Black Hair

Его взгляд, которым он меня одаривает, лишь усиливает мою ненависть. Как он смеет смотреть на меня так, будто это я виноват в наших проблемах. Нет, это его собственная вина. Это последствия, которые он должен понести. При всей своей гениальности и воображении, он поразительно туп, когда дело касается ответственности. Тем не менее, его испуганные губы тронула дрожащая улыбка, руки протянуты вперед. «П-привет, малыш…» Мой рот скривился в злобной гримасе, и я заговорил, не успев подумать. «Замолчи! Это единственное, на что ты способен!» С этими словами мечи в моих ладонях поднялись, и я бросился на него, вонзая клинки в его беззащитное тело. Я не помню, чтобы все происходило так. Я не помню, чтобы он просто стоял и принимал это. Кто-то другой должен быть здесь, но его нет. Кто-то должен был его спасти; я был уверен, что так и будет. Я бы никогда этого не сделал, если бы кто-то не подвел. — «Почему я это делаю?» Мое оружие без труда пронзает его плоть, разрывая жилет и рубашку, и с чистым "шинк" вонзается в кожу. Кровь аккуратно стекает по его груди, пока я прижимаюсь к нему, вонзая мечи все глубже и глубже, пока рукояти почти не сравняются с его грудью. Моя хватка не дрожит, но сердце уходит в пятки при виде красных пятен, внезапно появившихся на его одежде. Я издаю сдавленный вздох, пытаясь заставить себя остановиться, но не могу. Вместо этого мы с грохотом падаем на пол, и я оказываюсь сверху, вырывая мечи из его торса с мокрым хлюпаньем. Он смотрит на меня снизу вверх, глаза широко раскрыты от страха и боли, слезы текут по его лицу, и эта вина снова пронзает мое сердце. Я сгибаюсь над ним, стиснув зубы и снова отводя руки назад. «Нет- нет, не надо- пожалуйста!» — Мои отчаянные мольбы, мысли, напрасны, когда мои мечи снова вонзаются в него. Из его ослабевшего тела вырывается гортанный крик, дыхание становится прерывистым, судорожным, когда его руки хватаются за клинки, вонзившиеся в живот. «Папа- прости меня- я не знаю, что делаю» Его рот открывается и закрывается, как у рыбы, потрескавшиеся губы дрожат в сухом воздухе, когда он выдавливает слова. — «Сынок, пожалуйста…» «Сын?» Я кручу мечи, и он снова восклицает. — «Мне жаль, мне так, так жаль» — Сладкая красная жидкость, собирающаяся вокруг нас, дразнит меня, её металлический запах щиплет нос, обещая удовольствие и насыщение. Это обещание подавляет; у меня кружится голова, и слюна течёт при мысли о возможном. Я смотрю на точные раны, которые нанес, алые пятна показывают, где резать. Одним быстрым движением я разрезаю ему живот. Кожа и мышцы не оказывают сопротивления, охотно раздвигаясь, чтобы открыть сочные внутренности, сверкающие как драгоценности в тусклом свете. Я облизываю губы при виде этого, мои мысли пусты. Я бы не обратил на него внимания в его последние моменты, всё моё внимание было бы сосредоточено на пиршестве передо мной, если бы не… Его перчатая рука, внезапно ставшая уверенной, касается моей щеки. Проходит мгновение, и я делаю дрожащий вдох, поднимая взгляд на него и изучая его измождённое лицо. Выразительные скулы, выросшие усы и борода. Он выглядит гораздо старше, чем я помню; мудрее, добрее. Кажется, он понимает. Это только усугубляет ситуацию. Он понимает это только сейчас, после того как я причинил ему боль, позволив рукам говорить вместо слов. Мой разум в цепях, а сердце освобождено. Почему всё должно было дойти до этого? Почему он заставил меня сделать это? И почему я чувствую себя так плохо только после того, как это произошло? Может быть, я не думал, что дойду так далеко. Я предполагал, что в конце концов с ним всё будет в порядке. Он должен был быть в порядке. Но теперь мы здесь, и этот исход кажется таким же неизбежным, как и тот, который я предсказал, как будто оба должны были произойти. «Всё в порядке» — Его голос мягок, и я глотаю, когда его пальцы нежно распутывают мои спутанные чёрные волосы. — «Всё в порядке, дорогой, ты в