Молитвы Ему

Набираю грудью воздух, чтобы больше не дышать

Всё, что ранит — забываю, чтобы раниться опять

IC3PEAK — Сказка.

***

Они не дошли до келий. Остановились в узком, тёмном переходе между трапезной и жилыми крылами. Единственным светом здесь была узкая полоса лунного света из бойницы в стене, падавшая на каменные плиты между ними, словно проводя черту. Тишина здесь была иной, нежели в нефе. Там она разливалась широко и пусто, поглощаемая пространством. Здесь, в тесноте перехода, она сгущалась, становилась плотной и осязаемой. В ней звенело всё несказанное за долгие годы. Все взгляды, отведённые в сторону, все случайные прикосновения, что длились на миг дольше необходимого, вся ярость Лоргона, что была лишь оборотной стороной отчаяния, и вся холодная сдержанность Айвена, под которой клокотало что-то чёрное и бездонное. Лоргон вдруг повернулся к нему. В лунном свете его лицо казалось высеченным из того же тёмного камня, что и стены Собора. — Ты знаешь, — прошипел он, и голос его не дрожал.. — Ты всегда знал. И смотрел сквозь меня. Айвен не отступил. Он встретил его взгляд. В его глазах не было отрицания. Не было и разрешения. Было лишь ожидание удара, который он давно видел на подходе. — Знаю, — сказал он просто, так же тихо. Это слово сорвало последние затворы. Лоргон шагнул вперёд, через полосу лунного света, и вдавил Айвена в холодную стену. Его руки впились в плащ Айвена, костяшки пальцев побелели от силы хватки. Его дыхание, горячее и прерывистое, обожгло кожу Айвена у скулы. Айвен не сопротивлялся. Он принял этот напор, этот яростный шквал. Но не оттолкнул. Его собственные руки поднялись чтобы схватить в ответ. Его пальцы впились в плечи Лоргона, не уступая в силе, может, даже превосходя её. Это была борьба. Борьба, в которой не было победителя, потому что оба были повержены одним и тем же. Лоргон прижался лбом к его плечу, глухой, животный стон вырвался из его горла. Не от боли. От того, что плотина наконец рухнула. — Я не могу… — прохрипел он, и в голосе его была вся та немыслимая тяжесть, что он нёс. — Не могу больше смотреть, как ты смотришь на неё. Как ты… отворачиваешься. Айвен повернул голову. Его губы оказались в сантиметре от виска Лоргона. Он просто выдохнул слова прямо на его кожу, тихо, сдавленно. — Я не отворачиваюсь. Я просто не знаю, как смотреть. Он сделал едва заметное движение — не отстранился, а, наоборот, притянул Лоргона ближе, позволив тому всей тяжестью опереться на него. И в этом жесте, в этой молчаливой уступке, было больше признания, чем в тысяче слов. Они стояли так, сцепившись в тёмном переходе, дыша в унисон, их сердца отбивали один и тот же тяжёлый, беспокойный ритм. Луна медленно смещалась, и полоса света уползала по стене, оставляя их в полной тьме, где было не видно лиц, где оставались только хватка рук, тепло тел и это страшное, выстраданное знание, что они переступили ещё одну черту, с которой возврата нет. И не будет.

***

Рассвет застал их в том же переходе, но уже не сплетёнными в немой схватке. Они стояли на расстоянии шага друг от друга, опираясь о противоположные стены, как два измождённых часовых после долгой, бессмысленной вахты. Серый свет, пробивавшийся из бойницы, был беспощаден. Он выхватывал из полумрака мельчайшие детали: потёртую кожу на костяшках Лоргона, глубокую складку усталости между бровей Айвена, пыль, осевшую на их одеждах за долгую ночь. То, что было возможно в темноте под давлением накопившегося безумия, при свете дня казалось сном, тяжёлым и нелепым. Неловкость висела между ними плотнее любого тумана. Она была в том, как Лоргон отводил взгляд, уставившись в трещину на полу. В том, как Айвен слишком тщательно поправлял пряжку на своём порыжевшем от крови и пыли плаще. Никто не произносил слов. Любое слово сейчас могло быть неправильным. Любой звук — взорвать это хрупкое, позорное перемирие. Звук голосов и шагов из трапезной заставил их обоих вздрогнуть, как провинившихся детей. Реальность ворвалась в их маленькое, замкнутое пространство стыда и прозрения. Они одновременно встрепенулись, их тела по команде разума приняли естественные позы: Айвен выпрямил спину, лицо его застыло в привычной маске собранности, Лоргон скрестил руки на груди. Только их глаза, мельком встретившиеся, выдавали всё. В них было смятение, стыд, и что-то ещё, новое и пугающее. Первым нарушил молчание Айвен. Его голос был нарочито сухим. — Нужно идти. Их ждать не стоит. Лоргон кивнул, коротко, беззвучно. И двинулся за ним, выходя из перехода в широкий коридор, где уже слышались голоса Бертисы, что-то бодро командовавшей, и смех Жельфа. Завтрак в трапезной был таким же, как и ужин накануне, но атмосфера изменилась. Не потому, что кто-то что-то знал — никто не знал ничего. Потому что они сами принесли с собой эту тишину. Айвен занял своё место во главе стола, но его присутствие было каким-то отстранённым. Он отдавал распоряжения, кивал, отвечал на вопросы, но всё это делал словно через толстое стекло. Его мысли были где-то далеко, в том тёмном переходе, в памяти о силе, с которой его прижали к стене, и о той собственной силе, что ответила на этот вызов. Лоргон сидел молча, упорно глядя в свою миску с похлёбкой. Он ел механически, не чувствуя вкуса. Каждый звук голоса Айвена, каждый его жест отзывались в нём странным, болезненным эхом. Он ловил себя на том, что следит за движениями его рук, за тем, как он откидывает со лба прядь волос. И тут же яростно отводил взгляд, чувствуя прилив жара к лицу. Это было хуже любой раны. Рана болела а потом заживала. Это — нет. Бертиса, вечно наблюдательная, бросила на них обоих пристальный взгляд, но ничего не сказала. Рунбора что-то тихо обсуждал с Энноном. Оннун стоял у двери, его маска была обращена в их сторону, и Лоргону на миг показалось, что тот видит сквозь них. Но это, конечно, было наваждением. Именно эта необходимость действовать, отдавать приказы, слушать отчёты, стала для них спасением и пыткой одновременно. Она заставляла их говорить, двигаться, взаимодействовать. Но каждое такое взаимодействие теперь было заряжено двойным смыслом. Когда Айвен, отдавая распоряжение о расчистке завалов у ворот, обратился к Лоргону, тот лишь кивнул, не поднимая глаз. И Айвен, поймав себя на том, что ждал чего-то большего — взгляда, слова, — резко оборвал фразу и перевёл разговор на Рунбору. Они прожили тот день как в полусне, выполняя привычные действия на автопилоте, находясь в одном помещении, но разделённые целой вселенной нового, невысказанного понимания. И когда вечерние тени снова начали сгущаться в коридорах великого, пустого Собора, оба понимали, что темнота придёт снова. И она принесёт с собой не забвение, а необходимость как-то существовать с тем, что теперь жило между ними — тихим, тяжёлым, неудобным знанием, от которого не было спасения ни в молитве, ни в бою.