Молитвы Ему

Не прошу милости — прошу правды.

Те, кто говорил Твоим именем, творили мерзость,

и кровь невинных лежит на их руках.

Я иду не против Тебя — я иду против тех, кто предал Тебя.

И да будет свершено правосудие: будут мною изувечены они.

Дабы поняли они, что душу свою они грехом омыли.

***

Лоргон размыкает ладони медленно, заканчивая молитву Ему. Он толкает от себя окровавленное тело бывшего священника — тот валится на бок, ударяется о каменный пол с глухим звуком. Стены усыпаны священными символами: молитвенные ленты, иконы, свитки — всё нетронуто, ни единого разрыва или капли крови, хотя вокруг разлита кровь тех, кто прикрывался ими, как щитом. А над самим воином Божьим возвышался величественный крест. Под ногами звенели церковные плиты, когда он подходит к кресту; кровь под его сапогами кажется темнее самой тьмы за окнами святилища. Воин склоняет голову и прислушивается. Тишина. — Это место Он покинул, — произносит Лоргон глухо. — Их надо сжечь. Тишина тянется, обволакивает. Затем Айвен, стоя у входа, отвечает — устало: — Лоргон. Тела сжигать нельзя. Они тоже рождены на земле Его. Лоргон медленно поворачивает голову к капитану. Пальцы его сжимаются в кулак. Он хочет перечить. Хочет кричать, что виновные не стоят даже пепла. Что земля Его не должна принимать их, как принимала детей, что погибли от рук этой погани, но молчит, вздыхает и склоняет голову в знак смирения. Лоргон остаётся в склонённом положении ещё пару мгновений — будто собирает себя обратно по частям, затем выпрямляется. Айвен делает шаг внутрь храма. Тишина вокруг давит — Его шаги не такие уверенные, как раньше. Он подходит ближе, взгляд скользит по телам, по символам, по распятию. — Мы… — Айвен выдыхает, голос хриплый, словно горло перетянуто железной проволокой. — Мы похороним их. По-человечески… как положено. Лоргон не двигается. — Даже их? — уточняет он так, будто надеется услышать иной ответ. — Даже их, — глухо повторяет Айвен, не поднимая взгляда. Он проводит рукой по лицу, стирая липкую дорожку крови — чужой или своей, он уже не различает. Айвен стоит неподвижно, как статуя, но внутри него всё трещит. Его дыхание выровнялось, но в глазах нет света — только тусклый отблеск свечей, которого едва хватает, чтобы различить очертания лиц мёртвых. Лоргон смотрит на него долго, слишком долго. Его плечи подрагивают — не от страха, от ярости, которая ищет выхода. Но приказ дан. И приказ этот — закон. Он проходит мимо капитана медленно, аккуратно, словно боится потревожить Айвена. — Я соберу людей, — говорит он тихо, почти шёпотом, сжимая плечо Веллера. — Начнём похороны до рассвета. — Хорошо, — отвечает он едва слышно. Лоргон вздыхает, но не уходит. Сейчас он не заместитель капитана — он друг. Тот самый, который видел, как Айвен когда-то смеялся вместе с малышами, как учил их держать нож, как носил их на плечах. Как клялся, что никто никогда не причинит им вреда. И вот их — двадцать. Из ста. — Не сейчас. Уходи. — Айвен не приказывает, просто просит, желая остаться одному. Лоргон понимает. И молча делает шаг назад, поворачивается к выходу. Но прежде чем уйти, он всё же говорит — тихо, ровно: — Я с тобой. Даже если мир сгорит. Айвен не отвечает. Он стоит под крестом, среди мёртвых, в храме, который стал кладбищем веры. Он поднимает голову — смотрит на распятие. И впервые за долгие годы молит не о силе. А о том, чтобы не сломаться окончательно.