Молитвы Ему

Рассвет застал двор в лихорадочной деятельности. Воздух звенел от мороза и отрывистых команд. Лоргон, стоя у ворот, поправлял упряжь на крупном гнедом жеребце. Его движения были резкими, точными, но взгляд — отсутствующим, будто он всё ещё видел не коня, а тень от вчерашнего вечера. Айвен вышел из главного дома, застёгивая на плече плащ. Его лицо было как всегда — высеченным из гранита, но тёмные круги под глазами выдавали бессонную ночь, проведённую за картами и донесениями. Он окинул взглядом готовящийся отряд, встретился взглядом с Лоргоном, кивнул один раз — коротко, по-деловому. Лоргон в ответ лишь хмыкнул и туже затянул ремень. Лиса, кутаясь в плащ вышла вместе с Айвеном. что-то быстро говорила, её лицо было серьёзным. Айвен слушал, слегка наклонив голову. Лоргон отвернулся, резко дёрнув за ремень. В горле встал знакомый ком — не тошноты, а чего-то острее и бесполезнее. Бертиса, уже облачённая в простой эльхийский плащ поверх кольчуги, что-то быстро и сердито объясняла Руе, тыча пальцем в список. «…и если они опять попытаются лечить лихорадку мхом с северной стороны пня, ты им сразу скажи…» Рунбора помогал Эннону устроиться в седле, его низкий, спокойный голос урезонивал юношу: «…нет, ты не поедешь впереди. Это приказ». Лекарь в это время методично раскладывал свои бесчисленные пакетики и склянки в глубокой повозке, запряжённой парой выносливых пони. Он что-то бормотал себе под нос, сверяясь со своим внутренним каталогом: «…противоожоговое, рвотное, слабительное, кровоостанавливающее… а, и для гноя. Много для гноя». Оннун стоял чуть в стороне, его фигура в плаще и с маской была неподвижным тёмным пятном на фоне белого снега. Он наблюдал, как Лиса помогает подтянуть поклажу на одной из повозок. Когда она, оступившись, чуть не упала, он оказался рядом быстрее, чем кто-либо успел мигнуть, мягко поддержав её за локоть. Она взглянула на него, кивнула с благодарностью, и Оннун так же беззвучно отступил на своё место. Рядом, возле походной кухни, бушевал Жельф. Великан, с лицом, напоминающим выветренный утёс, орудовал огромным черпаком у котла, ворча что-то про «эльхинскую похлёбку, в которой и волокна мяса не сыщешь». Вскоре все собрались у ворот для последних напутствий. Группы были малы, но каждая — как отточенный клинок. — Серые Камни через четыре дня, — сказал Айвен, его голос резал морозный воздух чисто и без колебаний. — Если точки не совпадут — следующий рубеж, Передозорье. Эннон, закутанный по самые глаза, кивнул, стараясь выглядеть твёрдым. Рунбора стоял за его спиной, его спокойное, открытое лицо было полным сосредоточения. Им предстояло найти и уничтожить обозы с церковным золотом — удар по кошельку и гордыне Патриарха. Жельф, отложив черпак, подошёл, потирая ладони. — Скучно тут без правильной драки оставаться, — проворчал он, глядя на Брани и Оннуна. — Но ладно. Приберу за вами. Брани посмотрел на него своими ясными глазами. — Брани благодарен помощи, но Брани бы и сам справился. — Мы знаем Брани, но таков приказ Капитана, — согласился Жельф. Айвен с Лоргоном уже были в седле. Их путь лежал прямиком к Собору. Шпиль Ветра был уже пеплом и притчей во языцех. Теперь нужно было показать, что горит не просто башня, а сама ложь. Лоргон тронул коня, не оглядываясь на белую фигурку, всё ещё стоявшую у колодца. Он чувствовал на себе её взгляд, а затем — тяжёлый, знающий взгляд Айвена в спину. Всё внутри него сжалось в тугой, болезненный узел. Он выпрямился в седле, впиваясь взглядом в туманную даль, где угадывались контуры гор. Две маленькие группы растворились в предрассветной мгле в разных направлениях. Двор опустел, остались лишь Брани, методично проверяющий повозку, Оннун, недвижный страж, и Жельф, сгребавший угли костра с какой-то яростной, бытовой основательностью. Дорога начиналась. И вела она не к победе, а к последнему, самому страшному суду — который они собирались устроить сами.

