Black Hair

Тихая ночь, нарушаемая лишь краткими перепалками троих взрослых, играющих в "Монополию". «Нет, разве нет хотя бы штрафа, раз он в тюрьме?» — спрашивает Брайтайз, неопределенно указывая на фишку Шедлетского на доске. — «Типа, я плачу только половину или что-то в этом роде?» «Нет, дорогая. Просто придется заплатить. Ты попала на его собственность» — отвечает Билдермен, лениво перебирая фальшивые бумажные деньги, которые он накопил, значительно опережая Шедлетского, который каким-то образом трижды угодил в тюрьму, и Брайтайз, которая была на грани банкротства. Брайтайз медленно и протяжно выдыхает, качая головой, перебирая имеющиеся у нее бумажные деньги. — «Тебе повезло, что мы женаты, иначе ты был бы так же поджарен, как курица, которую ты ешь» «Не сомневаюсь» — коротко и ясно отвечает Шедлетский, опрокидывая маленькую металлическую гоночную машинку, которую он выбрал в качестве своей фишки. Брайтайз передает деньги, затем откидывается на спинку стула, ее взгляд скользит по комнате, скучающий и незаинтересованный в игре, которую Билдермен определенно выиграет. Она останавливается, заметив закрытую дверь в спальню 1x1x1x1. Она задумчиво гудит. — «Разве 1x не хотели поиграть с нами?» — Билдермен пожимает плечами, поднимая свою фишку в виде цилиндра и продвигая ее на несколько клеток вперед. «Нет. Они даже не ответили на звонок» — отвечает он. — «Неудивительно. Думаю, они хотят побыть одни какое-то время» «Да, они все равно ненавидят эту игру» — вмешивается Шедлетский, и оба смотрят на него. Он все еще возится со своей маленькой гоночной машинкой, выражение его лица нечитаемо, кроме явного равнодушия. «Шед, это их любимая игра в настольные игры. Если бы они были здесь, они бы, вероятно, всех нас обыграли» «Ох» — Шедлетский пожимает плечами, на мгновение взглянув на Билдермена, а затем снова опуская взгляд на свою фишку. — «Хорошо, что их здесь нет. Проигрывать так легко звучит не очень весело» Брайтайз поджимает брови и строго складывает руки на груди. — «Джон Шедлетский. Как ты можешь такое говорить?» «Что?» — Шедлетский снова пожимает плечами. — «Я прав, да? Не весело играть, когда кто-то просто выигрывает» «Говорить, что ты счастлив, что твоего ребенка нет здесь, ужасно. Я не могу в это поверить» — Брайтайз фыркает, поворачиваясь к Билдермену в поисках поддержки. — «Скажи ему, пожалуйста» — Билдермен немного сжимается, оглядываясь между двумя остальными, пока тихо кладет свою стопку фальшивых денег. «Ну- э» — он вздыхает. — «Шед, когда вы в последний раз общались с 1x?» «Не знаю» «Шедлетский, я не шучу. Когда это было?» Шедлетский снова просто пожимает плечами, получая резкий взгляд от своей супруги. — «Ты не говорил с ними в больнице, а теперь уклоняешься от ответа. Ты вообще разговаривал с ними с тех пор, как мы вернулись домой?» — требует Брайтайз. «Это так важно?» — Тон Шедлетского безразличен, и это утверждение едва ли можно назвать вопросом, его брови нахмурены, когда он избегает взгляда жены. Брайтайз на мгновение остается с открытым ртом, прежде чем резко выдохнуть через нос и внезапно встать. Она берет маленькую кошачью фишку, с которой играла, и бросает её в открытую коробку с Монополией. «Я просто не могу иногда в это поверить» — бормочет она. — «Я больше не играю. У меня свидание с душем» Брайтайз, едва сдерживая недовольство, молча ушла от мужчин и направилась в их спальню. Она остановилась у двери комнаты 1x, задумчиво взглянув на нее. Ей хотелось постучать, спросить, как у них дела и не нужно ли им чего-нибудь, но она удержалась. Брайтайз нахмурилась и осторожно приложила ухо к двери, прислушиваясь к малейшим звукам. Тишина. Наверное, они спят. Она выдохнула, решив проверить их утром. Билдермен слушал удаляющиеся шаги Брайтайз, а затем звук открывающейся и закрывающейся двери спальни. Он тихо присвистнул и повернулся к Шедлетскому, который тем временем занялся тем, что заставлял неиспользуемые металлические жетоны "целоваться". Билдермен нахмурился. — «Ты же знаешь, что будешь спать на