Молитвы Ему

Бойня в Ущелье Тени была лишь прелюдией. То, что началось у его выхода, уже нельзя было назвать сражением. Это было откровение. Откровение о том, во что превратились двое, когда с них окончательно спали все ограничения, все обеты, вся надежда на иной исход. Стены Собора были не просто каменными. Они были пропитаны вековой молитвой, защитными заклятиями, благословениями патриархов. Они должны были выдерживать осады, противостоять магии, ограждать святыню от любого зла. Но в тот день к воротам подошло не зло. Подошло возмездие в человеческом облике, и его природа была куда страшнее. Первыми встретили их рыцари Ордена Хранителей Порога — якобы элита, облачённая в латы ослепительной белизны, с непроницаемыми занзибарскими шлемами. Они выстроились перед подъёмным мостом клином, копья наперевес, в абсолютной, молчаливой уверенности. Они были символом несокрушимой веры. Айвен остановился в сотне шагов. Он не стал ждать объявления войны или нового потока оскорблений. Он просто посмотрел на них. И начал говорить. Голос его не гремел. Вернее будет сказать он вообще молчал, однако вокруг него то и дело возникали странные символы. Он произносил не слова молитвы или проклятья. Он рисовал буквы. Отдельные, чёткие, лишённые смысла для постороннего взгляда. С первым же знаком воздух перед ним засвистел. Задрожал, как поверхность воды от брошенного камня. Со вторым — реальность начала отслаиваться. Это было видно невооружённым глазом: пространство между Айвеном и белым клином потеряло глубину, сплющилось в абсурдную, перекошенную картину, словно отражение в разбитом зеркале. Рыцари замерли в нерешительности. Их доспехи, их тела, их копья — всё выглядело искажённым, разорванным на несвязанные фрагменты. Один из них сделал шаг вперёд, и его нога, ступив в зону искажения, осталась позади, будто отсечённая невидимым лезвием. Рыцарь не упал, не закричал — он смотрел на свою конечность, оставшуюся на привычном месте, в то время как сам он сместился вперёд. Молчаливое, сюрреалистичное безумие, посеянное парой произнесённых звуков. Затем Айвен произнёс третий символ. И отделил силу тяжести от пространства внутри искажённой зоны. Белый клин просто перестал иметь вес. Рыцари, весящие в полном снаряжении под три центнера каждый, начали медленно, нелепо отрываться от земли. Они болтались в воздухе, беспомощные, как мухи в паутине. Их идеальный строй рассыпался в хаотичном танце парящих тел. Копья выпадали из онемевших рук и тоже замирали в воздухе. Лоргон, наблюдавший за этим сбоку, почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он видел силу Айвена и раньше, но никогда в такой.. близи. Сам он в это время не стоял на месте. Пока Айвен работал с фундаментальными понятиями, Лоргон обратился к иллюзиям. Наваждение сгустилось вокруг него, как туман. Для наблюдателей со стен он просто растворился. Исчез, сам недавно открыв такую возможность. .Они видели пустое пространство у подножия стены. Наваждение, сотканное Лоргоном, было не сокрытием, а искажением восприятия. Мозг врагов услужливо дорисовывал пустые камни, тени, куски щебня, игнорируя фигуру человека, стоявшую в самом центре этого ментального слепого пятна. Но именно оттуда, из «пустоты», вдруг выросла и с оглушительным треском обрушилась на бойницы массивная, чёрная, не существовавшая в природе таранная башня. Лоргон не создавал её материально из ничего — он не бог. Он создал идею башни, её образ, её суть разрушения, и вложил эту идею в реальность с такой силой, что реальность на миг согласилась с ней. Каменная кладка, «убеждённая» в существовании тарана, подчинилась и рассыпалась, будто и вправду приняла на себя чудовищный удар. В тот же миг, когда пыль и крики взметнулись вверх, Лоргон почувствовал, как внутри у него что-то оборвалось. Резкая, сверлящая боль ударила в виски, заставив его на миг зажмуриться. По спине, под одеждой, пробежала волна липкого, холодного пота. Держать наваждение, да ещё такого масштаба и сложности, — это была нагрузка, сравнимая с переноской неподъёмного груза на истощённых мышцах. Он чувствовал, как утекает его концентрация, как дрожат внутренние опоры. Айвен между тем закончил с клином. Он не стал убивать беспомощно болтающихся рыцарей. Простр отпустил их. Одновременно вернув гравитацию в изолированный сектор. Двадцать с лишним тонн мяса, метала и отчаяния рухнули на каменную мостовую с звуком, напоминающим падение мешка с мокрым зерном, но в тысячу раз громче. Это был не звон стали, а глухой, тошнотворный хруст и