Химия наших сердец

Глава 4: Огонь и пепел Чеботарёв любил Полину с того дня, как она впервые вошла в аудиторию. Ее волосы были не просто красными — они были яркими, как расплавленный металл, как пожар на рассвете. Она была живым пламенем в сером мире колледжа, и он сгорал в ее свете молча и безнадежно. Он не был героем. Не был красавцем, как Демьян Дмитриевич. Чеботарёв был тихим, крепким парнем с руками, привыкшими к работе, и душой, не умевшей кривить душой. Его любовь выражалась в действиях, а не в словах. Он носил ее тяжелую сумку, когда та бежала на пары. Он молча подсовывал ей в пенал шоколадку перед сложным зачетом. Он дежурил у аудитории, когда она допоздна засиживалась за проектами, чтобы проводить ее до дома, шагая в трех метрах сзади, как тень. — Ты чего вечно как привязанный? — как-то грубовато спросил Вова Галактионов, видя, как Чеботарёв снова ждет у дверей. — Чтобы с ней ничего не случилось, — коротко ответил Чеботарёв, не отрывая взгляда от двери. Полина принимала его заботу как должное. Как дождь или солнечный свет. Она ослепительно улыбалась ему, болтала о своих идеях, иногда совала ему в руки свои проекты — «Чеботарёв, подержи!» — и он замирал, боясь дышать. Он был для нее удобным, надежным фоном. Почти как брат. А потом в ее жизни появился Демьян Дмитриевич. Химик-аспирант был полной его противоположностью — холодный, отстраненный, с пронзительным голубым взглядом, который, казалось, видел насквозь. Полина, всегда такая уверенная, перед ним таяла, робела и заикалась. Она стала водить экскурсии в химическую лабораторию, притворяясь, что интересуется наукой. Чеботарёв видел это. Видел, как ее «красный» огонь гасится этой ледяной рациональностью. Однажды он не выдержал. — Он тебя не стоит, — выпалил он, перегораживая ей дорогу в коридоре. — Он смотрит на тебя как на интересный опыт. Полина вспыхнула, ее глаза метнули молнии. — А ты? Ты смотришь на меня как на что? Ты вообще что-нибудь чувствуешь, кроме желания быть моей собакой-поводырем? — выкрикнула она, сама не понимая, зачем ранит его так жестоко. — Оставь меня в покое, Чеботарёв! Это был не отказ. Это был приговор. Он отступил. Перестал ходить за ней. Перестал подкладывать шоколадки. Он просто исчез из ее поля зрения, как выключенный свет. Полина сначала вздохнула с облегчением. Теперь ничто не мешало ей добиваться внимания Демьяна Дмитриевича. Но внимание это оказалось скудным. Он вежливо отвечал на ее вопросы, но его взгляд скользил мимо, уставленный в формулы и колбы. Лаборатория пахла не романтикой, а озоном и одиночеством. Однажды, проходя мимо открытой двери спортзала, Полина увидела Чеботарёва. Он бил по мячу с такой яростью, с какой, вероятно, хотел бить по миру, сломавшему ему сердце. Мускулы на его спине напряглись, пот стекал по вискам. Он был сильным. Настоящим. И впервые она увидела не тень, а человека. Красивого в своей силе и отчаянии. Стукнуло что-то внутри. Осознание пришло не как вспышка, а как медленный, тягучий ужас. Она променяла это молчаливое, верное тепло на холодную иллюзию. Она побежала за ним, затаив дыхание, нашаривая в телефоне его номер, который никогда не звонила. — Чеботарёв, подожди! Я... Но было поздно. В тот день он подал заявление на отчисление. Когда она вломилась в его съемную комнату, она застала его с уже собранным рюкзаком. Комната была пуста, как и его глаза. — Почему? — выдохнула она, чувствуя, как по щекам текут слезы. — Потому что я не могу дышать одним с тобой воздухом, зная, что ты никогда не посмотришь на меня по-настоящему, — сказал он тихо, без упрека. — Я не могу быть твоим другом. Я люблю тебя. И мне нужно либо все, либо ничего. Он ушел. Не оглядываясь. Полина осталась стоять на пороге его пустой комнаты, и только сейчас поняла, что самое яркое пламя в ее жизни было не ее алым цветом волос, а тихим огнем в его сердце. И теперь оно было потушено. Остался лишь горький пепел сожаления и пронзительная, опаляющая ясность: она потеряла самое настоящее, что у нее было, ради мифа о «достойном». Отказ Полины прозвучал тише шелеста страниц в библиотеке, но сломал Чеботарёва громче падения реактива Штюдингера. Он не кричал. Он просто подал заявление на отчисление. Его тень еще долго бродила по коридорам, не находя выхода. Там же, в коридорах, вечно попадалась Вероника. В своем кислотно-розовом балахоне, с лицом, распухшим от слез и лекарств, она была ходячим воплощением тоски. Она цеплялась за рукава студентов и преподавателей, жалуясь на головную боль, на несправедливость жизни, на то, что ее снова выписали из психушки. Ее несчастья были липкими и всепоглощающими, как смола. Она искала утешения в ком угодно — в тщедушной Ане (та с визгом убегала), в суровом Максимове (он хмурил брови и молча уходил), даже в веселой Ире. Но Ира, беленькая, как ангелочек, и пахнущая вейпом, только отмахивалась: — Вероничка, милая, тебе бы к психиатру, а не к любовнику. Иди, полежи. Ира была центром кристаллизации для всех колледжных драм. Это она, пуская колечко пара, сказала Ане Рыжей: — Ну, иди уже признайся своему Максимову! Глаза-то у тебя горят, как спиртовка! И Аня пошла. Андрей Геннадьевич Максимов, человек-скала, отреагировал так, будто ему предложили провести опыт с гремучей ртутью в кармане. Он боролся с собой, хмурился, читал лекции о профессиональной этике. Но Ира, как опытный лаборант, продолжала «титровать», подливая ему уверенности: — Андрей Геннадьевич, жизнь — не учебник по органике. Иногда нужно просто рискнуть. И он рискнул.