Молитвы Ему

Они оставили главный неф позади, углубляясь в лабиринт внутренних помещений Собора. Здесь пахло воском, старым пергаментом, сушёными травами. Тишина была живой, настороженной, полной шепота уходящих шагов и приглушённых звуков за массивными дверями. Сопротивление закончилось. Те, кто остался, прятались. Лоргон шёл уже увереннее, но внутри всё ещё был пустотой, зияющей раной после перерасхода сил. Эта пустота делала его чувствительным ко всему, что оставалось. К гулу в ушах, сменившемуся на далёкий, приглушённый звон. К холодному воздуху, обнимающему шею. К фигуре Айвена, идущей в полушаге впереди — постоянной, незыблемой точке отсчёта в этом рушащемся мире. Именно эта фигура теперь занимала всё его внутреннее пространство. Не как цель, не как объект желания — эти слова были слишком мелки, слишком человечны. Айвен был для него законом. Гравитацией. Всем. Всё в Лоргоне — ярость, сила, даже его проклятое безумие — было выстроено вокруг этой оси. Сначала — как вокруг друга. Потом — как вокруг брата и капитана. Теперь… теперь это было просто фактом. Как то, что земля под ногами твёрдая, а небо — где-то выше. Отказаться от этого было равносильно отказу от собственного существования. И в этом заключалась вся тяжесть. Потому что этот закон — имел свою собственную волю. Свои приоритеты. Они включали в себя долг перед оставшимися братьями, ответственность за начатое дело, холодную ярость против павшей Церкви. И ещё — белую фигурку на пороге, простую человеческую благодарность, робкий луч чего-то, что не имело отношения к войне, крови и вечным обетам. Лоргон был частью этого мира Айвена, важной, незаменимой, болезненной частью — но лишь частью. И осознание этого прожигало душу тише, вернее и безжалостнее любого пламени. Айвен, шагая впереди, чувствовал этот взгляд в спину. Он знал его природу — знал с того самого момента, когда впервые увидел, как в глазах Лоргона, всегда столь ясных в своей ярости, промелькнуло что-то иное, сокрушительное и беззащитное. Он назвал это тогда ошибкой, последствием усталости. Потом — проблемой, которую нужно переждать, как бурю. Потом… потом просто перестал называть. Признать это — значило признать, что та самая связь, что делала их непобедимыми на поле боя, в тишине обретала иное, пугающее измерение. Богохульство. Так называл это его разум, воспитанный в догматах. Любовь к брату во Христе — да. Готовность умереть за него — конечно. Но это… это тихое, всепоглощающее внимание, эта готовность раствориться в другом, эта боль от его боли, которая не была братской… это переходило все дозволенные границы. Это ставило человека на место Бога. И Айвен отшатывался от этого внутри, прячась за маской капитана. Он поддерживал его у Креста потому, что иначе Лоргон упал бы. Они дошли до массивной дубовой двери, украшенной инкрустациями в виде тех же сомкнутых перстов. Дверь в личные покои Патриарха. Айвен положил ладонь на тёплую, отполированную временем древесину. Он не толкнул её. Он обернулся. Лоргон стоял, ожидая. Его лицо было бледным, синие глаза казались неестественно яркими на этом фоне. В них не было вопроса. Было только ожидание, и безграничная усталость. И в этот миг Айвену с невероятной ясностью открылась вся чудовищная ось их отношений. Он — солнце, вокруг которого вращается планета. И планета эта готова была сгореть в его атмосфере, разбиться о его притяжение, лишь бы не сойти с орбиты. А он… он не мог ни оттолкнуть её, ни принять. Он мог только светить. Холодным, далёким, неумолимым светом своей цели. И это было самым большим предательством из всех возможных. — Здесь, — тихо сказал Айвен, и его голос прозвучал хрипло от непривычной тишины. — За мной. Лоргон кивнул. Один раз. Ничего не сказав. Айвен отвёл взгляд, чувствуя, как что-то сжимается у него в горле. Он толкнул дверь. Она отворилась беззвучно, впуская их в просторный кабинет, залитый последним багровым светом заката, падавшим из высокого окна. Их тени, длинные и сплетённые, упали на порог комнаты, где должен был решиться исход их войны. Но самая тяжёлая битва, тихая и безоружная, уже шла в пространстве между этими двумя тенями, в том, что они несли в себе — любовь, ставшую проклятием, и долг, обернувшийся самой страшной формой предательства. И ни один из них не знал, что тяжелее.

