Молитвы Ему

Береговое селение перестало быть селением. Клубы дыма, выбитые двери, чужие следы, накладывающиеся друг на друга, не успевая остыть. У самой воды – изорванные сети, перевернутые лодки, мокрые доски, брошенные тюки. Монотонный плеск волн казался насмешкой. Крестоносцы перли клином — озверелой толпой, ведомой одной лишь мыслью. Запах гари смешался с запахом голода. Провиант давно вышел, обозы сгорели, кони пали, дорога вытянула из людей последние силы. Жрецы не давали отступить, удерживая паству обещаниями и животным страхом. И тогда в Ордене случилось нечто гнусное. Не “ритуал”. Просто голод, превративший людей в зверей, и слова, выдуманные, чтобы хоть как-то это оправдать. Кто-то назвал плоть врага “очищением”, кто-то – способом не оставить следов, кто-то прошептал, что "нечистое должно обратиться в прах". Это не сделало их сильнее. Это сделало их больными ублюдками. И именно в такой мясорубке Меррор встретил третьего брата. Тот шел в самой гуще. Он был одним из тех крестоносцев, после которых остаётся выжженная земля. Не благодаря героизму, а благодаря силе, выжигающей в людях остатки разума. Меррор не выискивал его. Он держал свой фланг, удерживал береговую линию, и его воины рубились так же – сухо, яростно. Но третий брат выцепил его взглядом и пошел на него, исполняя волю небес. Схватка вспыхнула мгновенно. Без криков и бравады. С удара, чуть не сломавшего плечо. С толчка, от которого в воздух взлетел песок. С короткого рывка, пытавшегося затащить в ледяную воду. Третий брат давил грубой силой и яростью берсерка. Бил наотмашь, шел до конца. Меррор уходил в сторону, менял стойку, сокращал дистанцию, заставляя громилу тратить энергию впустую. Они переместились ближе к лодкам. Под ногами – скользко, доски ходили ходуном, сеть липла к сапогам. Вокруг гремела битва, крестоносцы наседали числом, эльхи держались из последних сил, огонь пожирал крыши, кто-то падал рядом, кто-то поднимался, чтобы тут же снова рухнуть. Третий брат почти сломил Меррора. Казалось, старейшина не успевает. Лезвие опасно близко, пути к отступлению отрезаны. И вот тут бой стал грязным. Сбоку, из клубов дыма, вынырнули двое эльхийских охотников. Они накинули сеть. Тяжелую, с грузилами. Она опутала ноги третьего брата, лишив его равновесия. Он рванулся, пытаясь освободиться, и силой почти вырвал себя из ловушки, почти вытащил ногу… Этого “почти” не хватило. Меррор ударил коротко и жестко.. Третий брат пошатнулся. Еще шаг - и доска под ним ушла в сторону. Еще мгновение - и волна лишила его опоры. Он рухнул на на камень, с хлюпающим звуком, обдав всё вокруг брызгами и песком. Не умер сразу – бойцы такого уровня редко гибнут от одного удара головой. Он попытался подняться, рука дрогнула, тело отчаянно цеплялось за жизнь. Меррор не стал медлить. Он добил его быстро, боясь, что тот поднимется. Третий брат остался лежать на берегу. Поваленный. Тяжелый. Неподвижный. И в тот же миг воздух словно загустел. К воде приближались двое. Айвен влетел в полосу дыма, словно его швырнули туда силой гнева. Увидел тело – и что-то внутри него оборвалось. Вся осторожность исчезла. Осталось только отчаянное желание “успеть”. Лоргон шел следом, и его тяжелый шаг говорил громче любого крика. Меррор понял всё сразу. Он успел заметить Айвена. Успел увидеть Лоргона. Успел осознать, что через пару мгновений его просто не станет. Он не стал дожидаться. Резко отступил в дым, к лодкам, к своим людям. Один из охотников схватил его за рукав и потащил за собой, второй прикрыл щитом, третий швырнул в сторону преследователей горсть соли и мокрой золы, чтобы ослепить и сбить их с толку. Меррор исчез. Айвен кинулся туда, где секунду назад стоял будущий старейшина, и рубанул по пустоте. Развернулся, хотел броситься в погоню, но взгляд снова упал на тело третьего брата – и это стало ударом под дых. Айвен опустился рядом, проверил пульс, дернул перчатку, сорвал ремень, прижал руку к груди павшего, словно мог удержать ускользающую жизнь. Лоргон застыл над ними. Не присел. Стоял и прожигал взглядом дым, туда, где скрылся Меррор. Живот сводило от неутолимой жажды мести. Руки сжимались в кулаки до боли, ногти впивались в ладони. Айвен поднял голову. И снова опустился к телу, и тогда его накрыло по-настоящему. Не слёзы, не крик. Судорога в груди, дрожь, которая прошла по позвоночнику, по рукам, по пальцам. Он вцепился в чужую ткань, в ремни, в плащ, в любую материю, лишь бы держаться за что-то, что ещё живёт и имеет форму. Мир вокруг стал обрывочным, будто его разрезали на куски. Реальность отказывалась приниматься. Руки работали механически. Айвен проверил дыхание, сорвал ремень, прижал ладонь туда, где ещё держалось тепло, и на миг ему показалось, что можно удержать жизнь. Это была не мысль. Это было отчаяние. Он смотрел на тело, и оно оставалось чужим и своим одновременно. Рядом лежал тот, кто всегда был “встанет”, “дотянет”, “переживёт”. Такие люди в голове живут отдельно от смерти. Им не разрешают падать. Им оставляют право стареть, ворчать, жить наперекор времени, уйти по-человечески, а не в песок, под чужой удар, под чью-то подлость. С того дня дождь стал проклятием земли.