порядке» Мечи, все еще крепко сжатые в моей руке, были испачканы им. Его кровью. Его любовью. «Пап… я…» — он заставляет меня замолчать, притягивает к себе и обнимает, словно я снова младенец. Он треплет меня по волосам, успокаивая своей нежностью, хоть и слабой. «Я знаю. Я не виню тебя», — шепчет он, целуя меня в щеку. — «Просто позволь мне позаботиться о тебе, в последний раз». С этими словами мои руки, внезапно почерневшие, как ночь, проскальзывают в разрыв его плоти. Он не вздрагивает, не морщится, не отстраняется. Он больше не боится. Он хотя бы немного этому научился. Мои когти и пальцы, пропитанные его внутренностями, ищут удобную точку. Сухожилие рвется под моим ногтем, и я гримасничаю, снова колеблясь, прежде чем он проводит нежной рукой по моей спине. Он улыбается, ласково и понимающе, и я продолжаю, пальцы смыкаются вокруг скользкой части его нижнего кишечника. Словно выдергивая шнур из розетки, я вырываю орган из его живота, где он раньше покоился среди прочих внутренностей. Он туго сидит, сопротивляясь моим рывкам, пока что-то не трескается, и он высвобождается в моих ладонях. Он шлепает, как длинная, толстая лапша, мокрая от артериальной и телесной жидкости, слабо пульсируя кровью, которая все еще течет по его телу. Мой рот открывается, приглашая внутренности со всей их грязью и пятнами, язык облизывает кишечник в тот момент, когда он проходит мимо моих губ. Он сладкий; горько-сладкий, как и должно быть, и мой ненасытный аппетит поглощает его мгновенно, моя челюсть смыкается вокруг его глянцевой, цилиндрической формы и всасывает его. Я не жую, просто глотаю, а он продолжает шептать мне слова утешения. Затем, в глубине моего разума возникает упрекающая мысль. Пропитанная ядом и гневом, он шипит: — «Почему я должен был причинить тебе боль, чтобы ты наконец понял мою нужду?» — Мое дыхание на мгновение прерывается, освобождая место для еще одного глотка его сиропообразных внутренностей. «Почему я должен был убить тебя…» — Слезы текут по моим щекам, и я плачу, едва заметно всхлипывая с каждым глотком. — «…чтобы ты понял, что так ты заботишься? Что так ты питаешь?» «Как долго ты бы стоял в стороне и наблюдал, лишь бы потом рыдать над последствиями? Как ты мог так поступать, жить в этом цикле, зная, что мог бы предотвратить это?» «Предотвратить меня?» Я задыхаюсь от этих мыслей, глаза широко раскрыты, пока он продолжает осторожно массировать мой скальп, проводя руками по голове и спине, пока я разрываю его. Я рву все, что он держал, все, что он любил во мне, и забираю это себе. Приторный вкус гораздо лучше, чем я могла себе представить, и пока мои острые зубы вгрызаются в слои мышц, разрывая их и проливая его алые чувства, я жажду большего. Но я не могу перестать плакать. Даже когда я забываю, почему чувствую вину, слезы не останавливаются. «Не чувствуй себя плохо», — уверяю я себя. — «Он этого заслуживает»

***

1x1x1x1 просыпается. Не резко, как в последние несколько ночей, хотя это не делает пробуждение менее неприятным. Они садятся со стоном и морщатся от внезапной боли во рту, чувствуя вкус крови, осознавая, что во сне жевали внутреннюю сторону щеки. «Ух…» — Они облизывают порез, морщась от жжения, и тонкая красная жидкость скапливается на деснах. Вкус сладкий, и этот привкус вызывает дрожь в животе у 1x. Снова голод. Они уже привыкли к этому. К чему они никак не могут привыкнуть, так это к обесцвечиванию кожи, которое теперь распространилось по предплечью. 1x не может отделаться от ощущения, что оно распространяется быстрее каждый раз, когда они обращают на него внимание, но это не главное. Черное обесцвечивание в темноте выглядело так, будто их руки исчезают. Будто они теряют себя ночи. Они протирают глаза, покрасневшие и болезненные от сухих слез, когда из горла вырывается еще один глухой стон. Язык, облизывающий кровь во рту, внезапно натыкается на что-то твердое и извивающееся. 