Молитвы Ему

Лоргон шагнул в ледяную воду, даже не вздрогнув. Лишь резко выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Кровь застыла, твою мать. — Шипит воин Божий, стаскивая с себя плащ и верхнюю одежду под ним, заходя в небольшой ручей по пояс, прямо в штанах. Вода вокруг него моментально окрасилась в ржаво-коричневый цвет. Айвен, оставшись на берегу, наблюдал, как брат с остервенением трёт грубыми ладонями застывшие пятна на рубахе и коже. Он хмыкнул, отломив краюху хлеба. — И зачем эта пытка? Мог бы и подождать, пока разогреем воду. Или хотя бы до ночлега. Тело-то не каменное, хоть и не хворает. Чувствительность к холоду никто не отменял. Лоргон бросил на него мрачный взгляд, от которого стылая вода, казалось, могла закипеть. — Брани сейчас в трёх днях пути. А вши и гниль — вот они, уже под кольчугой празднуют. Не до церемоний. — Он швырнул на берег пропитанную кровью рубаху. Она шлёпнулась с тяжёлым, мокрым звуком. — А ты чего пристроился, как иконописец на пригорке? Боишься, грех смоет, если зайдешь? Айвен отвёл взгляд, сосредоточившись на хлебе. Раздеваться перед Лоргоном... В мыслях это казалось пустяком, братья по оружию, видали и не такое. Но сейчас, здесь, зная то, что он знал, это чувствовалось иначе. Неправильно. Богохульство это, брата любить, пусть и не родного по крови. Любовь эта, как он понимал, давно переросла простую братскую связь, стала чем-то тихим, мучительным и запретным. — Я своё отмою позже, — сухо ответил он. — Когда ты не будешь плескаться, как оголтелый. И напрасно ты про грех. Вода смоет кровь, а не память. — Память, — Лоргон фыркнул, выжимая воду из волос. Капли, холодные как слезы, стекали по его лицу. — Память она как шрам — чешется, да только ковырять нельзя, а то опять гноиться начнёт. Лучше уж внешнюю грязь счистить. Хоть какая-то иллюзия чистоты. Он выбрался на берег, весь покрытый мурашками, тело от холода побелело, как мрамор. Зубы не стучали — он не позволил бы себе такой слабости, — но дышал он резко и отрывисто. Айвен, не глядя, протянул ему свой сухой плащ. — На, оботрись. А то дрожь заберёт все силы, а они нам ещё понадобятся, чтобы дойти и что-то там снести. Убить тебя могут, а вот дохнуть от собственного упрямства — это, брат, смехотворно. Лоргон взял плащ, на мгновение его пальцы коснулись Айвена. Контакт был мимолётным, но обоих он обжёг острее, чем ледяная вода. — Забота? — проворчал Лоргон, но укутался в тёплую, пахнущую дымом и конём ткань. — Можно сказать и так — согласился Айвен, вставая. — Время у нас теперь в обрез. Коней поим, и дальше. До темноты нужно пройти ущелье. Он отвернулся, делая вид, что озабочен только сборами, давая Лоргону одеться в относительной уединённости. А в груди у него что-то сжалось — не от холода. От понимания, что эта простая, грубая забота — последнее, что он может позволить. И, возможно, последнее, что Лоргон от него примет. Дальше будет только сталь, кровь и огонь, в котором сгорят все эти немые, неудобные, человеческие чувства. И ледяная вода покажется тогда тёплым воспоминанием.

***

Ледяная вода стекала с Лоргона ручьями, оставляя на коже мурашки и ощущение стянутости, будто тело обтянули новой, более грубой и холодной кожей. Он стоял на берегу, дрожа не от озноба — дрожь шла изнутри, мелкая, неконтролируемая, реакция плоти на экстремум, которую не могла подавить даже их нечеловеческая выносливость. Он вытерся грубым плащом Айвена, смахнув с себя основную влагу, и принялся натягивать поверх мокрых штанов сухую одежду из своей котомки. Движения были резкими, угловатыми, полными немой ярости, направленной на всё подряд: на кровь, на холод, на собственную неловкость, на молчаливую фигуру брата на берегу. Айвен наблюдал за ним краем глаза, продолжая методично жевать хлеб. Каждый кусок казался безвкусным, как зола, но он заставлял себя глотать — топливо для машины, которой ему предстояло быть. Вид Лоргона, мокрого, злого, уязвимого в своей простой человеческой потребности смыть скверну, вызывал в нём странную смесь боли и нежности. Той самой нежности, которую он не смел проявлять. Он видел, как шрамы на спине и боку Лоргона — старые и совсем свежий, от раны, зашитой Брани, — выделяются на побелевшей коже. Видел, как напряжены мышцы плеч, будто неся невидимую тяжесть. Видел, как тот избегает его взгляда. — Плащ почти сухой, — процедил Лоргон, скомкав ткань и кинул её в руки Айвена. — Можешь обратно брать. Не простудишься. В его голосе была издёвка, но за ней — вымученная нормальность, попытка вернуться к привычным колкостям, как к якорю. Айвен поднял плащ, отряхнул