Молитвы Ему

Месса прошла в главном зале, где огонь в очаге притушили, а на временном алтаре воздвигли простой железный крест. Эльхи стояли скученно и тихо. Они не повторяли, не отвечали на призывы священника, присланного из форпоста Ордена. Они просто присутствовали, как присутствуют на похоронах чужака: с отстранённым почтением и пустотой в глазах. Дым ладана смешивался с запахом старого дерева и влажной шерсти. Это был не праздник веры, а акт политической покорности, и каждый в зале это понимал. Крестоносцы видели в этом начало пути. Эльхи — печать на договоре, который спас их детей от холода, но отнял что-то другое, неосязаемое и важное.

***

Через два дня, в той же трапезной, где пахло теперь ещё и воском, собрались свои. Стол был грубым, пища — простой: тушёное мясо, грубый хлеб, сыр. Вина почти не пили. Айвен сидел во главе, Лоргон — по правую руку, бледный, но уже державшийся прямо, если не присматриваться к тому, как он опирается на локоть. Брани сидел, методично разламывая хлеб на идеальные кусочки, его мысли были далеко. Рунбора, кидал на Эннона обеспокоеннып взгляды, налив ему похлёбки. Бертиса ела быстро, её взгляд метался между лицами, она уже чувствовала скорое расставание. Оннун сидел в конце, маска греха, неприятно давила, но уже, обратилась трещинами, собираясь сломаться. — Итак, они остаются, — начал Айвен, отодвинув миску. Его голос был низким, ровным, заполняющим комнату без усилий. — Бертиса, Руя. Вы будете руками и ногами здесь. Не насаждайте веру огнём. Пусть видят её в хлебе, который вы разделите, и в ране, которую перевяжете. Бертиса кивнула, невесело. — Значит, быть мне нянькой и проповедницей. Ладно. Только скажи, если они снова начнут молиться своим духам — пресекать? — Нет, — твёрдо сказал Айвен. — Пусть молятся. Наше дело — показать, что наш Бог не уничтожает их мир, а может существовать. Со временем они сами выберут, и поймут. Он перевёл взгляд на всех. — Остальные идут со мной. На собор. Тишина стала гуще. Руя сложила руки на столе. — Ордена, что были опорой церкви, разбежались, как тараканы от света. Слышала от гонцов. Услышали о нашем походе — и растворились в землях. — Страх — ненадёжный союзник, — сказал Рунбора. Его голос был удивительно мягким для такой стати. — Они могут бежать, но могут и затаиться, чтобы ударить в спину. Орден Стражей Рассвета, Личная гвардия Пантифика.. — Вестники Чумы, — хрипло закончил Лоргон. Все взгляды обратились к нему. Он не смотрел ни на кого, водил пальцем по краю стола. — Сидят в своей каменной скорлупе. Стерегут Игомонда. Никуда не денутся. В его голосе не было злобы. Была усталая, знакомая всем горечь. Тоска по брату, и по тем временам, когда они все были вместе, и мир, хоть и жестокий, был проще. — С ними что будем делать? — спросил Эннон, ещё слабый, но заставивший себя говорить. — Они… они свои, в каком-то смысле. — Они сторожат болезнь, обёрнутую в плоть нашего брата, — безжалостно парировал Айвен. — Они выбрали свою верность, мы их не тронем. Руя подняла голову. — Тактика? Собор — крепость в крепости. Штурм в лоб не получится так просто, пусть, и защиты у них не осталось. — Поэтому мы не пойдём в лоб, — сказал Айвен. Он разложил на столе грубую, наскоро начертанную карту. — Мы ударим не по силе, а по гнили, что её породила. Церковь держится на трёх столпах: на пастве, на золоте знати и на вере солдат. Первое мы уже пошатнули. Второе… — он ткнул пальцем в точку на карте. — Здесь, в Нижних складах, хранятся подати с трёх провинций. Их везут в Собор на зимнее солнцестояние для «освящения». Без этого золота Патриарх не купит лояльность оставшихся гарнизонов. — Грабить обозы? — уточнила Руи. — Не грабить. Уничтожать. Сжечь до тла. Чтобы