Кто истинный враг?

В доме стояла такая тишина, будто всё живое замерло: никто не кричал, не звал на помощь, не доносились ни плач, ни чужие шаги. Казалось, что никого и нет вовсе. В углу — узкий шкаф с приоткрытой дверцей; мальчик сидел в нём, прижав колени к себе, и в эту плотную тишину входило только тихое дыхание. Сквозь щель мальчик вдруг увидел чёрную руку — то ли тень, то ли перчатка. Мальчик не издал ни звука, разве только стук его сердца. — Вова, проснись, мы подъезжаем, — раздалось рядом, ломая сон как стекло. Арсений осторожно тронул Дорофеева; ему удалось аккуратно разбудить товарища. Тот потёр лицо расплющенной ладонью, пытаясь прогнать остатки сна: ресницы ещё плотно приклеены, голос хрипел от сна. Вова всё ещё сонными глазами уставился в окно: с обеих сторон тянулась сплошная стена высоких одинаковых деревьев, их темные стволы ритмично мелькали мимо. Впереди вырисовывалось двухэтажное, большое и тёмное здание. Несколько Автобусов остановились у грунтовой площадки. Их встретили их куратор — Станислав Волков и еще несколько преподавателей из их академии. Было также множества несколько совершенно мужчин. Все были в удобной, уже потрёпанной одежде охотников: камуфляжные куртки, тяжёлые сапоги, на плечах у некоторых — тёмные чехлы. Лица инструкторов выглядели выветренными от ветра и солнца; у кого-то в уголке губ тянулся старый шрам, у кого-то — тихая, ровная уверенность, как у людей, что знают лес не по книгам, а на ощупь. Первый день и размещали по домикам. Внутри комнаты были рассчитаны на шесть человек: две двухъярусные кровати и одна одиночная. Арсений обосновался в комнате вместе с Дорофеевым, Панкеевым, Скворцовым и Корольковым. Все три группы, более чем восьмидесяти человек, находились здесь. Им провели подробный инструктаж: правила техники безопасности, распорядок дня, порядок выхода в лес и возвращения, а также дисциплина общения в группе. Было много слов о внимательности, ответственности и уважении к природе — и о том, что с завтрашнего дня их ждёт месяц интенсивной охотничьей практики. Им предстоит не только отрабатывать прицельную стрельбу, но и привыкать к тому, что охота — это работа с живой дичью: утренние выходы, следопытство, наблюдение за поведением зверя, принятие сложных решений в поле. Им предстояло научиться стрелять не по картонным мишеням в тире, а по живым существам — по тем, что дышат, боятся и убегают. Они должны были научится убивать. На следующее утро они вновь всё повторяли: построение, объяснения, повторение. Им вбивали в голову простую, холодную догму: в животных стреляют только в голову. Не в ноги, не в живот и не в зад, а только в голову. «Над животными не издеваться», — кричал им инструктор. Голые стволы, усталые листья, редкий снег, что успел свалиться на землю до первых морозов. Арсений Шевцов шел за стройной колонной учеников Академии, в рюкзаке — всё, что положено охотнику на монстров: еда, спальные мешки, аптечка, запас патронов, верёвки, спички, зажигалки и антисигнальные горелки. На поясе — учебная винтовка и рация; инструкторы настойчиво повторяли: кто окажется в беде — щёлкнул кнопку, и штаб подстрахует. Это была практическая сессия по охоте на животных: научить стрелять, прицеливаться, ставить ловушки и, главное, поддерживать дисциплину в лесных условиях. Три суток — три урока, три ночи, три проверки нервов. Группу поделили на отряды. С Арсением шли: Дорофеев Вова, Панкеев Иван, Петр Сопровский, Илья Скворцов, Роман Корольков — единственный из них кто имел опыт охоты на монстров, и ещё пара парней, имена которых терялись в общем шуме. Их инструктором был Александр Герасимов: мужчина под сорок с бородой и длинными коричневыми волосами, собранными в тугой пучок. Он был преподавателем в академии по биологии у другой группы. Он ходил бесшумно, но его голос, когда он заговорил, расставлял ничего не подлежащие дискуссии приоритеты. «Монстр не станет ждать, — говорил он. — Правильное решение принимается быстро». День первый. Они уходила все дальше в глубь леса