Кто истинный враг?

Екатерина

Всего несколько часов прошло с момента возвращения. Катя, как, впрочем, и многие другие, была безмерно рада оказаться в своей привычной клетушке в общежитии. Этот месяц практики всё перевернул с ног на голову. Рейтинг изменился до неузнаваемости. Она сама поднялась на три позиции вверх, но в ее случае это была не блестящая победа, а скорее провалов и срывы других. За месяц их было предостаточно. Первым делом, войдя в комнату и сбросив сумку у порога, она воткнула в розетку зарядное устройство и подключила севший телефон. За месяц он, конечно, полностью разрядился. Пока он жадно набирал первые проценты, Катя успела поболтать с отцом, сестрой, братом — со всеми, кто ждал ее возвращения. Двадцать шестое ноября, ее день рождения, прошло тихо и почти незаметно для окружающих. Среди студентов об этом не знал никто, а она не собиралась афишировать. Теперь, полулежа на кровати и укутавшись в мягкий плед, она вглядывалась в яркий экран. Телефон, соединенный с розеткой длинным белым проводом, будто пуповиной, оживал в ее руках, один за другим показывая сообщения с поздравлениями. Она обзванивала самых близких, и ее тихую комнату наполняли теплые голоса из другого мира, мира за стенами общежития. Только что закончился долгий, почти десятиминутный разговор с Надеждой Петровной — благословенной и мамой ее бывшей одноклассницы. С ней, а точнее, с ее мужем, давно и крепко дружил отец Кати. Голос в трубке был бархатным, полным неподдельной заботы и старой, почти забытой ласки. Женщина желала ей всего самого лучшего: непременно найти умного, красивого и, конечно же, богатого мужа, обрести крепкое здоровье, родить много славных детишек и еще целый ворох всего, от чего у Кати слегка щемило в груди. — Надежда Петровна, огромное вам спасибо, но мне уже пора бежать, — мягко прервала она поток добрых напутствий. — Ой, Катенька, родная, конечно, беги! — послышалось в ответ. — Только помни: мужчины там все строгие, с характером. С ними нужно быть ласковой и послушной. Они терпеть не могут, когда им перечат… — До свидания! — весело перебила ее Катя, стараясь не обидеть, и положила трубку. Тишина в комнате снова стала звенящей. Осознание, что она еще не ела, накатило внезапно. Решив сходить в столовую за чем-нибудь съестным, она накинула легкую куртку и вышла из комнаты. Воздух в подъезде общежития был прохладным и пахнет старым деревом и чистящим средством. Она уже почти вышла на улицу, как буквально столкнулась с кем-то твердым и высоким. Извиняясь, Катя подняла глаза и увидела Эльдара. Он стоял, загораживая дверной проем, и в его руках был огромный, пышный букет алых роз. Смущенно пробормотав «простите», она сделала шаг в сторону, чтобы обойти его, но Эльдар неожиданно мягко, но уверенно схватил ее за запястье. Сердце Кати отозвалось частым, испуганным стуком. Однако вместо насмешки или упрека он просто протянул ей цветы. — Я узнал, что у тебя недавно был день рождения, — произнес он, и его низкий голос прозвучал непривычно серьезно. — Этот букет — для тебя. Катя замерла в полном ступоре. Руки не слушались, отказываясь тянуться к такому щедрому и неожиданному подарку. Где-то в глубине сознания шевельнулась привычная мысль: стоит ей только протянуть руку, как он рассмеется, отдернет букет и скажет, что она, дура, раз могла подумать, что достойна таких цветов. Но Эльдар не смеялся. Он лишь слегка качнул роскошными бутонами, и густой, сладкий аромат роз ударил в обоняние. — Красный цвет ты явно любишь, — добавил он, и в уголках его глаз заплясали чертики. — Так что, надеюсь, розы тебе понравятся. Принятый букет стал роковой ошибкой Кати. Для Эльдара этот жест превратился в молчаливое согласие, в зеленый свет, данный его надеждам. Он мгновенно уверил себя, что между ними теперь всё решено, они — пара. Его уверенность была такова, что вежливые отказы Кати на приглашения в ресторан, клуб, кино, парк, музей и уж тем более к нему домой — просто не укладывались в его картину мира. Тогда Эльдар взялся за оружие, которое всегда при нем: слово. Он выстроил альтернативную реальность, в которой Катя была не скромной и сдержанной, а расчётливой и меркантильной. Он живописал друзьям и знакомым образ холодной стервы, которая требует щедрых подарков, но не желает удостоить его своим вниманием. «Сначала инвестируй в меня, а потом, может быть, я с тобой куда-то выйду», — цитировал он несуществующие диалоги. И ему верили. Словно по мановению волшебной палочки, все забыли и о Сигае, и Амелии. Немой свидетельством, подтверждавшим его правоту