диване, верно?» «Мм» — Снова ответ Шедлетского был тусклым и сухим, с оттенком безразличия и обиды, пока Билдермен наклонялся к столу. Он внимательно разглядывал более низкого мужчину, прищурившись с любопытством и задумчивостью, изучая каждую из его округлых черт. То, как он держался, как дышал. Он был таким с тех пор, как поссорился с 1x перед Хэллоуином, и, кажется, симптомы только усилились. Отстраненный, апатичный, даже грубый. Не то чтобы Шедлетский раньше не был груб, но это была скорее игривая грубость. Эта же казалась гораздо более недружелюбной. «Дорогой, я знаю, ты очень обижен на то, что произошло на Хэллоуин и в больнице, но ты ведь даже не поговорил с ними с тех пор, как мы вернулись?» — спросил Билдермен. — «Они ведь скучают по тебе! Ты не хочешь пойти и проведать их?» «У них все в порядке» — ответил Шедлетский, молча складывая доску "Монополии", даже не спросив, закончил ли Билдермен играть. Оба знали, что закончили. Билдермен наблюдал, как Шедлетский убирает игру, складывая коробку после того, как очистил стол от жетонов, фишек и бумажных денег. «Как, черт возьми, ты в этом так уверен? Ты же полторы недели с ними не разговаривал, знаешь ли?» — Он сложил руки на груди и откинулся на спинку стула. Шедлетский даже не удосужился посмотреть на него. «Я не думаю, что мой разговор с ними заставит их почувствовать себя лучше» «И что же заставляет тебя так говорить?» — На вопрос Билдермена Шедлетский замялся, слегка съежившись на стуле и плотно прижав руки к груди. Он переводил взгляд с Билдермена на стол, на пол, резко выдохнул через нос и, наконец, отвернулся. Плечи Билдермена опустились, он откинулся назад с усталым выражением в глазах. — «Шед, я полагаю, эти предчувствия о прошлом и будущем тебя напугали. Черт возьми, они и меня тоже трясут, но ты не можешь позволить им испортить твою связь с твоим ребенком. Они нуждаются в тебе, Шед, особенно пока они еще выздоравливают» Взгляд Шедлетского немного смягчился, его напряженная поза расслабилась, когда он воспринял слова Билдермена. Билдермен протянул к нему руку, осторожно взяв его ладонь в свою перчаточную. — «Они, наверное, уже думают, что ты их ненавидишь» На лице Шедлетского появилось выражение смирения, когда он резко встал, стул под ним с оглушительным скрежетом отодвинулся. Брови Билдермена приподнялись, он наблюдал, как тот повернулся и коротко вышел из столовой в коридор, с какой-то пружинистостью в шаге направляясь к двери 1x. Билдермен не мог не усмехнуться при виде этого, ласково напевая, пока заканчивал уборку стола в столовой. Он всегда знал, какие кнопки нажать, чтобы побудить Шеда к действию, даже если это было немного подло. Это он и назвал бы "жесткой любовью".

***

Он совершал ошибку, будучи таким отстраненным. Он поклялся себе, что больше никогда так не поступит, никогда больше не будет так относиться к 1x. Но вот он здесь, избегает их как чумы, и ради чего? Из-за странного ощущения? Из-за назойливого голоса в голове, что что-то может пойти не так? Билдермен был прав; он придавал этому большее значение, чем следовало. Шедлетский даже не задумывался о том, как его поведение может на них повлиять, особенно сейчас. «Я, кажется, слишком много думал в последнее время, да?» — Эта мысль сводит его с ума. Он считает почти лицемерным, как быстро он готов защищать своего ребенка, но при этом оставляет его запертым в комнате, даже не поздоровавшись. Он был так уверен, что что-то может пойти не так, что так и случилось. Он отдалился. Снова. И он точно знает, что произошло между ним и 1x в прошлый раз, когда он так поступил. Шедлецкий подходит к двери спальни 1x, поднимает кулак с уверенностью, которая рассеивается в тот момент, когда он собирается постучать. Что он скажет? — «Привет, малыш, как дела? Извини, что не разговаривали неделю, я намеренно тебя избегал» — Прямолинейно, но правдиво. Тем не менее, он не мог этого сказать. Ему нужно было быть честным. Ему нужно было извиниться. Впервые за долгое время это его беспокоит. Итак, он пробует снова. Он поднимает кулак