уходила всё дальше, пока за спинами не остались последние постройки и заборы. Другие отряды расползлись в разные стороны — у каждого свой маршрут, но цель одна. Ходить по лесу было непривычно — Шевцов никогда не бывал так далеко от города. Он иногда выбирался за его пределы, ездил в дачные посёлки, знакомые сосновые полосы у дворов одноклассников казались ему другими мирами, но ничто не могло сравниться с этим настоящим нетронутым лесом. Здесь каждый шаг звучал иначе: не топотом асфальта и не гулом машин, а мягким шорохом опавшей хвои и хрупким треском сухой ветки под ногой. Солнце просачивалось сквозь густую крону, разбрасывая по земле пятна тёплого света; в тени стоял прохладный, чуть сыроватый воздух, наполненный смолистым запахом сосен и влажной земли. Стволы деревьев тянулись вверх, как колонны древнего храма, мох прихотливо расползал по корням, а маленькие папоротники выглядывали из-под старых пней. Стоящую тишину иногда разрушало звуки птиц. Хотя с ним шла компания людей, их голоса тонко и быстро растворялись в зелени, становясь частью фонового гудения. Шевцов чувствовал себя странно уязвимым и в то же время защищённым: городское беспокойство, привычная спешка — всё это отступало, уступая место внимательности к каждому шелесту и каждому вздоху ветра. Он шёл медленно, прислушиваясь, иногда останавливался, чтобы рассмотреть особенности природы — и в эти моменты одиночество леса становилось почти материальным, хотя люди были рядом. Вова Дорофеев сразу выделился: глаза у него были точные, походка тихая, и он умел читать лес как открытую карту — где зверь вчера рыл нору, где оставил след, где спал. Он заметил свежие следы зайца, притоптанная трава на котором лежало что-то с размером зайца. Он пошли аккуратно по следам. Возможно им повезет, и они в первые часы поймают зверя. Арсений уже наивно решил, что все пройдет спокойно, но именно в этот момент произошла первая ссора. Яблоком раздора стал это несчастный заяц. Вдалеке они видели его, все пригнулись и не двигались чтобы он их не заметил. Дорофеев поудобнее присел и прицелился в зверька. Арсений подготовился услышать выстрел, и он прозвучал, но его сделал не Дорофеев. Петр Сопровский за дою секунды сделал шаг вперёд, поднял винтовку и одним выстрелом забрал жизнь зайца. Дорофеев шокированным и злым обернулся к тому, кто отобрал его жертву. — Надо действовать быстрее, — сказал Петр, не глядя на Дорофеева. — Монстр не будет ждать. Дорофеев встал и казалось сейчас нападёт на Петра. Герасимов, из-за встал между ними и произнес: — Он прав. Когда цель в зоне, надо решать быстро. Дорофеев краснел от обиды; его жесты стали резкими, но он мудро промолчал. Арсений тоже ощутил неуютное чувство: в груди что-то защемило. Он понимал логику Герасимова — в бою нельзя колебаться — но видел и удивлённый вид зайца, который, казалось, ещё не успел понять, что случилось. Пожалуй, впервые в жизни он задумался: есть ли разница между стрельбой по тренировочной мишени и тем, как быстро закончился чей-то маленький, ничем не виноватый обрывок жизни. День прошёл под низким небом. Удачи было немного: лисы успевали сбежать, оленей видно не было — они держались глубже в чащобе. Герасимов показывал, как читать направление ветра, как выбирать укрытие, как делать выстрел с минимальным шагом. Вечером лагерь зажегся горящим кругом костров, палатки расставили полукругом вокруг — это уменьшало шансы неожиданностей и давало бойцам чувство общности. Все имели рации; каждый представлял себе возможную экстренную эвакуацию. Ночь первая была шумной — неподготовленные нервы принимали всё за приближение беды. Ветви скрипели, где-то внизу булькнуло — возможно, это была вода в ручье. Один из парней уверял, что слышал шорох шагов, и они все на какое-то время проснулись. Кто-то прижал ухо к рации, как будто можно было услышать ответ. Холод пробирался через одежду, подушки мешков застывали. Герасимов сидел у костра молча, попивая горячий чай, и время от времени кинул взгляд на Арсения — как педагог он считал, что