Молитвы Ему

Тишина в зале поглотила последний треск поленьев. Меррор стоял, и пламя уже не искало в его чертах ответа — лишь отсвечивало в остекленевших зрачках. Приговор вынесли не ему, но через него. Он был лишь тем, кто должен был подписать капитуляцию целого мира. Он не сел. Стоял, пока дверь не затворилась за ушедшими, и тогда его плечи, державшиеся прямо всю жизнь, дрогнули единожды, будто под тяжестью невидимого венца из пепла.

***

Двор был картиной, вытканной из теней и сдержанного движения. Холод выдыхался в пар, смешанный с запахом снега, крови и дыма. Лоргон спиной чувствовал шершавый камень стены, и это было единственной твёрдой точкой в расползающемся мире. Эннон сидел на опрокинутом бочонке. Дрожь от холода или слабости проходила по нему волнами, но он выпрямлялся, стоило руке Рунборы лечь ему на затылок, мягко улыбаясь — без слов. Эннон, бледный, кивал ему, и в этом кивке был весь их диалог: «Держись» — «Пытаюсь». В самом центре сумятицы, у повозки, где стон был гуще всего, царил Брани. Для него в этот миг не существовало ни войны, ни вражды — лишь разорванная плоть, которую надо собрать. — Дыши, — говорил он Эльху, чьё дыхание свистело, как в дырявом мехе. Его пальцы, быстрые и точные, накладывали тугую повязку. Когда другой раненый, молодой парень, застонал, скручиваясь, Брани, не отрывая взгляда от своей работы, произнёс ровным голосом: — Сейчас подойду. И парень, услышав «подойду», стиснул зубы и перестал кричать, найдя в этом опору. Подойдя к Эннону, Брани опустился на корточки. Осмотр был быстрым, пальцы легли на лоб, на шею под челюстью. — Температура. Ожидаемо, — сказал он. Он достал из своей потрёпанной сумки горшочек, вскрыл его. Резкий, горьковатый запах полыни и чего-то хвойного повис в воздухе. — Это не больно. Только жечь будет. И его прикосновение, наносящее мазь, было на удивление мягким, хотя лицо оставалось сосредоточенным. Бертиса и Руя стали у огня островками почти что домашнего уюта. Бертиса, с её обычно острым языком, теперь ворчала, как сердитая нянька: — Не ёрзай, солнышко, а то в сосульку превратишься, — бормотала она, заворачивая ребёнка в плащ, и её грубость была надёжнее всяких нежностей. Руя же, работала молча, разливая похлёбку. Их взгляды встречались над головами детей — коротко, понимающе. Бертиса кивнула в сторону Оннуна. Руи ответила едва заметным движением головы: справляется. Оннун и правда справлялся. Его молчание было не пустотой, а тихой гаванью. К нему шли те, кто потерял голос от страха — дети в основном. Он поймал на лету моток верёвки, который Бертиса бросила, не глядя, и, не меняясь в лице, сделал крепкий, правильный узел для растяжки тента. Бертиса одобрительно хмыкнула. Лоргон видел это. В его собственной груди бушевало море, но внешне он был спокоен, как ледник. Белое пятно мелькнуло в сумерках — Лиса с охапкой чистых ветошей. Увидев Лоргона, она подошла, не колеблясь. — Всё.. закончилось? — спросила она, глядя ему прямо в лицо. Он кивнул. — Теперь вы наш щит? — Так говорит Айвен. — Тебе-то легче? Он отвернулся, но ответил честно, выдохнув слово: — Нет. — Я знала, — прошептала она. И, не ждя ответа, ушла, растворившись в суете. Одна война кончилась уступкой. Оставалась другая. Та, из-за которой всё и затевалось. Война с тем, во что превратилась Церковь. Он оттолкнулся от стены и пошёл к Айвену, стоявшему у ворот. Капитан закончил тихий разговор с эльхийским дозорным и обернулся. Взгляды их встретились — один, всевидящий и недвижный, как озеро в безветрие; другой, с бурлением под тонким льдом. — Что дальше? — спросил Лоргон, и его голос был низким, лишённым всяких оттенков. — Дальше — дать им сутки, — ответил Айвен, окидывая взглядом двор. — Одни сутки на то, чтобы понять, и привыкнуть. Потом — месса. Потом — Совет. Нам нужно знать их силу, запасы и слабые места. Но сперва надо скрепить то, что разбито. Начнём с наших. Он обвёл взглядом своих. Рунбору., Оннуна, Бертису и Рую, и Брани. — У каждого своя рана, брат, — тихо сказал Айвен. — Наша задача теперь — не дать этим ранам сгноить нас изнутри до последнего боя. Сумерки сгустились в полноценную ночь. Во дворе зажгли факелы, и их неровный свет заиграл на лицах — усталых, испуганных, решительных. Хрупкий мост начинал строиться с малого: эльх поднёс Брани чашу с водой, и тот, не глядя, кивнул, продолжая зашивать рану. Старая эльхийка сунула Оннуну в руки краюху хлеба для детей, и он, склонив голову в немом благодарствии, отнёс её к огню. Айвен сделал глубокий вдох, и пар от его дыхания растворился в морозном воздухе. Он повернулся к Лоргону, который стоял, стараясь не опираться на правый бок. — А начнём мы с тебя, — сказал Айвен ровным, не терпящим возражений тоном. — Через несколько часов, когда Брани высвободится, он тебя осмотрит. Отказы не принимаются. Лоргон поморщился, словно от внезапной резкой боли, но голос его прозвучал нарочито бодро, даже слегка похабно: — Айвушка, родимый, не заливай. Само затянется. Я не девка в первом соку, чтобы по каждой царапине хныкать. — Царапина не сочится сквозь кольчугу, — парировал Айвен, не меняя выражения. Его взгляд скользнул по темнеющему пятну на боку Лоргона. — И не заставляет человека дышать, как загнанная лошадь. Ты с полудня прикрываешь её плащом, думая, что я не вижу. Я не слепой. Лоргон на мгновение застыл, пойманный с поличным. Затем махнул рукой, делая вид, что смахивает невидимую соринку, и скривился в подобии улыбки. — Придираешься. Это так, лёгкое недомогание. Потерял пару капель драгоценной влаги, восполню. Айвен не дрогнул. Он смотрел на брата с тем же выражением, с каким смотрел бы на треснувший щит перед решающей битвой. — Восполнишь. На столе у Брани. Под иглой и с крепким отваром, который ты так любишь. Помнишь, после стычки у Каменного Рва? Ты тоже говорил, что само заживёт. Чуть не отдал Ему душу от гангрены, а потом месяц орал, как резаный, когда тебе чистили кость. Лоргон помрачнел, неприятное воспоминание явственно всплыло в глазах. Он провёл языком по внутренней стороне щеки, будто снова чувствуя тот горький привкус зелья. — Это низко, фу, Айвен. Бить ниже пояса, в прошлое копаться. Я тогда молодой и глупый был. — А сейчас старый и упрямый. Разница невелика, — парировал Айвен, и в уголке его рта дрогнула та самая, невидимая для посторонних, тень улыбки. — Смотри. Ты стоишь, переминаясь с ноги на ногу, как конь с нагнетом. И бледный, как привидение. Если ты свалишься здесь и сейчас, то поднимем мы тебя только чтобы в могилу опустить. А мне потом с твоим призраком всю дорогу до Церкви идти — он уж точно будет ныть, как торговка селёдкой. Лоргон хмыкнул, коротко и глухо. Угроза была абсурдной, но в ней сквозила такая знакомая, бытовая забота, что спорить стало совсем уж нелепо. — Ладно, ладно, тиран, — сдался он, с преувеличенной неохотой подняв руки в знак капитуляции. — Осмотрит меня твой мучитель-лекарь. Только чтобы ты отстал. — Чтобы я отстал, — кивнул Айвен, и его взгляд наконец смягчился, стал просто усталым. — Иди пока к огню, грейся. И притворись хоть на час полезным — помоги Оннуну с дровами или Руи с котлом. Только аккуратно. Лоргон, всё ещё ворча что-то неразборчивое про «заботливую няньку», поплёлся в сторону жаровни, стараясь выпрямить спину и не хромать. Айвен смотрел ему вслед, пока тот не растворился в круге оранжевого света, где Бертиса уже суетилась, что-то громко объясняя Рунборе, а Оннун молча подкидывал в огонь поленья. Факелы трещали, отбрасывая длинные тени на древние стены. Хрупкий мир, склеивал трещины в себе, от самых незначительных повреждений.