Молитвы Ему

В келье царил густой, обволакивающий полумрак, совсем не похожий на ночную тьму дорог: он был соткан из церковных тайн, ровный и глубокий, исходящий от оплывающих свечей, пряного ладана и древнего камня, впитавшего молитвы глубже любой ткани. На стене темнел простой крест, а у изголовья ютилось маленькое зеркальце в деревянной оправе, и над ним трепетал огонек лампады, словно живое сердце света, оставленное здесь на страже их измученных душ. Айвен сидел на самом краю узкой постели, избегая прислоняться спиной к стене, кожа на лбу болезненно стягивалась, и под повязкой пылало все так же нестерпимо, как и все эти долгие дни, но теперь это жжение приобрело иной оттенок: в нем сквозь муку пробивалась странная тяжесть, словно раскаленная печать, выжигающая его душу. Лоргон стоял поодаль, вблизи зеркальца. На нем было простое церковное облачение, непомерно большое для его хрупких плеч, отчего он казался еще меньше, чем был на самом деле. Руки его едва заметно дрожали, но не от холода, а от усилия, с которым он сдерживал себя, чтобы не выплеснуть наружу тот отчаянный крик, что клокотал у него в груди, готовый разорвать его изнутри. Он несмело наклонился к зеркалу, вглядываясь в свое отражение, потом перевел взгляд на Айвена и заговорил первым, хрипло. — Айвен… — прошептал он тихо. — Посмотри… Он… светится. Айвен медленно поднял взгляд. Его глаза были ещё более красными чем обычно, от слёз и боли, но в самом их дне, сквозь пелену отчаяния, уже пробивалось осознание, что это происходит наяву. Он поднялся на нетвердые ноги и приблизился, ступая осторожно, словно боялся резким движением разбередить незаживающую рану. Лоргон чуть отступил, уступая ему место, и Айвен склонился над зеркальцем. На лбу, под тонкой полоской еще кровоточащего шрама, ровно сиял свет — не яркий, но глубокий, проникающий, словно огонь был сокрыт под кожей, но все равно пробивался наружу, ибо ему было дозволено. Айвен осторожно коснулся своего лба кончиками пальцев, а затем выдохнул, едва слышно. — Вижу… — произнес он глухо, как будто слова давались ему с трудом. — У меня тоже… Лоргон не отрываясь смотрел на него, боясь даже моргнуть. Он словно ждал, что Айвен вдруг рассмеется, скажет, что это просто бред, галлюцинации, что это не знак, а всего лишь странная игра света от лампады. Но Айвен не смеялся. Он застыл рядом, глядя в свое отражение так, словно увидел в нем не самого себя, а смертный приговор. И тогда Лоргон, не выдержав, сделал шаг вперед. Медленно, с благоговением, как поднимают ладонь к святыне, он коснулся шрама на лбу Айвена невесомым прикосновением. Пальцы его дрогнули, словно он боялся причинить ему новую боль, хотя боль и так не покидала их ни на миг. Лоргон слабо кивнул, словно подтверждая самому себе то, во что еще не мог до конца поверить. — Я… я правда боялся, что мне показалось… Айвен, — прошептал он чуть слышно. — Боялся, что Высший не примет меня… Он опустил руку, словно она вдруг стала непомерно тяжелой. Четыре дня и четыре ночи они провели в бреду, в лихорадке, в мучительной боли, которая то накрывала их с головой, то отступала на короткий миг, чтобы затем с новой силой рвать кожу и кости. Их поддерживали лишь вода и тихие молитвы, и каждый раз, когда Айвен проваливался в беспамятство, ему мерещилось зловещее пламя, выжигающее знак прямо у него на лбу. Лоргону снилось то же самое, но во сне пламя обращалось ледяным холодом, и он стоял в полном одиночестве перед алтарём. А теперь они стояли здесь. Живые. Измученные. В грубом церковном одеянии, пропахшем воском и пряными травами. И вглядывались в свет, который навсегда запечатлелся на их коже. Айвен медленно повернул голову и посмотрел на Лоргона. В его взгляде не было и тени насмешки. Там было что-то иное: странная, почти сердитая нежность. — Ты сам себя накрутил, — тихо проговорил Айвен, стараясь придать