от прилипших травинок. Он был прохладным и влажным. — Спасибо за заботу, — сухо сказал он. — А теперь поторапливайся. Солнце уже миновало зенит. И ущелье впереди — не место для ночёвки. Они снова двинулись в путь, оставив позади ручей и ржавое пятно на камнях. Мокрые штаны Лоргона постепенно оттаивали и сохли от движения, вызывая противное, липкое ощущение. Он ехал, стиснув зубы, концентрируясь на физическом дискомфорте, чтобы не думать о другом. О Соборе. О том, что ждёт впереди. О взгляде Айвена, который видел его насквозь и всё равно отводил глаза. Дорога, петлявшая до этого по редкому лесу, начала сужаться, упираясь в подножье двух гигантских скальных плит, нависших друг над другом. Это было Ущелье Тени — узкий, извилистый проход длиной в несколько миль, где даже в полдень царил полумрак, а ветер выл, как загнанный зверь. Идеальное место для засады. Они оба это знали. Айвен придержал коня на входе, всматриваясь в царящую внутри сизую мглу. — Здесь, — сказал он тихо, не как предупреждение, а как констатацию факта, — они попробуют ещё раз. Если у них остались мозги. — Остались, — хрипло отозвался Лоргон, его рука уже лежала на рукояти ножа. — Хватило же на первую засаду. На вторую тем более хватит. Только теперь они будут не молчать. Он был прав. Если первая атака была попыткой тихо устранить проблему, то теперь, после провала, Церковь знала — крестоносцы идут, и идут с войной. Значит, защищаться будут открыто, со всем доступным размахом. Они въехали под сень скал. Свет сразу померк, сменившись холодным, сырым сумраком. Воздух пах мхом, гниющими листьями и чем-то ещё — медным, тревожным. Запахом страха и затаившейся агрессии. Конь Айвена насторожил уши, фыркая. Лоргон провёл ладонью по шее своего гнедого, успокаивающе, но сам был напряжён как тетива. Первые выстрелы пришли сверху. Не стрелы — короткие, толстые болты из арбалетов, рассчитанные на пробивание доспехов. Они с глухим стуком вонзились в землю перед копытами коней, подняв фонтанчики грязи. Предупреждение. Или пристрелка. Айвен даже не вздрогнул. Он просто поднял голову, всматриваясь в нависающие уступы, заваленные камнями. — Эй, там, наверху! — Его голос, низкий и резонирующий, заполнил ущелье, заглушая на миг вой ветра. — Вы стреляете в посланников Его? Или уже окончательно в услужении у иного хозяина? В ответ раздался смех — сухой, неприятный, эхом покатившийся по камням. — Посланники? Вы — отступники! Еретики! Гореть вам в геенне за сожжённый Шпиль! Голос принадлежал мужчине, но был искажён ненавистью и, возможно, страхом. — Шпиль горел от той скверны, что вы в нём посеяли! — крикнул Лоргон, не сдерживаясь более. Его голос, хриплый от холода и ярости, резал воздух, как нож. Сверху посыпались уже не болты, а град стрел и камней. Не такой точный, но плотный. Айвен рванул поводья, уводя коня под естественный навес у стены ущелья. Лоргон последовал за ним. Камни барабанили по их доспехам и плащам, одна стрела воткнулась в седло Айвена в сантиметре от его ноги. Переговоры, если их можно было так назвать, закончились, не успев начаться. Айвен почувствовал, как в его душе что-то окончательно ломается и застывает. Он посмотрел на Лоргона. Тот встретил его взгляд, и в синих глазах не было ничего, кроме холодного, бездушного понимания. Ни страха, ни гнева. Лишь принятое решение. — Ладно, — тихо сказал Айвен, но в тишине под навесом это прозвучало громко. — Значит, так. Он спрыгнул с коня, одним движением скинув с плеча свой длинный, завёрнутый в ткань свёрток. Пальцы размотали обмотки с привычной, почти ритуальной быстротой. Бинты упали на землю, обнажив простой, но безупречно выкованный длинный меч. Клинок, долгое время не видевший света, тускло блеснул в сером свете ущелья, что-то пробормотав на языке бога. Айвен не смотрел на него. Он смотрел на Лоргона. — Мой обет, — сказал он, и голос его был пустым, как это ущелье, — был дан, чтобы не проливать кровь без нужды. Чтобы не уподобляться тем, против кого мы шли. — Он поднял меч, и клинок оказался направленным не вверх, к врагам, а вдоль ущелья, к тому месту, где вдали угадывался выход. — Они не оставили мне выбора: нарушить обет, подняв меч на них, или позволить им убить тебя. И себя. Выбора быть в такой ситуации не может. Лоргон молча слез с коня. Он не доставал ножа. Он просто стоял, смотря на Айвена, и в его глазах что-то дрогнуло — не жалость, не радость, а что-то древнее и печальное, как само это ущелье. — Это не твоя вина, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели. — Они сами выбрали этот путь. Ты достаточно воздерживался, силы