молодёжь должна закаляться не только в стрельбе, но и в ночной выдержке. День второй. Утром настроение было напряжённое: Мало пойманной дичи и напряжение меж ребятами сделал даже завтрак. Панкеев и Скворцов успели из-за чего еще поспорить; Петр, упрямо, твердил им что нужно собраться идти на прорыв — он был уверен, что лучше рискнуть и заработать результат, чем часами ждать. Другие группы возможно уже поймали немало дичи, и они не должны были оказаться последними. Дорофеев снова проявил себя: следы на этот раз оленя, которые он нащупал, вели в другую сторону, от которой они шли. Отряд согласился сменить направление. Арсений шёл рядом с Вовой и пытался научиться «читать» след — это казалось почти мистическим: одна потерянная шерстинка, припёртая ломаным корнем, след от задней лапы — и вот уже предсказываешь путь зверя. Они шли несколько часов, но никого не видели. Позже, к полудню, Арсений отошел от отряда, вышел на небольшую поляну и тут же замер. Там, между редкими белыми стволами берёз, стоял олень. Он держал голову с рогами, листья шуршали около его копыт; сильный и беззащитный одновременно. Олень не обращал внимания на него — он пасся, растирал носом землю. Сердце Арсения застучало. Он поднял винтовку, прицелился. Память напомнила слова Герасимова: «Когда шанс есть — действуй. Монстр не будет ждать». Но это был не монстр. Это было — живое, гордое, невинное животное. Рука Арсения дрогнула. Он пропустил выстрел. Роман Корольков, не задумывался и просто выстрелил. Олень упал. Вокруг воцарилась какая-то тягостная тишина: даже ветер словно притих. Дорофеев посмотрел на Арсения и кивнул — между ними возникла молчаливая, сложная нить понимания. Герасимов вновь сказал: «Решительность — это тоже профессионализм». Арсений увидел его взгляд на него, в нем присутствовал едва уловимый оттенок разочарования. Арсений стоял неподвижно. Его руки дрожали, внутри что-то расслоилось: цельность стремления стать охотником на монстров и реальность того, что научение требовало уметь лишать жизни. Он пытался объяснить себе, что в деле, где будет идти речь о спасении городов и людей, он не будет колебаться. Вечер второго дня ничего не принёс. Всё чаще доносились многообразные звуки — ветка треснет, где‑то шорох, чей‑то далёкий крик — но за ними не было ничего, как будто лес играючи отводил взгляд. За два дня у них оказалось всего три добычи: заяц, олень и глухарь — последнего подстрелил Корольков. Ребята прижались плотнее к костру; ночь была холодной и пугающе тихой. Только теперь Арсений впервые заметил, что они ни разу не слышали других групп, никого не встретили — неужели лес такой необъятный? Спали они гораздо хуже, чем в первую ночь. Третий день начался медленно, но с новой уверенностью. Малое количество пойманной дичи перестало казаться просто неудачей — это уже была катастрофа, требовавшая решительных мер. Герасимов собрал всех у костра и коротко сказал то, что уже витало в воздухе: пора действовать слаженно, не терять терпения и полагаться друг на друга. Нужно распределить роли, соблюдать тишину и ловить зверя знанием мест, а не надеждой. Его слова придали команде стройность мыслей и порядок в действиях. Они двинулись по заранее продуманной схеме: одна группа прочёсывала прибрежные тропы, другая — кустарники и перелески, третья держала выжидательные позиции у узких проходов. Действовали тихо и слаженно: толкали зверя в заранее подготовленные коридоры, не давая ему уйти в непроходимую чащу. Когда из кустов рванули два зайца, Корольков и Дорофеев хладнокровно застрелили их; Выстрелы напугали рябчика, который вскочил из зарослей пытаясь улететь один из ребят попал в него; а ближе к полудню Арсений удачно отстрелил молодую косулю, которую загнали в узкую просеку. К вечеру, усталые, но довольные, они пересчитали добычу: два зайца, рябчик и молодая косуля. У костра запах жареного мяса смешивался с дымом и облегчением — сегодня команда работала как единый организм, и лес хоть на время перестал казаться безжалостным и пустынным.