голосу твердость, которая едва пробивалась сквозь пелену лихорадки. — Потому и мучился дольше, дурень. Лоргон дернул плечом, словно собираясь возмутиться, однако возмущение не нашло в себе сил. Он только нахмурился, и в этом хмуром детском лице было столько неподдельного облегчения, что оно совсем не выглядело грозно. — Я ничего не накручивал, — пробормотал он, отводя взгляд. — Я просто… знал, что со мной что-то не так. Айвен снова перевел взгляд на светящийся шрам у себя на лбу, а затем снова посмотрел на Лоргона, стараясь понять, что творится в его душе. — С тобой что-то не так, потому что ты упрямый, — сказал он. — Ты все терпишь в себе, а потом притворяешься, что все в порядке. Лоргон открыл рот, чтобы огрызнуться, но слова застряли у него в горле. Он вдруг понял, что сейчас Айвен говорит с ним как такой же мальчишка, которому тоже было невыносимо страшно, но который все равно оставался рядом, поддерживая его, а не упрекал. Лоргон снова посмотрел на свое отражение в зеркале. Свет ровно сиял на его лбу. Он не исчезал. Он не мерцал, словно насмехаясь над его надеждами. И от этого ему вдруг стало так тяжело и невыносимо внутри, что он не знал, куда деть свои руки. — Значит… — прошептал он тихо, словно боялся нарушить священную тишину. — Значит… нас приняли. Айвен не ответил сразу. Он стоял и смотрел на этот светящийся знак так, словно видел в нем не награду, а тяжкое бремя ответственности. Потом он все-таки кивнул, почти незаметно. — Приняли, — сказал он с тяжким вздохом. — Теперь уже никуда нам не деться. Лоргон слабо усмехнулся, и эта усмешка была совсем детской, кривой и слабой, но зато самой искренней, какую только можно было себе представить. Айвен посмотрел на него и вдруг произнес, словно между делом, но голос его надломился на одном-единственном слове, которое выдало все его чувства. — Я думал, что ты умрёшь. Лоргон замер, словно его ударили в самое сердце. Он никак не ожидал услышать такое. Никогда от Айвена. Тем более вслух. Он быстро моргнул, стараясь показать, что не расслышал этих слов, и грубо буркнул в ответ, спасаясь за привычной маской: — Дурак. Я сильнее тебя. Айвен лишь фыркнул, почти улыбнулся, хотя губы у него были сухими и потрескавшимися. — Ага. Сильнее. Поэтому и валялся без сил, как мешок, и бредил, что тебя зовут обратно. Лоргон хотел толкнуть его в плечо, шутливо, но рука его так и не поднялась. Он просто стоял рядом, и ему вдруг стало неловко от того, что Айвен видел его таким слабым и беззащитным. Он отвернулся к стене, делая вид, что разглядывает трещину на древнем камне, и тихо, быстро, чуть шепотом произнес: — Я… Я боялся, что меня не примут. Я боялся, что я какой-то… неправильный. Айвен долго, внимательно смотрел на него, а затем шагнул ближе и толкнул его плечом — не грубо. — Неправильный, — повторил он в ответ. — Да ты просто Лоргон. И этого оказалось достаточно для Высшего. Лоргон судорожно вздохнул. На глазах у него не было слез. Он не плакал. Он вообще не умел показывать свои слезы кому бы то ни было, те четыре дня не считаются, да. Айвен снова коротко фыркнул, и в этом было больше жизни, чем во всех молитвах, произнесенных ими за эти бесконечные дни. — Да я и не умный, — ответил он. — Я просто… живой. Лоргон взглянул на отражение Айвена, на свет, мерцающий на его лбу, а затем на собственный свет. И впервые за эти долгие дни и мучительные ночи ему стало не так страшно. Свеча над зеркалом дрожала, отбрасывая причудливые тени. Лампада тихо и умиротворенно потрескивала. Древний камень вокруг хранил молчание, словно оберегая тишину их душ. А двое совсем юных мальчишек стояли рядом и еще не знали, что ждет их впереди: долгие годы мучительного пути, кровопролитная война, нерушимые клятвы и крест, который однажды станет для них не просветляющей надеждой, а непосильным бременем. Но пока что это был только светящийся знак.