Молитвы Ему

Чьи-то головы на цепи,

чьи-то цепи у креста.

Тяжко смолоду — цвети,

время режется с листа.

Пуля в обрез, свинец в ладонь,

каясь шёпотом в золе.

Взгляд родни — живой огонь,

слёзы тянутся по щеке.

Распад идёт через волю,

из воли рождается вера.

Из веры выходит трещина,

тенью растёт мера мира.

Где трещина — там энтропия,

она множится, ширится, зреет.

Миру хватает причин крошиться,

каждый шаг этот счёт лелеет.

Пламя бисером по ветру,

глазами любуются зря.

После остаётся пепел,

остальное — метафизика дня.

***

— Лоргон. — Голос доносится сквозь толщу вод, будто тонет в бездне. Или это сам он тонет? Неведомо. Он слышал вопли под собой, но не различал уже, чьи они. Леденящие душу крики были утоплены, подавлены тяжестью иного звука — чавкающего, рвущего, влажного. Существо, человеком более не именуемое, впилось острыми зубами в тонкую шею, что трепетала, как струна. Глаза жертвы закатились, явив миру лишь белесые омуты. Попытки вырваться на волю, на холодный свободный воздух, сошли на нет. Лишь хрип, утробный и захлебывающийся, рвал тишину ночи, давящую, как саваном. Кровь излилась на снег, как вино из разбитого кувшина, окрашивая чистоту ложа в цвет грешной вишни. Сладковато-медвяный дух наполнил легкие крестоносца, когда он продолжал вкушать свою долю. И узрел он в сердце своем: отныне это — лучшая из ночей. Самая вкусная. Самая сытная. Он ел без раздумий, ибо разум отступил, оставив лишь древнюю, кишковую память. Руки, оскверненные алым, засовывали в рот куски плоти, еще теплые, еще полные ускользающей жизни. И вот явился голос, не из-под вод, но из тьмы. — Остановись!— прошипел Айвен, вцепившись в заскорузлые плечи брата и оттаскивая его от того, что еще недавно было человеком, а ныне стало просто мясом. — Довольно! Лоргон обернулся, и в глазах его не было света, лишь глубокая, сытая тьма. Кровь стекала с подбородка, капая на снег подобно медленным слезам ада. — Война окончена, — шипел Айвен, и голос его дрожал не от страха, а от скорби. — Враги повержены, и нужды сей… трапезы… более нет. Это не насыщение, а падение. Он смотрел на брата, как на заблудшую овцу, что стоит над пропастью. — Вкушаешь ты не силу их, а собственную погибель. Очнись! — Айвен простер руку, хватая Лоргона за скылу. — Вернись из сей тьмы. Голод плоти утолим хлебом, и животным мясом. Тишина наступила тяжелая, полная сладкого запаха крови и неслышного зова пропасти. Лоргон стоял, дикий и окровавленный, на распутье между миром людей и вечной ночью, что зияла в его собственной утробе. — Кровь… — прошептал он, и голос его был хриплым, чужим, как скрип ржавых врат. Глаза, что еще мгновение назад были глубокими колодцами тьмы, замутились, прояснились, приобретя холодный синеватый оттенок озера, оттаивающего после долгой зимы. Наваждение, как густой туман, отступало, обнажая ужасную ясность. Он медленно опустил взгляд на свои руки. Руки, обагренные до локтей. Пальцы, скрюченные и липкие. — Блять… — вырвалось у него, не молитва и не проклятие, а просто глухой, животный стон отчаяния. Он схватился за голову, впиваясь пальцами в волосы, словно пытаясь вырвать из черепа видения. Шаг назад. Еще шаг. Снег хрустнул под сапогом, смешиваясь с алым. Его взгляд, пустой и широкий, уставился на Айвена, но не видел его. Видел лишь отражение собственного падения в глазах брата. В глазах, полных не ужаса, а жалости. И от этой жалости стало в тысячу раз хуже. Он задрожал, не от холода, а от внутреннего землетрясения, от краха всего, что он когда-либо знал о себе. Рот, еще полный сладковато-соленого привкуса, открылся, но слов не было. Только короткий, сдавленный звук, похожий на рыдание, который застрял в горле, перекрытый горечью и стыдом.