Екатерина

Тем временем в другой части леса, где действовала вторая группа, всё шло по своим правилам — параллельно, но иным темпом. Их путь казался более уверенным: среди них были те, кто знал тропы, следы и повадки зверя, кто мог тихо подкрасться и спокойно дождаться удачного момента. Это давало результат — к вечеру у их лагеря появлялось гораздо больше добычи, чем у тех, кто только учился. Катя Фадеева почти целый день моталась в чужой тени. Её взгляд цеплялся за каждую птицу, каждый шорох в ветвях, и в одной из таких остановок она увидела на сучке яркую птичью силуэт — ближе, чем обычно, и с удобного ракурса для выстрела. Она подняла винтовку, прицелилась; сердце застучало чаще. В этот момент сзади подошёл Эльдар Невинский и, не шепча, заговорил громким тоном, словно пытаясь показать своё превосходство. Его речь была случайно слишком громкой — и птичка, и Катя вздрогнули. Птица взмыла и улетела прочь, а у Катерины внутри застыло раздражение: ещё один упущенный шанс. В их группе было больше людей с опытом охоты — среди них выделялась Александра Рокасовская. Она работала тихо и точно, умея направлять тех, кто слабее, и брать на себя сложное. Благодаря таким умениям в течение дня они загнали и взяли немало дичи: зайцы, рябчики, пара перепелов — результат, о котором можно было только мечтать в первые дни. Катя же во всём дне не поймала ничего; ей было обидно и стыдно, хотя никто из ребят не упрекал. Она сидела у костра с пустыми руками и смотрела, как девушки складывают добычу, а внутри всё теснее стягивалось чувство ненужности. Эльдар же, видимо, не считал нужным обсуждать с ней промахи вслух; напротив, он оказывал ей особое внимание, которое часто маскировалось под шутки и поддразнивания. Его фразы скользили в сторону Кати легко и игриво: он мог сказать, что‑то вроде «У тебя взгляд, как у сороки», или «Не переживай, я научу — у тебя талант, просто пока спрятан», — но Катя обычно не слушала, или делала вид, что не слышит; ей было не до флирта. Её мысли были о выстреле, о том, как неудачи накапливаются, и о том, чтобы хоть раз сделать всё правильно. Одна из ночей сложилась иначе. Эльдар подошёл к ней у костра и тихо позвал: «Пойдём со мной, есть идея». Катя сжалась — она нервничала, но подумала, что он же не сделает ей ничего плохого. Они отошли подальше от огня, туда, где свет от костра не доходил и где звезды казались ближе к земле. Эльдар тихо сел на колено и, чуть в стороне от неё, указал светом фонарика на землю — там, в болотной траве, лежала птица. Это был фазан — яркий, с переливающимся оперением, но с крылом, согнутым под ненормальным углом. — Она ранена, если оставить её, она погибнет — мягко сказал Эльдар, а затем протянул ей нож — Тебе — ты справишься Она взяла нож. В её руках инструмент дрожал не от страха перед действием, а от памяти: с отцом она бывала и на охоте, и на рыбалке, знала, как брать ружьё, как снимали шкуру, как разделывали рыбу. Эти уроки, родом из детства, вдруг вернулись живыми и техническими — руки помнили, даже если сердце колотилось. Катя глубоко вдохнула, мысленно проследила, что и как нужно сделать, и коротким решительным движением довершила то, что требовало делать. Её движение было точным и деловитым; в нём не было праздного жеста, было только практическое