***

Конь под Лоргоном был твёрдым и надёжным куском реальности, единственным, за что сейчас можно было зацепиться. Каждый удар копыт о мёрзлую землю отдавался глухой болью в боку, но эта боль была своя, понятная, почти что родная. Зато другая — та, что сидела где-то за грудиной, — была чужая, острая и бесполезная, как сломанный клинок. Они ехали молча уже несколько часов. Лес поредел, уступив место каменистым взгорьям, поросшим жухлым вереском. Туман сменился низким, свинцовым небом, с которого изредка сыпалась колючая крупа. Айвен ехал на полкорпуса впереди, его спина в дорожном плаще была непроницаема, как крепостная стена. Лоргон знал каждую складку на том плаще, каждый поворот его плеч. И сейчас эти плечи говорили не о войне, а о чём-то ином. Они были чуть менее собранны, чуть более усталыми, чем требовала дорога. И в этой малой уступке — целая бездна. — Если будем держать темп, к ночи выйдем к Старой Смотровой, — наконец произнёс Айвен, не оборачиваясь. Его голос звучал обыденно, будто они обсуждали маршрут на охоту. — Знаю дорогу, — отрезал Лоргон. Ему сразу стало стыдно за резкость, но назад слова не заберёшь. Айвен лишь кивнул, приняв укол как должное. — Знаю, что знаешь. Просто обозначаю веху. Ещё час они двигались в тишине, нарушаемой лишь ветром да хриплым карканьем ворона. Потом Айвен снова заговорил, и голос его стал иным — не личным, а капитанским. Голосом для совета и приказа. — План у Патриарха будет простой. Защищаться за стенами. Держать до последнего, уповая на то, что мы устанем или передумаем. Или что другие ордена опомнятся и придут на выручку. — Ордена разбежались, — напомнил Лоргон, и в его тоне прозвучало удовлетворение, мрачное и короткое. — Разбежались. Но страх — плохой советчик. Он может и вернуть. Когда мы подойдём вплотную, когда станет ясно, что шутки кончились… кого-то это сплотит. Против нас. Лоргон мысленно представил белые стены Собора, высокие и чистые, будто их и не касалась вся та грязь, что копилась в подвалах Шпиля. Его пальцы сами собой сжали поводья. — Значит, нужно не дать им сплотиться. Ударить раньше. — Удар уже нанесён, — сказал Айвен. — Шпиль. Это удар по их уверенности. По их вере в свою непогрешимость. Сожжённое золото Эннона и Рунборы будет ударом по их силе. А наш приход… наш приход должен стать ударом по самой их сути. Он наконец обернулся в седле, и его взгляд, серый и тяжёлый, встретился с взглядом Лоргона. — Мы не будем штурмовать стены, брат. Мы предложим им выбор. При всём народе, перед лицом Бога, которому, как они думают, служат. Они либо откроют ворота и выдадут тех, кто отдавал приказы о пытках и жертвоприношениях. Либо… либо мы расскажем всё. Всё, что видели. Всё, что нашли. И тогда народ, который они пасли, сам решит, кому верить. Лоргон усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Ты веришь, что они выберут правду? Толпа, которая десятилетия питалась их сладкими речами? — Я верю в то, что у каждого есть предел, — спокойно ответил Айвен. — Предел страха, пределу лжи. Мы просто покажем им, что этот предел уже пройден. И дадим шанс выбрать сторону. Хотя бы для виду. Для начала. Он снова повернулся вперёд, и разговор будто бы закончился. Но напряжение между ними не исчезло. Оно висело в воздухе, гуще низких туч. К полудню они остановились у ручья, чтобы дать коням передохнуть. Лоргон, спустившись на землю, почувствовал, как подкашиваются ноги, и на миг прислонился к крупу