к двери, костяшки пальцев едва касаются тонко окрашенного дерева, ожидая, ожидая… Он выдыхает, делает еще один вдох… Ему просто нужно постучать. Просто сделать это. Ему даже не обязательно заходить; Шедлецкий мог бы просто спросить, как дела у 1x, и этого было бы достаточно. Но все же он колеблется. Он задерживается на мысли, что что-то может быть не так, и, отступив от двери, почти убеждает себя, что так оно и есть. Тьма, просачивающаяся с другой стороны, отсутствие света, пробивающегося сквозь щель под дверью, скрывает зловещее присутствие — атмосферу неопределенности и неизвестности, маскирующую что-то поистине злобное. Инстинкты Шедлецкого кричат ему, чтобы он пересмотрел этот курс действий. Но ведь нет причин для этого, верно? Все в порядке. Просто постучи. И он делает это, наконец. Он протягивает руку и стучит костяшками пальцев по двери, слушая, как звук эхом разносится по комнате. Слышится шорох чего-то: простыни? Вероятно, хотя никакого голоса не сопровождает этот тихий звук. Шедлецкий глотает. «П-привет, малыш» — Он проклинает себя за то, что заикается. — «Как ты там… внутри?» Отсутствие ответа еще больше повергает Шедлетский в смятение. Его брови сходятся в напряженной тревоге. Ему отчаянно хочется просто развернуться и пойти спать, но он не может. Они должны знать, что он не ненавидит их. Должны. «Я просто, э-э, хотел узнать, как ты. Знаю, прошло немало времени с тех пор, как мы разговаривали, и я просто хотел...» — Шедлетский морщится, губы кривятся от отвращения к самому себе. — «Извиниться. За... что не пришел поговорить раньше. Я был отвлечен кое-какими делами» Тишина. От нее тошнит. «Эй, 1x? Я знаю, ты там...» — Голос Шедлетского звучит немного строже, чем он намеревался, и он старается смягчить его, чтобы остальные слова не казались такими снисходительными. — «Я просто хотел бы немного поговорить с тобой. Узнать, как дела, и все такое» Очередной тихий шорох нарушает тишину, движение одеял, за которым следует глухой удар ног о ковровое покрытие. Шаги тяжело ступают по комнате за дверью, и Шедлетский отступает на шаг, ожидая, что дверь распахнется, но этого не происходит. Шаги останавливаются прямо за дверью, и дверная ручка дребезжит, как будто ее держат в дрожащей, дергающейся ладони. Но дверь не открывается. «Малыш?» «...Я сейчас не в настроении разговаривать.» Голос, донесшийся до ушей Шедлетского, заставляет его переспросить. Он прислушивается. — «У тебя что, лягушка в горле? Ты звучишь как-то... хрипло и низко...» — Это резко контрастирует со сладким птичьим пением голоса, который обычно бывает у 1x, Шедлетский почти уверен, что это кто-то совсем другой. «Я в порядке» — голос почти срывается. — «Я просто пытаюсь уснуть, так что…» «Да, конечно» — быстро отвечает Шедлетский, переминаясь с ноги на ногу и прикусив губу. Никакие слова не приходят на ум, ничего, кроме того, что он уже сказал. — «Я просто хочу наверстать упущенное. Потому что… ну, ты знаешь. Я скучаю по тебе» — Он поморщился от неестественности своего тона, уверенный, что 1x не оценит такой откровенно неискренней фразы. «Я… я знаю» — заикаясь, отвечает тот. — «Может быть, завтра» «Малыш» — прерывает Шедлетский и слышит дрожащий, тяжелый вздох за дверью. — «Я буду краток» «Пожалуйста» — В голосе промелькнула нотка благодарности. Шедлетский был признателен, чувствуя, как в груди нарастает уверенность, даже несмотря на то, что ненавидел то, что должно было последовать. «Мне жаль. Искренне» — начал он. — «У меня было много дел после твоего маленького происшествия, и, признаюсь, ты отошел на второй план, и это было неправильно» — Шедлетский выпрямился, подойдя чуть ближе к двери. — «Я просто хочу, чтобы ты знал, что это никак не связано с тобой» — Его дыхание перехватило. — «Ты — свет моей жизни. Я серьезно не знаю, где бы я был, если бы тебя не было. Думаю, мысль о том, что с тобой может случиться что-то плохое, действительно сильно меня терзала, и я решил, что лучшее, что я могу сделать для нас обоих, — это немного дистанцироваться. Чтобы я не