***

— Брат. Голос лекаря, сухой и четкий(Что удивительно для него), как щелчок, разорвал толщу воспоминаний. Лоргон вздрогнул, будто от удара плетью. Взгляд, утонувший в кровавом сне прошлого, с трудом вынырнул, сфокусировался на сосредоточеном лице Брани, склонившемся над ним. — Да, Брани? — ответил он, и голос его прозвучал странно мягко, почти кротко, не вялясь с той сценой, что только что бушевала в его черепе. Он лежал на жестких досках импровизированной кровати, чувствуя, как чужие, уверенные пальцы методично исследуют его внутренности через рану. Ощущение было отстраненным, будто копались не в его плоти, а в глиняном кувшине. — Ты мне не говоришь, больно ли, — произнес Брани, не отрывая взгляда от работы. Он покачал головой, вздох его был красноречивее слов. Он ничего больше не добавил, лишь еще раз ткнул пальцем в воспаленные края раны, проверяя реакцию. Боль, острая и живая, пронзила плоть. Лоргон лишь стиснул зубы, и влажная тряпица в его ладони заскрипела. На лбу выступили капли пота, холодные, как слезы. Он не издал ни звука. Голос Айвена, тихий и тяжёлый, повис в воздухе, как дым от потухающего фитиля. — Что занимает думы твои? Лоргон не ответил сразу. Его взгляд, застрявший где-то меж потолочных балок и кровавого снега прошлого, медленно, с ощутимым усилием, сполз на лицо брата. В глазах Лоргона промелькнула тень — дикая, нечеловеческая, будто зверь, вспугнутый в глухом лесу. Но вмиг её не стало. Веки дрогнули, и на лице воцарилось плоское, усталое спокойствие, вылепленное из воли и лжи. — Ничего, Капитан, — сказал он, и голос прозвучал глухо, будто из пустой бочки. — Ничего. Он соврал. Соврал так гладко, что даже Айвен, знавший его как свою собственную душу, на миг дрогнул. Но не стал настаивать. Кивнул, один раз, коротко и беззвучно, и отступил в тень, к столбу, продолжая наблюдать. Он видел эту пустоту. Чувствовал, как дух брата уносится в бездну, куда ему нет хода. Но знал ли он, куда именно? Нет. Там, в этой бездне, был только Лоргон. И то, что он когда-то там оставил. Брани между тем не отрывался от работы. Его пальцы, обагрённые теперь не только травами, но и чужой кровью Лоргона, нащупали края раны, глубокой и некрасивой. — Температура критически повышена, — проговорил он, как бы для себя, голосом, лишённым всякой тревоги. — Организм воюет с инфекцией.. это хорошо. Он надавил чуть сильнее, проверяя реакцию тканей. Лоргон вцепился в доску под собой, костяшки побелели. На лбу выступили капли пота, холодные, как роса на надгробии. Он не застонал. Лишь дыхание его на миг сорвалось, став резким и влажным. Брани, промывал рану жидкостью, от которой забил едкий, чистый запах. — Больно, знаю.. потерпи брат, это скоро пройдёт. Он посмотрел на лицо Лоргона, застывшее в каменном спокойствии, на сведённые скулы. Лоргон молчал, жмуря веки. Он сглотнул, будто пытаясь протолкнуть комок плоти, которого не было. Брани, закончив промывку, принялся накладывать свежую повязку из мягкого, грубого полотна. — Потребуется вычищать организм. — сказал он, закрепляя узел. — Через три дня Брани снимет швы. Останется шрам. Он отложил инструменты, вытер руки о чистый лоскут. Потом поднял на Айвена свой ясный, неомрачённый догадками взгляд. — Всё нормально, Капитан. С этими словами он поднялся, собрал свои вещи в потрёпанную сумку. Его миссия здесь была завершена. Он кивнул молчаливому стражу у двери, и вышел, направляясь к другим раненым. Лоргон остался лежать. Давящая повязка на боку стала новым центром тяжести, якорем, возвращающим его в настоящее. Но другой центр, пустота в самой середине груди, где когда-то билось что-то человеческое, лишь ныла сильнее. Айвен не ушёл. Он стоял, и в тишине сарая слышалось их дыхание: ровное, почти неживое — у Лоргона, и глухое, тяжёлое — у него. — Брани прав,.— наконец произнёс Айвен, не глядя на брата. — ты долго тянул с этим ранением. Надо было сообщить раньше. Лоргон ничего не ответил. Он смотрел в потолок, где в щели между досками пробивался холодный, белый свет зимы. Вдали, со двора, донёсся знакомый звук — металлический, чистый звон. Кто-то ударил в подвешенный обломок доспеха, созывая людей. Голоса стали чуть громче, движения — увереннее. Жизнь, которую они спасли, брала своё. Жизнь, за которую ему теперь предстояло заплатить своей собственной, вечной тишиной. Айвен, услышав звон, выпрямился. — Нужно идти, — сказал он просто. — Они ждут объявления. Он сделал шаг к выходу, затем обернулся. Взгляд его был твёрдым, но в глубине таилась трещина — трещина беспокойства, которое он не мог выразить. — Когда будешь готов встать… позови. И он ушёл, оставив Лоргона в полумраке, наедине с двумя ранами: одной — на боку, которую зашил Брани, и другой — в самой сердцевине бытия, для которой не было ни иглы, ни нити, ни лекарства. И он лежал, слушая, как снаружи налаживается хрупкий мир, которого он больше не чувствовал себя частью.