явно накопились. Айвен кивнул. Потом развернулся и шагнул из-под навеса в град стрел. Он не побежал, он пошёл: медленно, размеренно, меч в правой руке опущен вниз. Стрелы летели в него, но он не уворачивался. Одну он сбил плоскостью клинка, другую — просто принял на наплечник, откуда она отскочила со звоном. Лоргон, видя это, почувствовал, как внутри него просыпается что-то тёмное и родное. Не ярость Матери Погребённых — та всегда была с ним, тихим фоном. А что-то иное. Согласие. Освобождение. Если Айвен ломает свой обет, то и ему нет нужды цепляться за остатки своей человечности. Они вместе переступают черту. Навсегда. Он не стал лезть на скалы, чтобы добраться до лучников. Он пошёл за Айвеном, чуть сбоку, прикрывая его. Когда из расщелины выскочили двое в серых плащах с алебардами, пытаясь остановить это неумолимое шествие, Лоргон встретил их. Без звука. Его нож нашёл щель в доспехе первого, его свободная рука в железной перчатке с размаху ударила по горлу второго. Быстро, эффективно, без лишних движений. Он не ел, как тогда, в снегах. Он убивал. Чисто. По-деловому. И в этой чистоте была своя, ужасающая красота. Айвен между тем достиг первого узкого места, где тропу перекрывала баррикада из камней и брёвен. За ней копошились люди — уже не наёмные убийцы, а монахи-воины в тёмных рясах с нашитыми крестами, их лица были искажены фанатичной ненавистью. Увидев Айвена, идущего прямо на них, один из них вскинул арбалет. Айвен не изменил шага. Он лишь поднял левую руку, как бы показывая ладонь. И в следующий миг арбалетчик взвыл, уронив оружие и вцепившись в своё лицо. Из-под его пальцев пошёл пар. Мгновенный, сжигающий холод — за который Айвен платил каждый раз частичкой того, что когда-то делало его просто человеком. Баррикада не остановила его. Он подошёл вплотную, и монахи, охваченные ужасом перед этим молчаливым, холодным гневом, дрогнули. Айвен не стал рубить их. Он ударил рукоятью меча в баррикаду, не в людей. Удар был страшной силы, сложенные камни дрогнули. Второй удар — и баррикада рухнула, похоронив под собой нескольких защитников. Остальные в панике отступили вглубь ущелья. Лоргон шёл за ним по проделанному пути, как тень, добивая раненых и отбрасывая в сторону тех, кто пытался подняться. Они двигались как одно целое, как два лезвия одного ножа: одно — холодное, прямое, неумолимое, другое — быстрое, безжалостное, предсказуемое только в своей смертоносности. Ущелье оказалось длинным. За первой баррикадой были вторая, третья, ловушки, ямы. Каждый раз Айвен шёл вперёд, принимая удары на себя, ломая преграды силой и той леденящей волей, что исходила от него. Лоргон охранял тыл и фланги, его нож и кулаки работали без устали, превращаясь в размытое пятно движения в полумраке. Они не говорили. Не обменивались взглядами. Не было нужды. Они были синхронны, как сердцебиение одного существа. Когда они наконец вышли на другой конец ущелья, за спиной у них лежал длинный коридор, усеянный телами и обломками. Солнце, клонящееся к закату, ударило в лицо, слепя после долгого сумрака. Воздух был чистым, холодным и свободным. Айвен остановился, опустив окровавленный меч. Он дышал ровно, но глубоко. На его доспехах и плаще были зарубки, вмятины, тёмные пятна. Лоргон подошёл и встал рядом, вытирая клинок своего ножа о плащ убитого. На его костяшках была содрана кожа, по щеке текла тонкая струйка крови от отскочившего осколка камня. Они обернулись и посмотрели назад, в чёрный зев ущелья, откуда больше не доносилось ни звука. Только ветер гнал по нему сухие листья, словно пытаясь замести следы. — Всё, — хрипло сказал Лоргон. Его голос был первым звуком за долгие часы, кроме звона стали и стонов. — Никаких больше разговоров. Айвен кивнул. Он поднял меч, посмотрел на зазубрины на клинке, на кровь, медленно стекающую к рукояти. Потом, медленным, усталым движением, обернул его снова в окровавленные бинты, скрывая от света. — Никаких, — согласился он. Его голос был глухим и окончательным. — Теперь только дорога. И конец ей. Они нашли своих коней, которые, наученные горьким опытом, не ушли далеко и ждали в небольшой расщелине. Последние лучи солнца окрасили белые стены Собора, видневшиеся теперь на равнине впереди, в кроваво-золотой цвет. Они казались не просто крепостью, а гигантским надгробием. Надгробием для всего, во что они когда-то верили. И для той части самих себя, что осталась сегодня в Ущелье Тени. Молча они вскочили в седла и двинулись навстречу закату, не оглядываясь. Разговор с Церковью был окончен. Осталось только произнести приговор. И привести его в исполнение.