Молитвы Ему

Тишина собора после бойни оглушала. Не та благоговейная тишина святилища, а пустая, вымершая, как в гробнице. Воздух, ещё недавно звонкий от клинков и криков, теперь был тяжёл и неподвижен, пропах пылью, кровью и холодным камнем. Они прошли через галереи, усеянные телами в белых и серых одеждах, мимо разбитых алтарей и опалённых фресок. Их шаги отдавались эхом под высокими, тёмными сводами. Лоргон шёл, стиснув зубы. Каждый шаг отзывался глухой пульсацией в висках. Таранная башня, созданная силой наваждения, и последующая жестокая рукопашная на стенах вытянули из него всё. Он чувствовал себя пустым, как высохшая скорлупа, внутри которой лишь звенит тонкая, болезненная струна напряжения. Глаза жгло, в ушах стоял высокий, назойливый звон. Его собственная сила, всегда бывшая частью него, теперь оборачивалась против него же, требуя невозможной платы за каждое проявление. Они вышли в центральный неф — огромное, устремлённое ввысь пространство, где в конце, в лучах тусклого света, пробивавшегося через витражное окно, возвышался, символ Всевышнего: Крест, высеченный из чёрного базальта. Пять сомкнутых устремлённых вверх перстов тянущихся к кресту, были выгравированы на стене, не держащих ничего, кроме собственной тяжести и немого призыва к небу. Перед ней горела вечная лампада, но масло в ней уже выгорело, и фитиль тлел, испуская тонкую струйку чёрного дыма. Лоргон остановился в нескольких шагах от креста. Он смотрел на неё, но взгляд его был пустым, невидящим. Потом, беззвучно, его колени подогнулись, и он опустился на холодный каменный пол. Не в поклоне. Просто силы покинули его. Он сидел, склонив голову, его спина, ещё недавно гнувшаяся и меняющая форму в бою, теперь была сгорбленной и безвольной. Айвен остановился позади, наблюдая. Он видел дрожь в его плечах, видел, как тот судорожно сглатывает, борясь с тошнотой от истощения. Он сам был цел, лишь измотан использованием Алфавита, но его усталость была иного рода — глубинной. Он стоял, и в тишине ему вдруг ясно послышалась мелодия. Тихий, печальный напев под аккомпанемент расстроенного клавира. Песня о планах, которые никогда не сбудутся. О пустоте, которая остаётся, когда всё кончено. Она звучала в его голове, идеально вписываясь в этот опустошённый собор и в согбенную фигуру брата перед чёрной Дланью. Лоргон зашевелился. Его губы, потрескавшиеся и в кровоподтёках, начали беззвучно шептать. Поначалу Айвен не мог разобрать слов. Потом понял — это была молитва, сбивчивая, обрывистая, вырывающаяся из самой глубины. «…прости… не знал… думал… во имя Твоё… а вышло… всё прахом… всё кровью… Твою Длань… осквернили… своими…» Он молился не о победе. Не о спасении. Он каялся. Каялся в том кошмаре, что они принесли сюда, в том, во что они превратились, в той ярости, что горела в его груди и на стенах. Он обращался к тому самому Всевышнему, чей символ возвышался перед ним, искал прощения у той самой сущности, во имя которой творилась вся скверна в Шпиле и в вере. Это был полный круг отчаяния. Молитва оборвалась на полуслове. Лоргон попытался встать. Он упёрся ладонями в пол, оттолкнулся. Ноги дрогнули, подкосились. Он пошатнулся, мир поплыл перед глазами в чёрно-белых пятнах. Он уже готов был рухнуть обратно на камень, когда сбоку возникла твёрдая опора. Айвен подхватил его. Просто шагнул вперёд и встал рядом. Он взял Лоргона под локоть, его хватка была крепкой, но не грубой. Он принял на себя часть его веса. Лоргон замер, опираясь на брата, его дыхание было частым и прерывистым. Он не смотрел на Айвена, уставившись в пол где-то у своих ног. Его тело, всё ещё напряжённое от боя, постепенно начало обмякать, отдаваясь этой поддержке, которой он, возможно, не осознавал, как жаждал. — Держись, — тихо сказал Айвен. В его голосе не было ни жалости, ни упрёка. Был лишь холодный, безличный приказ, за которым, однако, скрывалось что-то ещё. — Ещё немного. Не здесь. Лоргон кивнул, коротко, почти незаметно. Он сделал глубокий, сдавленный вдох, пытаясь вернуть контроль над дрожью в коленях. Айвен не отпускал его, продолжая держать, давая ему время собраться. Они стояли так перед чёрным крестом — один, сломленный своей силой и виной, другой, служащий ему опорой, сам неся груз сломанного обета и тихой, запретной связи. В голове у Айвена всё так же звучала та печальная песня. «Все планы… дым…». Их планы — крестовый поход, очищение веры, восстановление справедливости — обернулись этим: руинами, трупами и двумя изувеченными душами в пустом храме, под немым взором символа того самого Бога, ради которого всё начиналось. И единственное, что оставалось реальным в этом мире дыма, — это тяжесть тела брата на его плече, его прерывистое дыхание и тихое, невысказанное доверие, с которым тот позволил себя поддержать. — Ладно, — наконец выдохнул Лоргон, голос его был хриплым, но твёрже. — Всё. Идём. Он выпрямился, пытаясь отойти, но Айвен не сразу ослабил хватку, убедившись, что тот сможет стоять. Потом отпустил. Их взгляды встретились на миг. Ни слова благодарности, ни кивка. Просто взгляд. И в нём было всё: общая усталость, общая решимость дойти до конца, и то мучительное, невысказанное что-то, что висело между ними тяжелее любого символа из камня. Они повернулись спиной к алтарю и пошли прочь из нефа, оставляя за собой безмолвный символ, тлеющую лампаду и тихую, воображаемую мелодию, певшую о том, как рушатся все планы, остаётся только пыль и двое людей, шагающих сквозь неё, держась друг за друга, потому что больше держаться не за что.