сказал или не сделал ничего, что могло бы усугубить ситуацию» 1x не ответил, и горло Шедлетского сжалось от желания сказать больше. — «И я сожалею о нашей ссоре. Перед Хэллоуином, я имею в виду. Я сказал кое-что, о чем сожалею, и хочу, чтобы ты знал, что я не имел этого в виду. Ни в малейшей степени» За дверью послышался еще один шорох; глухой стук чего-то, что опустилось на пол, скрип двери под давлением. Шедлетский мгновенно понял, сел и тоже прислонился к двери. Он почти чувствовал их тепло; присутствие его дорогого птенца, скрытого из виду. «Я…» — 1x сделал неуверенный вдох. — «Я тоже сожалею» Они больше ничего не говорят, но тон их стал гораздо менее оборонительным, и Шедлетский чувствует, что за этими простыми словами скрывается целая гора сожалений. Им так много хочется извиниться. Шедлетскому не нужно знать за что; он все понимает. В этот момент он чувствует себя легче. Ему кажется, что тревоги и страхи, которые тяготили его последние несколько недель, были совершенно незначительными. Он здесь, со своим ребенком; больше ничего и не нужно. Уголки его губ тронула улыбка. «Эй, угадай что» 1x издает тихий звук замешательства, гудение и вздох, переваривая слова Шедлетского. — «...что?» «Куриная попа» — Шедлетский хихикает; это самый простой трюк. 1x попадается на него с самого детства. Они выдыхают, прежде чем Шед слышит их фырканье за дверью. «Уф, черт. Как ты всегда меня проводишь с этой ерундой...» «Следи за языком». «Мне 19, а ты не молодой папаша» «Да, знаю» — Шедлетский усмехается, и 1x присоединяется к нему в тихом смехе. Это короткий момент, но он наполнен таким теплом, что Шед даже не помнит, о чем беспокоился раньше. Все было хорошо в мире. Он встает, отряхивается и поворачивается к двери. — «Эй, может, обнимешь своего старого доброго папочку перед сном, а?» — предлагает он. Наступает момент колебания, прежде чем Шедлетский слышит задумчивое гудение от своего ребенка. «Ладно» В тот миг, хоть и короткий, казалось, прошла целая вечность. Дверь распахнулась, и Шедлетский не увидел 1x1x1x1. Его взору предстало лицо духа. Того, кто давно умер. Того, кого он убил. Фигура, возвышающаяся и окутанная тьмой, источающая смрад конца света. Два меча в руках, длинный плащ развевается за спиной, а черные волосы дико треплются на ветру Высот. Их битва длилась дни и ночи, и он помнил каждую из них. Они врезались в его память, как и его противник. Но он моргает, и их нет. Тем не менее, человек, стоящий в дверном проеме детской комнаты — это не 1x. Он выше, чем тот. Его шелковистые белые волосы длиннее, ниспадают ниже плеч и покоятся чуть выше груди. Глаза его мерцают живой, осязаемой и яростной силой, красные, как пылающий ад и ненависть тысячи мужчин. Его кожа, там, где она бледная, испещрена черными, искаженными венами, словно сама кровь его отравлена каким-то отвратительным, бездонным присутствием. Одежда, слишком тесная для его возвышающейся фигуры, едва скрывает худощавые конечности, дрожащие и переходящие от белого к черному. Единственное, что его сбивает с толку — это пустота на вершине его головы; место, где, как он знает, что-то должно быть. Это не его ребенок. Глаза Шедлетского потемнели, тело напряглось, готовое к бою, пока монстр перед ним смотрел в ответ. Глаза чудовища расширились, оценивая его облик, словно они не ожидали увидеть его здесь. Губы дрогнули, руки поднялись перед ним. Шедлетский шевельнулся, подавшись вперед, и существо отшатнулось. Его рука метнулась вперед, и Шедлетский был уверен, что сейчас на него нападут. Не проблема. Ему даже не нужен меч, чтобы покончить с этим; чтобы убить эту пародию на образ его ребенка. Но ладонь сомкнулась на дверной ручке, и Шедлетский моргнул, когда дверь с грохотом захлопнулась прямо перед его носом. Тишина снова окутала его, когда он остался один в коридоре. Выражение его лица стало безразличным, пустым и почти безжизненным, когда он обдумывал все, что только что видел. Была ли это галлюцинация? Обман его больного разума? И почему… Почему они смотрели на него с ужасом?