Молитвы Ему

Они снова двинулись в путь на рассвете. Туман в долине лежал густым, молочным саваном, скрывающим всё дальше сотни шагов. Тишина была неестественной — ни птичьего щебета, ни скрипа веток. Только тяжёлое дыхание коней и скрип сёдел. Айвен ехал в полоборота, его взгляд беспрестанно сканировал серую пелену по сторонам дороги. Лоргон чувствовал то же — напряжение, впитанное годами войн. Воздух пах не просто сыростью и хвоей, а затаившейся угрозой. — Слишком тихо, — наконец сказал Лоргон, не повышая голоса. Его рука сама легла на рукоять охотничьего ножа. — Знаю, — коротко отозвался Айвен. — Они знают, что мы идём. И решили встретить не у стен. Дорога пошла на спуск, петляя между замшелыми валунами. Именно там, где тропа сужалась, туман шевельнулся. Не от ветра — его не было. Шевельнулся рывками, будто в нём что-то двигалось. Много чего. Из белизны выросли фигуры. Сначала две, потом пять, десять. В серых плащах поверх тусклых лат, с закрытыми забралами. Ни единого знака, ни герба, ни креста. Церковные собаки. Не армия, а особый отряд, созданный для грязной работы. Конь Айвена взбрыкнул, почуяв запах крови ещё до её пролития. Он резко осадил его. — Приказ Патриарха? — громко спросил Айвен, и голос его не дрогнул, лишь стал холоднее стали. — Или самовольство? В ответ никто не заговорил. Лишь лязгнули мечи, покидая ножны. Тихий, зловещий звук, знакомый до боли. Лоргон понял всё без слов. Переговоров не будет. Им даже не дадут подойти к Собору, чтобы что-то сказать. Их постараются тихо убрать здесь, в тумане, как назойливых псов. И это само по себе было ответом на все их вопросы о раскаянии, выборе и правде. Что-то внутри Лоргона — та часть, что ещё могла сомневаться, ещё надеялась на хоть какой-то остаток чести у тех, за чьими стенами они выросли, — тихо и окончательно умерло. На её место встало что-то иное. Холодное. Чистое. Как лезвие. Он слез с коня. Обет запрещал меч. Но он не запрещал рук. Айвен тоже был на земле. Он не вытаскивал оружия, но его стойка изменилась — он стал похож на готовую к удару пружину. — Последний шанс, — сказал Айвен тем, кто стоял в тумане. — Отойдите. У вас нет шансов против нас. В ответ они двинулись вперёд. Бесшумно. Цепко. Первый удар пришёлся на Лоргона. Двое, пытаясь взять в клещи. Он не отступил. Рванулся навстречу, уходя под клинок, и его нож, короткий и неказистый, нашёл щель между пластин нагрудника. Резкий толчок, хруст, хрип. Один рухнул, хватаясь за горло. Лоргон не смотрел. Он уже крутился, уходя от удара второго, локтем ломая ему переносицу под забралом. Кровь брызнула на серый плащ. Рядом Айвен двигался как тень. Он не нападал. Он уворачивался, ломал запястья, выбивая мечи, хватал за шлемы и с размаху бил головой о камни. Его движения были беззвучны и смертельно эффективны. Он не убивал. Он калечил. Оставлял кричащие, искалеченные тела на мокрой земле. И в этом было что-то более ужасное, чем простая смерть. Туман впитывал звуки — хрипы, стоны, глухие удары. Это была не битва, а бойня. Отряд, посланный их остановить, оказался просто мясом на пути двух стихий. Когда последний из нападавших упал, с перебитыми коленями, Лоргон стоял, тяжело дыша, окровавленный нож в руке. Кровь на нём была чужая. Но дыра в его собственной душе, казалось, только расширилась, заполнившись этим новым, простым знанием. Айвен подошёл к тому, кто ещё хрипел, пытаясь ползти. Он наклонился. — Кто приказал? В ответ — лишь булькающий смешок, полный ненависти и боли. Айвен выпрямился. Посмотрел на Лоргона. И в его глазах не было ни торжества, ни сожаления. Было лишь понимание. Приговор вынесен. Не ими. — Всё, — тихо сказал Айвен. — Никаких разговоров. Никаких выборов. Они свой выбор сделали. И мы сделаем свой. Лоргон кивнул. Он вытер нож о плащ убитого и вложил его в ножны. Его руки дрожали, но не от страха. От адреналина. От осознания, что точка невозврата теперь не впереди. Она здесь, на этой тропе, среди трупов. Они снова сели на коней, объезжая тела. Туман медленно рассеивался, открывая вдалеке те самые, ослепительно белые стены Собора. Теперь они виделись не твердыней веры, которую надо обличить, а гнойником, который предстояло выжечь. До тла. До последнего камня. — Они будут защищаться до конца, — сказал Лоргон, и его голос был хриплым, но твёрдым. — Знаю, — ответил Айвен. — И мы дадим им этот конец. Весь, до капли. Они поехали дальше, уже не прячась. Их было двое против целого мира, который они когда-то защищали. И теперь у них не оставалось ничего, кроме друг друга и тихой, беспощадной решимости стереть с лица земли всё, что посмело встать у них на пути. Даже если это были стены их собственного дома. Даже если это была их собственная, изувеченная вера.