1x давится от ощущения, наклоняется вперед, позволяя тому, что бы это ни было, выпасть изо рта на одеяло вместе с несколькими каплями крови. Они съеживаются при виде жирного, сочного жука, перевернувшегося на спину и пытающегося встать, стремясь уползти прочь. Его маленькие сегментированные лапки отчаянно бьют по воздуху над плоским брюшком, обнажая мягкую нижнюю сторону, пока он раскачивается из стороны в сторону, пытаясь перевернуться. — «Опять?» — стонет 1x, чувствуя тошноту при виде этой уродливой твари. — «Хоть на этот раз не сколопендра» Как и в прошлый раз, первая мысль — вынести его на улицу и забыть, но в тот момент, когда суетливые лапки жука цепляются за руку, 1x охватывает тошнотворная волна мыслей. Они задыхаются, губы кривятся от отвращения при одной мысли. В прошлый раз они подчинились без вопросов. В прошлый раз они были так голодны, что мысль о поедании сколопендры, которую они выплюнули, казалась им… нормальной. Но не сейчас. 1x качает головой, позволяя жуку лежать на ладони, и медленно встает с комфорта простыней. — «Ладно, странный кровавый жук. Ты пойдешь на улицу. Постарайся не заползти никому другому в рот, пока они спят. Тебе может повезти меньше» Они открывают окно спальни, поднимают его и прижимают ладонь к стеклу. Ночной ветерок ласково треплет их длинные волосы, и 1x делает глубокий вдох свежего воздуха, держа жука на вытянутой руке. — «Ладно. Ступай» — хрипло произносит он, наблюдая, как маленькие лапки жука шевелятся и постепенно разворачивают его так, чтобы он смотрел на них. 1x приподнимает бровь, уставившись в маленькие бусинки глаз жука. — «Что?» — бурчит он. — «На кого ты так уставился?» — Жук не отвечает, ведь он всего лишь насекомое. Вместо этого он взбирается по руке 1x, обратно внутрь, и до плеча. — «Эй-» 1x вздрагивает от ощущения крошечных лапок жука на своей коже. Он снова берет его в руку и выносит наружу. — «Можешь уходить. Я не хочу, чтобы ты был здесь» — Снова жук взбирается по руке, почти прижимаясь к шее. «Так, какого черта» — рычит 1x, сжимая жука чуть крепче в ладони и стряхивая его, снова вынося наружу. Он закрывает окно, отступая назад, пока жук порхает к стеклу. Он смотрит на него своими большими круглыми глазами, а 1x складывает руки на груди, дрожа. — «Ты не похож ни на одного из жуков, которых мы обычно видим здесь...» Его панцирь был жестким, покрытым мелкими черными шипами, торчащими под странными углами. Его рог, напоминающий рог жука-носорога, раздваивался на три разных острия, почти как трезубец. 1x не мог не задаться вопросом, что это за жук, хотя чем дольше он смотрел на него, разглядывая его чудовищные черты, тем больше ему казалось, что он выглядит демонически. «Странно» — бормочет он, протирая глаза, устало зевая. Он бросает на жука еще один взгляд, и его мысли неуловимо меняются. Каково было бы укусить этот панцирь? Был бы он твердым? Хрупким? Рассыпался бы он с приятным хрустом, как шоколадная конфета? Или был бы твердым, как камень, как леденец? А потом, преодолев его, были бы внутренности жука такими же сладкими, как кровь, которую 1x пробовал раньше? Глотая с трудом, они ощущали урчание в животе при одной мысли об этом. Съеденная ранее сороконожка помогла им продержаться день-другой, и, несмотря на то, что это существо было меньше, оно все равно было крупным, сочным и толстым. «Маняще» — поморщился 1х. — «Мне нужно перестать так думать, это нехорошо…» Еще один стон из их середины, и они всерьез начали рассматривать этот вариант. У них потекли слюнки, когда они посмотрели в окно, уставившись на жука, который ждал их, каким-то образом зная, о чем они думают. «Нет» Рука 1х протянулась, снова открывая окно и распахивая его. «Нет!» Они держали руку раскрытой, и жук, порхая, опустился, плавно приземлившись на их ладонь. «Стой! Нет!» Они двигались подсознательно, широко раскрыв челюсти и поднеся колючего, демонического жука к губам. «Нет, нет, подожди…» Хруст. «Тьфу, черт возьми»