у них не осталось даже намёка на богатство. Пусть их союзники почуют запах пепла и решат, что Бог отвернулся. — А солдаты? Вера солдат? — спросил Рунбора. — Её разъедает правда, — тихо сказал Лоргон. Все снова посмотрели на него. Он поднял глаза, и в них горел холодный, нечеловеческий огонь. — Мы вытащим из Шпиля всё, что они там скрывают. Кости, колбы, записи… мы вывалим это перед воротами Собора на всеобщее обозрение. Пусть те, кто ещё держит в руках мечи с крестом, увидят, кому они на самом деле служат, кого-то, это пошатнёт. План обретал чёткие, жестокие очертания. Методичное удушение: экономическое, идеологическое, а затем — военное. — Разделимся, — заключил Айвен. — Я и Лоргон возьмём ядро — пойдём к Шпилю, а потом к Собору. Я тоже, посмотрю что там творилось, если в подвале что-то сохранилось. Эннон, Рунбора— вам золото. Без следов. — А я? — спросил Брани,. — Ты останешься в здесь, на некоторое время, как и Оннун. — Айвен посмотрел на них, у него было понимание, что после битвы раненых будет больше, чем убитых. — Готовьте повозки и травы, раненых будет много, а потом, следуйте за мной и Лоргоном. Оннун, сидевший в тишине, поднял голову. Он положил ладонь на грудь, над сердцем, и медленно провёл пальцем по горлу. Вопрос был ясен. Айвен встретил его взгляд. — Тогда, брат мой, — сказал он тихо, но так, что слышали все, — тогда будет резня. И мы её совершим. До последнего камня. Потому что то, что они творят во имя Его — это болезнь хуже любой чумы. И её нужно выжечь. Даже если для этого нам самим придётся стать пламенем. Тяжёлое молчание повисло над столом. План был озвучен. Путь был ясен. Лоргон первым нарушил тишину, толкнув свою пустую миску в центр стола с сухим скрежетом. — Значит, так. Пойду, посмотрю коней. Пара дней на овсе — и будут готовы. Он поднялся, и все заметили, как он на миг задержался, опираясь на стол. Никто не проронил ни слова. Бертиса вздохнула, отодвигая скамью. — Что ж, пока вы будете жечь золото, мне придётся объяснять этим косматым, что наш Бог не требует в жертву младенцев. Весело. — Потерпи, — сказала Руя, вставая рядом. — Они научились выживать в снегах. Научатся и этому. Они вышли вместе, их тихий спор о Эльхов в коридоре. Эннон попытался встать, но Рунбора мягко положил ему руку на плечо. — Ты — сиди, я сам тебя понесу. Ты сильно ранен, забыл, что Брани нашёл множество ранений на ногах? Эннон хотел возразить, но встретив спокойный взгляд Рунборы, сдался и откинулся на спинку. Айвен оставался на своём месте, его пальцы медленно водили по карте. Он чувствовал на себе взгляд Оннуна и, не поднимая головы, сказал: — Ты нужен здесь больше. Смотри за Брани. Он уйдёт в свои травы и не заметит ножа в спину. Оннун медленно кивнул. Когда в трапезной остались лишь они двое — Айвен и Брани, всё ещё разбирающий крошки, — Айвен подошёл к окну. — Они не простят нам этого, — тихо проговорил он. — Никогда. Мы спасли их тела, но их мир для себя мы убили сегодня. Брани перестал разбирать крошки. Он посмотрел на Айвена своими ясными, немного отстранёнными глазами. — Брани не понимает «миры», — сказал он ровно. — Брани принимает что братья делают это для ордена, и Брани счастлив что все братья снова вместе. Брани будет следить за гноем у них. И готовить травы, для новых ран. Он аккуратно сложил салфетку, встал. И, не добавив больше ни слова, скрылся в коридоре. Айвен ещё долго стоял у окна. Потом его взгляд упал на дальний конец двора, где мелькнуло белое пятно — Лиса, что-то объяснявшая подросткам. Уголки его губ дрогнули. Он позволил себе этот миг. Потом лицо снова стало камнем. Он потушил последнюю свечу и вышел в коридор, где уже стучали топоры — начиналась подготовка к последнему походу.