Молитвы Ему

Ворота зала сомкнулись, оставив в тишине лишь треск поленьев в очаге. Воздух, густой от запаха воска и старого дерева, казался теперь тяжелее свинца. Айвен стоял неподвижно, его спина — прямая линия, вырезанная из решимости. Лоргон же дышал, как загнанный зверь, сжимая и разжимая кулаки; каждый мускул на его лице был напряжён струной, готовой лопнуть от ненависти. Они ждали. Шаги вернулись не скоро. Когда дверь наконец отворилась, Меррор вошёл иным. Не изменившимся внешне — всё тот же сухой стан, тот же пронзительный взгляд. Но в глазах его поселилась тихая, бездонная усталость, знакомая тем, кто только что взвесил на весах судьбу и нашёл их неумолимыми. Он не сел в своё кресло. Остановился посередине зала, лицом к пламени, будто ища в нём последнего ответа. — Я видел, — произнёс он, и голос его был лишён былой отточенности, звучал приглушённо, как стук сердца под землёй. Лоргон сделал шаг вперёд, и тень его легла на пол, длинная и угрюмая. — И что же? — его слова упали, как камни в колодец. — Увидел цену? Теперь посчитай сдачу. Айвен поднял руку — как знак, удерживающий бурю. Его взгляд был прикован к Меррору. — Твой выбор, Меррор. Не между верой и верой. Между жизнью и гордыней. И гордыня эта уже обагрена кровью твоей же плоти и крови. Меррор медленно повернулся к ним. В отсветах огня его лицо казалось высеченным из древнего камня, по которому прошлись трещины. — Вы принесли не спасение. Вы принесли ярмо. Ярмо, отлитое из лучших намерений, но ярмо. Подчиниться — значит отречься от пути, по которому мы шли веками. От веры, что была нам отцом и матерью. — Твоя вера оставила их умирать на ветру, — голос Лоргона был низким, рычащим, в нём клокотала та самая кровь, что пролилась в снегах Шпиля. — Твоя вера позволила им стать добычей для тех, кто режет и кромсает во имя бога. Где был твой Всеотец, когда вырывали языки? Где была твоя Всемать, когда их вешали на деревьях, как тряпичных кукол? Айвен добавил, не повышая тона, но каждое слово било точно в цель: — Мы предлагаем щит. Крест на этих воротах станет знаком для остальных: этот народ — под защитой. Кто тронет его, тот тронет нас. Это — цена твоей покорности. Единственная монета, что мы принимаем. Тишина снова натянулась, тонкая и звенящая. Меррор закрыл глаза. На мгновение он показался не старейшиной, а просто старым, очень усталым человеком, несущим груз, под которым кряхтят горы. — А если я откажусь? — спросил он, не открывая глаз. Лоргон ответил прежде, чем Айвен успел открыть рот. — Тогда я лично вернусь.. но уже как кара. Я снесу эти стены до основания и посею соль на земле, где они стояли. И твоё упрямство будет последним, что услышит твой народ. Клянусь кровью брата моего, что пролилась по твоей милости. В этих словах не было горячности. Была холодная, железная уверенность обречённого, которому нечего больше терять. Меррор открыл глаза. В них не было страха. Было понимание. Понимание того, что игра в гордое неповиновение кончилась. Что за её пределами лежит только гибель. — Такова воля твоя, Веллер? — обратился он к Айвену. — Дать этому псу сорваться с цепи? Айвен не дрогнул. Лоргон фыркнул. — Он не пес. Он — мой меч. И меч этот занесён уже давно. Я лишь убираю ножны. Решай. Меррор откинул голову, глядя в тёмные балки потолка, словно взывая к незримым предкам. Потом медленно, будто каждое движение причиняло боль, опустил её и кивнул. — Хорошо. Одно слово. Оно повисло в воздухе, огромное и пустое. — Королевство эльхов… — он сделал паузу, подбирая выражения, которые не предали бы всё, во что он верил. —…примет покровительство Церкви. И веру Всевышнего. Но.. — Он резко выпрямился, и в нём вновь мелькнула искра былой власти. — Наши обычаи. Наши обряды. Наше право суда в стенах наших домов — это остаётся. Вы получаете наши головы, склонённые в молитве. Но наши души… наши души вы не получите никогда. Айвен долго смотрел на него. Потом медленно, почти невесомо, кивнул. — Договор заключён. Твоя мудрость спасла твой народ от гибели. Отнесись к ней как к милости. Лоргон не сказал ничего. Он лишь повернулся и вышел из зала, не оглядываясь. Его плечи были по-прежнему напряжены, но в шаге появилась странная, зловещая лёгкость. Айвен задержался на мгновение, его взгляд скользнул по постаревшему лицу Меррора. — Пришли лекарей к повозкам, — сказал он просто. — И приготовь зал. Завтра здесь будет служиться первая месса. Он вышел, оставив Меррора наедине с огнём, с тишиной и с горьким вкусом спасения, которое было так похоже на поражение. Во дворе Лоргон, прислонившись к холодному камню стены, смотрел, как Брани и другие эльхи разгружают повозки. Как несут в тепло тех, кто ещё дышал. Его лицо было непроницаемой маской. Но глубоко в синеве глаз, где только что бушевала ярость, теперь тлела иная, более страшная уверенность. Путь был определён. Ярмо надето. И он, Лоргон, только что получил не отпущение, а разрешение. Война с внешним врагом могла и кончиться. Но другая война — долгая, тихая и беспощадная — только начиналась.