чавканье. После этого удара площадь перед воротами стала скользкой и неровной. Мост был опущен — видимо, в надежде на контратаку или для бегства. Айвен ступил на него. В этот момент с башен полетели не стрелы, а залп из баллист, стрелявших тяжеленными, пропитанными святым маслом болтами, способными прошить дракона. Времени уклониться не было. Айвен и не стал уклоняться. Он остановил время. Мир замер. Болты повисли в воздухе в нескольких футах от его груди, их наконечники сверкали застывшим светом. Капли крови, летевшие с зубцов, остановились, как бусины ртути. Крики на стенах оборвались на полуслове. Тишина стала абсолютной, давящей. Для Айвена эта пауза длилась вечность, наполненная гулким гулом в ушах и нарастающей, выворачивающей наизнанку усталостью. Несколько секунд субъективного времени — и он чувствовал, будто протащил на себе гору. Он не мог удерживать это долго. Но ему и не нужно было долго. В застывшем мире он успел сделать две вещи. Во-первых, он переместился — шагнул в тень от одного дерева, и вышел из тени у основания правой башни, уже за линией полёта болтов, рядом с другим деревом. Во вторых, он отпустил время. Мир дёрнулся и задвигался с прежней скоростью. Баллистные болты с рёвом пронеслись сквозь пустое пространство, где он только что стоял, и вонзились в землю. Арбалетчики на левой башне бились в истерике. А сам Айвен оказался уже у самых ворот, под самой стеной, где его не могли достать лучники прямо над головой. Лоргон видел это как со стороны: Айвен был на мосту, потом мир странно дрогнул, и Айвен уже был у ворот. Лоргон лишь оскалился в дикой, одобрительной ухмылке. Его собственная кровь пела в такт этому безумию. Он сам в это время уже был на стене. Не лез — он изменил свою физиологию. Кости его пальцев на мгновение удлинились, стали цепкими, как у зверя, когти впились в мельчайшие шероховатости камня, и он взбежал по почти вертикальной поверхности с нечеловеческой скоростью, оставляя за собой борозды в камне. Наверху его встретили ошеломлённые стражники. Для них он материализовался из ничего. Лоргон не стал создавать оружие. Он сам стал оружием. Его рука, по команде, вытянулась, кости с хрустом перестроились, кисть превратилась в подобие огромной, костяной бороны. Одним взмахом он снёс головы двум воинам, даже не дав им вскрикнуть. Другой рукой, пальцы которой срослись в острый, костяной клинок, он проткнул насквозь пластинчатый доспех третьего. Он двигался среди них как вихрь, его тело постоянно менялось, подстраиваясь под угрозу: отрастил дополнительные суставы, чтобы избежать удара, уплотнил кожу на боку, приняв удар алебарды, который лишь оставил белый след, выбросил из спины пару острых, как бритва, костяных отростков, пронзивших нападающих сзади. Айвен внизу приложил ладонь к массивным дубовым воротам, обитым железом. Он не стал их взламывать. Он разделил понятие "цельности". Дерево перестало быть единым целым с самим собой. Железо перестало быть связано с деревом. Под его ладонью материал просто рассыпался, превратившись в груду не связанных между собой опилок и ржавой стружки. Ворота в прямом смысле распались на составляющие, открыв проём в глухую, тёмную пасть проходной башни. Из темноты на него с рёвом вывалилась последняя линия обороны — паладин в доспехах, светящихся внутренним святым светом, с молотом, в котором клокотала энергия. Айвен молча уставился в его глаза. Враг застал. Его молот опустился. На лице, искажённом под шлемом, появилась гримаса невыносимой внутренней боли. Он просто отошёл в сторону, уступая дорогу. Айвен прошёл мимо него, входя в Собор. Лоргон спрыгнул со стены вниз, его тело с хрустом вернулось к обычным пропорциям, одежда была порвана и залита кровью, не только чужой. Он шёл, тяжело дыша, но в глазах горел тот же неистовый огонь. Они встретились в проёме разрушенных ворот. Позади них лежал разрушенный периметр: раздавленные тела, оплавленные от ужаса сознания, рассыпавшиеся стены и ворота. Впереди открывались длинные, устланные коврами коридоры главного собора мира, где в золоте и мраморе обитала та самая власть, что породила весь этот кошмар. Они переглянулись. Ни слова. Ни кивка. Просто молчаливое подтверждение: первая стена пала. И они вошли внутрь, чтобы дойти до самого сердца. Чтобы вырвать его. И если для этого придётся утонуть в крови так глубоко, что уже никогда не отмоются, — они это сделают. И Собор, величественный и тихий, впервые за тысячу лет услышал в своих стенах не молитвы, а тяжёлые, неумолимые шаги своего конца.