Молитвы Ему

Вечер опустился на поселение, пропитанное запахом снега, дыма и ладана. Айвен, закончив проверку запасов у складов, не сразу пошёл к общему огню. Его шаги сами привели его к низкому дому на отшибе, где в окне теплился свет — тёплый, живой, непохожий на ровное пламя факелов. Лиса сидела на пороге, закутавшись в толстый плащ, и что-то шила. Увидев его, она не улыбнулась, но свет в её глазах смягчил и так мягкие черты лица, изборождённые ветрами и тревогой. — Я думала, ты сегодня к общему совету прикован, — сказала она, откладывая работу. — Совет закончился. Решения приняты, — ответил Айвен, останавливаясь в шаге от неё. — Какие-то страшные? — спросила она, глядя на него снизу вверх. — Неизбежные, — поправил он. — Как снег зимой, например Она кивнула, будто и не ожидала другого ответа, и подвинулась, освобождая место на ступеньке. Айвен, после мгновения колебания, опустился рядом. — Твои… братья, — начала она осторожно. — Они смотрят на меня так, будто я призрак. Все, кроме тебя. И того странного лекаря. — Они видят не тебя. Они видят эльху. А за ней — долгую войну и горы своих мертвецов. Это пройдёт. — А у тебя пройдёт? — спросила она прямо, как всегда. Айвен не ответил сразу. Он смотрел на свои руки, лежавшие на коленях, и некоторые время молчал. — У меня нет этой ненависти — чтобы что-то проходило, — сказал он наконец. — Есть только что остаётся. Ты осталась. Лиса отвернулась, но Айвен увидел, как дрогнула её губа. Она потянулась к стоявшему рядом кувшину. — Мёд, — сказала она. — От наших пчёл. Хочешь? Холодно же. Он кивнул. Она налила в простую глиняную чашку, протянула. Их пальцы ненадолго встретились. Её — холодные, обветренные. Его — покрытые шрамами и мозолями, но тёплые. Он принял чашку, сделал глоток. Сладость, неожиданная и густая, разлилась по горлу. — Спасибо, — сказал он тихо. И после паузы добавил: — За всё. Она взяла его пустую чашку, и её пальцы снова скользнули по его. На этот раз она не отдернула руку. — Ты уходишь скоро, да? — прошептала она, глядя не на него, а на свои колени. — Завтра на рассвете. — И… вернёшься? Он посмотрел на неё, и в его обычно непроницаемом взгляде что-то дрогнуло, как лёд на ручье в самом начале оттепели. — Постараюсь, — сказал он, и это было честнее любой клятвы. Они сидели так в тишине, слушая, как трещит лед на крышах. Это был редкий, украденный у судьбы мир. И за ним, из-за угла сарая, наблюдала пара синих глаз, холодных, как зимнее озеро.

***

Лоргон не планировал подглядывать. Он шёл от конюшни, набивая свою короткую походную трубку крепкой, горьковатой травой. И увидел. Увидел их вдвоём на пороге. Увидел, как Айвен принял чашку из её рук. Увидел, как его взгляд, всегда холодный, был.. нежным когда он смотрел на Лису. Он так и не поднёс огниво к трубке. Замер с ним в руке, чувствуя, как внутри всё сжимается. Не яростью. Хуже. Тихим, леденящим душу осколком, который вонзился куда-то под рёбра и замер там, пульсируя тупой болью. То самое «отвращение», которое на самом деле было страхом. Страхом быть окончательно и бесповоротно заменённым. Страхом, что то немногое, что ещё связывало его с Айвеном — общая боль, общая вина, общая война — вот-вот растворится перед чем-то простым и светлым, чего у него никогда не было и не будет. Он отвернулся и зашёл в тень сарая, прислонившись спиной к шершавому дереву. Руки сами, по привычке, чиркнули огнивом, он затянулся. Дым от травы был едким и густым, он обжигал горло, но не приносил успокоения. Из-за угла доносились обрывки тихого разговора. Смех Лисы — короткий, хрипловатый. Низкий, ровный голос Айвена в ответ. «Привязанность. Слабость», — прошипел он тогда у воды. И сейчас эти слова вертелись на языке, горькие, как эта трава. Но теперь к ним добавилось новое, ещё более горькое понимание. Это не слабость. Это — выбор. Свободный выбор в пользу жизни, которая теплится здесь и сейчас, в пользу того, кто смотрит на тебя, не как на брата по оружию или вечное напоминание о грехе, а просто как на человека. На Айвена. Он резко вытряхнул трубку, ударив ею о подошву, не чувствуя, как горячий пепел жжёт кожу. Пора было уходить. Возвращаться к общему огню, к братьям, к суровому бремени подготовки к войне. Туда, где он был нужен. Но прежде чем он сделал шаг, Айвен поднял голову и посмотрел прямо в его сторону. Не туда, где он стоял в тени, а как будто сквозь стены и расстояния, прямо ему в душу. Взгляд был спокойным, знающим. И в нём не было ни упрёка, ни оправдания. Была лишь тихая, безжалостная ясность. «Я знаю, что ты здесь.». Лоргон резко выдохнул, и его дыхание в морозном воздухе превратилось в яростное облако пара. Он развернулся и ушёл, его шаги гулко и тяжело отдавались в промёрзлой земле. На душе было пусто, холодно и очень тихо. Но то решение, которое он принял тогда у воды, только окрепло, закалилось этим холодом. Он будет делать то, что должен. Будет его щитом, его тенью, его самым страшным орудием. Даже если это значит смотреть, как единственный свет в его вечной ночи греет кого-то другого.