коня. Он увидел, как Айвен, доставая из сумки краюху хлеба, на мгновение замер, глядя куда-то на юг, туда, где осталось поселение. Взгляд его был далёким, и в уголке рта затаилась та самая, невидимая для посторонних тень мягкости, которую Лоргон видел вчера. И снова та же старая, знакомая боль кольнула под рёбра. Не ревность даже. Чувство потери. Потери того единственного, на чём держался его мир. — Хлеб? — Айвен протянул ему половину, его лицо снова было обычным, закрытым. Лоргон взял, кивнул. Они ели молча, сидя на мокрых от инея камнях. — Она… — начал Лоргон и сразу замолчал, проклиная себя внутренне. Айвен поднял на него взгляд, ждал. — Она сильная, — с трудом выдавил Лоргон, глядя не на брата, а на ледяную струйку ручья. — Да, — просто согласился Айвен. — Сильная. В его голосе не было никакого особенного чувства, лишь констатация факта. Но Лоргону послышалось в этом что-то вроде извинения. Или предупреждения. Он не стал уточнять. Они двинулись дальше. Дорога петляла вверх, воздух становился разрежённее и холоднее. Мысли Лоргона, оторвавшись от невыносимо личного, снова обратились к делу. К Собору. К тому, что им предстояло сделать. Айвен, казалось, слышал ход его мыслей. — Главное — не дать им времени, — сказал он, словно продолжая прерванный разговор. — Шок от вестей о Шпиле и сожжённом золоте будет длиться день, от силы два. Потом начнётся злость. Их проповедники уже сочиняют речи о том, как мы — орудия дьявола, искушающие их веру испытанием. Нам нужно быть там, когда они ещё не опомнились. — Ты хочешь устроить.. что? — Я хочу устроить суд, — ответил Айвен. — И мы будем и судьями, и доказательством, и приговором. Ты… — он запнулся, выбирая слова. — Твоё присутствие важно, брат. Лоргон понял. Он был живым воплощением того, до чего может дойти их общее дело. Живым напоминанием о пламени, поглотившем Шпиль. Он был их самым страшным аргументом. К вечеру они достигли Старой смотровой — полуразрушенной башенки на скальном выступе. Отсюда в ясную погоду были видны долины на много дней пути. Сейчас внизу клубилась молочная пелена тумана, и только далеко на севере угадывался смутный, величественный силуэт — белые стены и острые шпили Кафедрального Собора. Они развели маленький, почти бездымный костёр в углу руин. Сидели, прислушиваясь к вой ветра в щелях камней. — Завтра спустимся в долину, — сказал Айвен, глядя в темноту туда, где был Собор. — Послезавтра будем у его стен. — И что ты скажешь им, когда мы придём? — спросил Лоргон. Айвен долго молчал. — Я скажу правду, — ответил он наконец, и в его голосе впервые за весь день прозвучала усталость, глубокая и всепроникающая. — Всю, какую знаю. А потом… потом посмотрим, готово ли их небо её вынести. Лоргон смотрел на его профиль, освещённый дрожащим пламенем. На этого человека, который был его капитаном, братом, причиной и смыслом всего. И который теперь вёл их обоих к такому финалу, где не оставалось места ни для чего, кроме правды. Даже если эта правда сожжёт всё остальное. Даже если в её свете не останется места для тихих разговоров у порога, для взглядов, полных невысказанного, и для той простой, человеческой слабости, которая так бесила и так пугала Лоргона. Он отвернулся, завернулся в плащ и сделал вид, что засыпает. Айвен ещё долго сидел у огня, неподвижный, как одна из каменных глыб вокруг, его мысли были там, в тумане, у стен, которые им предстояло не взять, а обнажить до самого основания.