***

Великий Собор стоял, но душа из него ушла. Казалось, само камни выдохнули последнее дыхание вместе с теми, кто пал в его залах и коридорах. Крестоносцы собрались в главной трапезной, где когда-то кормили высшее духовенство. Длинный дубовый стол был завален тем, что нашли в кладовых: сыры в воске, вяленое мясо, чёрный хлеб, бочонки крепкого, терпкого вина. Огонь в огромном камине пылал, отбрасывая тёплые, живые тени на стены, украшенные некогда ликами святых. Их было мало. Очень мало. Айвен во главе стола. Лоргон по правую руку, но сидел он не прямо, а откинувшись на спинку стула, взгляд его был устремлён куда-то в пламя, а не на братьев. Рунбора и Эннон — Эннон всё ещё бледен, но уже держится твёрже, и Рунбора по-прежнему рядом. Брани сидел чуть поодаль, его тарелка была пуста, а сам он разбирал и собирал свой хирургический инструмент, будто проводил инвентаризацию после долгой работы. Бертиса и Руя прибыли из поселения эльхов, но с тем же стальным блеском внутри. Оннун стоял у двери, его маска теперь была чистой, без свежих сколов, но от этого не менее невыразительной. Жельф же, с удовольствием уплетая порцию, которой хватило бы на троих, и время от времени разражаясь громогласным, простодушным смехом, который странно разносился под сводами. Победа была, безоговорочной. Они не стали гнаться за разбежавшимися остатками орденов. Не стали рыскать по окрестностям в поисках уцелевших клириков. Они пришли сюда, чтобы вырезать болезнь в самом её сердце, и сердце это перестало биться. И теперь, среди этого изобилия и тепла, висела странная, неловкая тишина. Айвен поднял свою чашу. Вино в ней было тёмным, как кровь. — Братья. Сёстры. Дело сделано. То, что начало гнить и отравлять корни, — выжжено. — Теперь встаёт вопрос поставлении власти, когда-то мы с Лоргоном этим занимались, когда, ну... — Капитан. Голос был тихим, но твёрдым. Это был Брани. Он не поднял головы от своих инструментов. — Брани голоден, и уставший. И братья голодны и устали. Айвен замолчал, его брови чуть сдвинулись. Он хотел возразить, сказать, что время не ждёт, что нужно закреплять успех. Но его взгляд обошёл стол. Увидел осунувшееся лицо Эннона, который из последних сил держал в руке кусок хлеба, засыпая за столом. Увидел тихую усталость в глазах Руи, прикрывавшей лицо ладонью. Увидел, как Бертиса наливает вино не в свою чашу, а в чашу Рунборы, и тот кивает ей с беззвучной благодарностью. Увидел пустой взгляд Лоргона, упёршийся в огонь. Жельф заглушил возможные возражения громовым: — Брани дело говорит! Желудок пуст, голова гудит. Сначало поедим, потом всё остальное. Давай-ка, Капитан, выпей за то, что живые сидим. И Айвен сдался. С глубокой, внезапно нахлынувшей усталостью, которая оказалась тяжелее всей его власти и всех его планов: он медленно кивнул. — Правы вы. Прости. — Он поднял чашу выше. — За жизнь. За то, что она ещё есть. Все подняли свои чаши. Даже Оннун у двери сделал глоток из своей походной фляги. Лоргон поднял свою, коснулся ею края чаши Айвена с едва слышным звоном, и выпил залпом, не отрывая глаз от пламени. Пир, если это можно было так назвать, пошёл своим чередом. Жельф затянул какую-то старую, грубую песню, под которую даже Рунбора начал слегка притоптывать ногой. Бертиса и Руя оживлённо спорили о чём-то отдалённом. Брани, наконец отложив инструменты, принялся есть. Эннон, подогретый вином и теплом, начал что-то живо рассказывать Рунборе. Айвен сидел и смотрел на них. На эту горстку уцелевших, свою семью, свой мир. И чувствовал, как тяжесть ответственности за их будущее начинает давить с новой силой. Но сейчас, в этот миг, он позволил себе просто быть среди них. Лоргон же, в какой-то момент, просто встал. Никто не обратил внимания, кроме Айвена. Лоргон не сказал ни слова, не кивнул. Он просто отвернулся и бесшумно вышел в сумрак коридора. Он направился обратно, в главный неф, к чёрному кресту. Там было холодно, темно и пусто. Лампада уже потухла совсем. Он опустился на колени не перед символом, а немного в стороне, у стены, в глубокой тени. И начал молиться. Не шептать, а просто сидеть с закрытыми глазами, его губы едва шевелились, но слова, если они и были, оставались между ним и тем, к кому он обращался. Он молился не о прощении — это было уже позади. Не о будущем — оно казалось пугающе туманным. Он молился о тишине. О том, чтобы тот шум в крови, тот гул победы и пустоты, наконец стих. Он молился, пока холод камня не просочился сквозь ткань колен, пока ноги не затекли, а спина не заныла. Часы текли, отмеряемые лишь биением его собственного сердца. Пир в трапезной давно закончился. Одни разошлись по кельям, другие остались досыпать у догорающего камина. Айвен, закончив последний обход, проверив посты, почувствовал тянущую пустоту. Он не видел Лоргона. И он понимал, где его искать. Он нашёл его там, в тени, у стены нефа. Неподвижная фигура, слившаяся с камнем, казалось, вросла в пол. Айвен остановился в нескольких шагах, не решаясь нарушить эту тишину. Потом тихо сказал: — Все уже спят. Холодно здесь. Лоргон не ответил. Не пошевелился. Лишь через долгую паузу он медленно, со скрипом застывших суставов, поднял голову. Его лицо в полумраке было бледным пятном. — Я знаю, — его голос был хриплым от долгого безмолвия. Айвен подошёл ближе, протянул руку. — Идём. Здесь не место ночевать даже нам. Лоргон посмотрел на протянутую руку, потом поднялся сам, без помощи, но движение его было неуверенным, деревянным. Он пошатнулся, и на этот раз Айвен уже не ловил его. — Капитан, — тихо сказал Лоргон, глядя не на него, а в темноту, где угадывались очертания символа Его. — Да? — Ничего. Они пошли обратно, к жилым покоям. Их шаги гулко отдавались в пустом нефе. Позади оставалась великая, страшная пустота Собора и ещё более страшная пустота в них самих, которую не могла заполнить ни победа, ни власть, ни даже эта тихая, мучительная близость, что тянулась между ними, как невидимая нить, прочная и режущая одновременно. Будущее ждало. Но эта ночь была ещё их. И они проведут её под одной кровлей, в нескольких шагах друг от друга, каждый наедине со своей тяжестью и с немым вопросом о том, что же делать с этой странной, выстраданной свободой, которая теперь была у них в руках.