***

— Как думаешь, простит ли Всевышний самовольничество наше? — Простит. — Усмехается Лоргон, но в глазах его, ни единой эмоции. — Будь это не так, гнили бы наши тела тут, на земле его, от кары небесной. — И то верно. — Вздыхает Айвен, и смотрит на свои руки. — А я ведь... никого не убил, почему-то. Думал, мой обет будет закончен в момент их нападения. — Для этого у тебя есть я, — отзывается Лоргон, голос его низкий, беззвучно вибрирующий в морозном воздухе. — Правда, рядом я не всегда смогу быть. И меч твой, явно не доволен тем, что ты его забинтовал, чтобы молчал. Он бросил взгляд на длинный, плотно завёрнутый в грубую ткань свёрток у седла Айвена. Из-под обмоток тупо упиралась в небо рукоять. Оружие, превращённое в бесполезный груз. Айвен проследил за его взглядом, и угол его рта дрогнул в чём-то, что не было улыбкой. — Он и молча забрать может жизни. Один удар рукоятью, правильно рассчитанный... Но да. Ты прав. Я нашёл лазейку в собственном обете. Как крыса в амбаре. Они снова ехали молча, но тишина между ними теперь была иной. Не тяжёлой, а пустой. Как после исповеди, когда все слова уже сказаны и остаётся только ждать приговора. Лоргон вынул свою короткую трубку, набил её тёмной, горькой травой. Чиркнул огнивом, затянулся. Дым, едкий и густой, смешался с паром от дыхания. — Не крыса, — процедил он сквозь зубы, выпуская клуб дыма. — Крыса бежит. Ты же идешь прямо в пасть. И тащишь меня за собой. — Не тащу, — поправил Айвен. — Иду рядом. И знаю, что ты сам выбрал эту дорогу. — Выбор, — Лоргон хрипло рассмеялся, и смех его сорвался на кашель. — У меня тогда выбора было меньше, чем у той дичи, что мы сожрали. Голод или смерть. Грех или могила. Весёлый выбор. Он замолчал, уставившись вдаль, где белые стены Собора уже вырисовывались чётче, вырастая из утренней дымки как призрачные зубы. Он думал не о Боге и не о прощении. Он думал о том, как будет щёлкать хрящ под его пальцами. О том, как тёплая кровь брызнет на снег. О том, что его обет не касался этого. О том, что Айвен, со своим забинтованным мечом, останется чист перед Ликом его, а он, Лоргон, уже давно утонул в той ночи по самые глаза и теперь просто плыл по течению, не в силах выбраться, смотря на всё чёрными глазами. — Простит ли Он тебя, — вдруг сказал Айвен тихо, будто продолжая вслух его мысли, — это твой разговор с Ним. А я... я уже не в праве ни судить, ни прощать. Только идти до конца. Но знай брат, если кара не настигла тебя ранее — потом, тоже не настигнет. Лоргон не ответил. Он просто кивнул, один раз, коротко. И этого было достаточно. Они ехали дальше, к белым стенам, и дым от его трубки стелился за ними длинным, серным шлейфом, как дым от погребального костра по тому, что они когда-то собой представляли.