 1x, пока они смотрят друг на друга. «Фу» — 1x поморщился, осторожно встряхивая бак и наблюдая, как насекомое внутри копошится. На его лице появилась гримаса, и он долго и упорно размышлял, что делать. Он выплюнул жука. Одного, которого он не знал, что съел, или понятия не имел, как он попал в его желудок. Стоит ли звать родителей? Будут ли они знать, что делать? Чем больше он думал, тем больше 1x предполагал, что его отцы просто отвезут его обратно в больницу, а затем запрут в комнате еще на дольше. «Черт, нет» — сплюнул он, злобно глядя на многоножку, которая наконец перестала извиваться и свернулась в мусорном баке. 1x хотел оставить ее; он хотел поставить тварь обратно рядом с кроватью и уснуть, оставив утреннему себе разбираться с этим. Но также… Где-то в глубине сознания шевелилось чувство вины. Какой бы неестественной ни выглядела эта тварь, словно выползшая из Запретных земель, она, вероятно, была напугана. В какой-то момент она побывала в его желудке, а теперь оказалась в ловушке. Скорее всего, она понятия не имела, где находится и как сюда попала: в конце концов, это было просто животное. Как бы отвратительно это ни было, 1x подавил свою брезгливость. Не то чтобы в его кишках осталось что-то, что можно было бы выплюнуть, но желудок сводило от тошноты, когда он медленно опустил руку в мусорное ведро, протягивая ее к сколопендре. Почти мгновенно тварь вцепилась в него, ее крошечные лапки, как иголочки, впивались в кожу, пока она спиралью поднималась по руке, усики подрагивали, когда 1x осторожно поднимал ее из ведра. Ему удалось сохранить самообладание, повернув руку ладонью вверх, и он приготовился встать с кровати. Самое гуманное, что он мог сделать, — это выпустить малыша на волю, каким бы отвратительным и ужасающим ни было все в нем: лапки, челюсти, зубы и все остальное. Однако, когда 1x посмотрел в круглые, стеклянные глаза насекомого, а оно посмотрело в ответ, в его животе зародилось странное чувство. Тот голос, вечно ноющий где-то на задворках сознания, подкинул настолько извращенную и ужасающую мысль, что его лицо вытянулось от размышлений над ней. Его хватка на сколопендре усилилась, ее тело обвилось вокруг пальцев, слегка извиваясь от более сильного сжатия. Во рту 1x скопилась слюна, его нутро урчало от отчаянной потребности в пище. Эта мысль становилась все более и более заманчивой, пока рот 1x завис над извивающейся добычей в его руке. Беспомощная, запутанная, полностью в его власти. Она не служила никакой цели, кроме как доставить ему удовольствие. Похоже, она это знала, так как прекратила свои напрасные мольбы о свободе, успокоившись, когда 1x наклонился и нерешительно открыл рот. Сначала нерешительно, по крайней мере. Голова сколопендры скользнула мимо его губ, и он вздрогнул, почувствовав, как ее усики дергаются и хлещут по нёбу. Он сомкнул зубы вокруг нее, язык нежно направлял тварь обратно в горло, постепенно вырывая ее из цепкой хватки руки. Он слегка откинул голову назад, глаза почти затуманились в движении, когда он втянул жука, словно мокрую лапшу. Тот проскользнул без сопротивления, гладко опускаясь в глотку и желудок с едва заметным подергиванием. Еще одним глотком все исчезло, и он на мгновение задержал дыхание. Он посмотрел на мусорный бак перед собой, прежде чем осознать, что только что сделал. «Какого черта я это сделал?» – выдохнул он, прикрывая рот рукой. — «О боже… что… почему я это сделал?!» — Он задрожал, голос стал тихим шепотом, а взгляд метался от мусорного бака к рукам. Его замутило, глаза расширились, зрачки дрожали, и он всем сердцем молился, чтобы это был какой-то дурной сон; чтобы он не проснулся на самом деле и уж точно не съел только что выплюнутую многоножку. Что бы он не был настолько отчаянно, ненасытно голоден, что убедил себя, что так поступать нормально. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь его судорожным дыханием, которое так быстро наполняло и покидало легкие, что грудь начала болеть. Встряхнув головой, он взял бак, который держал на коленях, поспешно поставил его на пол и плотно укутался в одеяла и простыни. Это был сон. Чертов сон. И он устал; очень, очень устал. Он крепко зажмурил глаза, желая уснуть, зная, что в следующий раз, когда он проснется, у него не останется воспоминаний об этой ночи. По крайней мере, он на это надеялся. Утром он не блевал. Его желудок наконец успокоился.