знание. Эльдар стоял рядом, не вмешиваясь, но не отводил взгляд. Он говорил тихо: то шутка, то комплимент, то поощрение, и в голосе его проскакивала та самая лёгкая флиртующая нотка, которую она почему‑то не рассматривала всерьёз. Она слышала его слова, но они не долетали до сути — её внимание было занято тем, чтобы сделать всё правильно и быстро, чтобы не думать о собственной неудаче, о пустых руках дня. Когда работа была закончена, Катя чувствовала смешанные эмоции: облегчение от выполненного дела, немного горечи от того, что удача пришла к ней в ночи и в виде нежизнеспособной птицы, и маленькую, едва уловимую благодарность к тому, что руки сработали верно. Эльдар продолжал лёгкий разговор, поддразнивал её, пытался вытянуть улыбку, но она брала его слова вежливо, почти не отвечая. На третий день произошла ужасная беда. Валерия Пихтовникова неудачно упала и, похоже, сильно ушибла ногу. Их куратор, Станислав Волков, потрогал её ногу и объявил, что ей нужно возвращаться в штаб. Лера не могла даже встать на ногу из-за боли, которую можно было описать только как адскую — словно тысячи игл вонзались ей в кожу. Если сначала по её лицу текли сдержанные слёзы, то вскоре она разрыдалась громко, и её всхлипывания наполняли воздух. Это было не только от физической боли, но и от осознания того, что она подставила остальных: теперь всем им придётся возвращаться обратно. Катю раздражал этот громкий плач. Ей хотелось врезать Лере, чтобы она замолчала. Она не переносила такие истерические звуки; они вызывали у неё страх и паническое осознание бессилия. Её раздражал плач младшей сестры Марины, и она часто кричала на неё, приказывая замолчать. Плач её младшего брата младенца, а также любой детский плач вызывали у неё желание сделать всё возможное, чтобы заткнуть его. Несмотря на долгие занятия с психологом, она всё ещё не могла полностью избавиться от этого чувства. Смотреть на то, как взрослая девушка — тем более та, кто мечтает стать сотрудником БС и охотником на монстров — рыдает из-за того, что просто подвернула ногу, было для Кати непонятно. Она помнила своего отца в ужасном состоянии, когда он чудом выходил живым из самых страшных боёв. На его теле не оставалось ни одного живого места, но он никогда не показывал слабости при ней. В БС служило немало женщин, и она знала многих из них; представить, чтобы кто-то из них так рыдал и истерил, казалось ей невозможным. Дело было не в слезах — они могли быть неконтролируемыми — а именно в истерике. Многие парни пытались успокоить Леру, каждый предлагал донести её, ведь она не могла идти. Катю удивило, что среди них не было Эльдара; он стоял в стороне и наблюдал за этим зрелищем с безразличием. В итоге они вернулись. Хотя никто не произнес это вслух, было очевидно, что многие, если не все, были разочарованы тем, что вернулись так рано. Взгляды порой наполнялись укоризной, и Лера невольно становилась объектом негодования. Возможно, только Катя так думала, но это ощущение не покидало её. Они действительно оказались единственными, кто вернулся раньше времени, в то время как остальные группы всё еще должны были провести менее суток в лесу. Теперь оставалось лишь надеяться, что дичи, которую они поймали, хватит хотя бы для того, чтобы не занять последнее место.