в глазах окружающих, был тот самый букет. Он стоял в вазе в её комнате несколько дней, и этот факт Эльдар мастерски использовал в свою пользу: «Видите? Она приняла дорогой подарок, а значит, всё это правда». Катя, чувствуя ловушку, в которую попала, предлагала вернуть цветы или возместить их стоимость. Услышав цену, она ахнула — девять обычных алых роз не могли стоить таких безумных денег. Но даже эту сумму она была готова отдать, лишь бы разорвать эту неприятную связь. Однако Эльдар с презрительным отказом отклонил её предложение. Ему были нужны не деньги, а власть и оправдание для своей травли. Для Кати его прикосновения стали пыткой. Каждый раз, когда он подходил сзади и его руки скользили по ее талии, бедрам и ногам, ее охватывало острое чувство унижения. Собрав остатки смелости, она пошла жаловаться куратору, Станиславу Волкову. Он выслушал ее с холодной, отстраненной вежливостью, пообещал поговорить с обидчиком, но от этого обещания веяло такой формальностью, что на душе стало лишь тяжелее. Катя почувствовала себя не защищенной, а еще более уязвимой. Эльдар оставил ее в покое, но будто передал эстафету. Теперь его друзья, Матин и Лащилин, строили ей сальные гримасы и обзывали «крысой». Мысль о новом визите к бесчувственному Волкову казалась невыносимой. Катя замкнулась в себе, оставшись наедине с обидой и предательством. Спустя несколько дней Катя снова стояла у двери кабинета проректора Николая Мелекесцева. Сердце ныло от тяжелого предчувствия. Сделав глубокий вдох, она вошла. Николай Мелекесцев, все такой же безупречно одетый и собранный, сидел за массивным столом, погруженный в изучение данных на экране. Свет монитора холодными бликами ложился на его сосредоточенное лицо. Катя молча ждала, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Мысль об отце, о том, что она собирается сделать, причиняла ей почти физическую боль. Обманывать его было невыносимо. Но что оставалось? Жить дальше в этом вакууме, где ничто не радовало, а прошлое, словно стая хищных птиц, клевало душу, порождая лишь ненависть к унылому настоящему и безысходному будущему? Депрессия съедала ее изнутри, и только одна идея казалась спасительным якорем — служение Белому Солнцу. Да, ей позволили стать ученым, изучать виторов… но лишь на расстоянии, через призму холодных данных и вечно молчаливых останков. От мертвых уже узнали все, что могли. Истина была там — среди живых, пусть и смертельно опасных. Мелекесцев, не поднимая глаз, нарушил тишину ровным, деловым тоном: — Катя, вы определились с институтом? После новогодних праздников нужно уже подавать заявку. Она выдохнула и выпалила, глядя куда-то мимо него, в стену: — Я хочу подать заявление на вступление в отряд Белого Солнца. В кабинете повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим гудением оборудования. Мелекесцев наконец оторвал взгляд от экрана и медленно, оценивающе поднял его на Катю. Его лицо было невозмутимо, но в глазах читалось напряженное раздумье. Минута тянулась вечно. Катя уже собралась повторить, но он опередил ее. — О какой службе может идти речь, — его голос прозвучал на удивление спокойно, почти устало, — если ты не можешь защититься от банальных приставаний? Как ты будешь работать в обществе, где нет места слабости? Виторы не просто убивают женщин, Катя. Для них работница БС — высший трофей. Они сходят с ума от такой возможности. Они не просто убьют. Они сделают с тобой всё возможное, прежде чем ты умрешь. — Я не боюсь смерти, — голос Кати дрогнул, но она выпрямила спину и посмотрела ему прямо в глаза. — Я готова умереть ради Белого Солнца. Это единственный смысл. Мелекесцев недовольно вздохнул, откинувшись на спинку кресла. Он смотрел на нее с трудно читаемой смесью сожаления и раздражения. — Катя, ты — обычная, физически слабая женщина. Ни один отряд не примет тебя. — Но в БС нехватка сотрудников! — в ее голосе прозвучала отчаянная мольба. — Нехватка — не повод брать первых попавшихся. Нет, Фадеева. Это не обсуждается. — Вы… Вы мне запрещаете? — прошептала она, чувствуя, как рушится последняя опора. — Я не могу тебе запретить. Я могу лишь настоятельно посоветовать тебе подумать еще.

Арсений

Его сон был сладким и глубоким, но ему не суждено было продлиться. Легкое толкание в плечо, а затем настойчивые голоса Дорофеева и Панкеева вырвали Арсения из объятий Морфея. «Подъем! Быстро одевайся!» — приказали они, и в их голосах сквозь суровость пробивалась едва сдерживаемая веселая тайна. Ему завязали глаза мягкой шелковой лентой, погрузив мир во тьму. Осторожно, почти бережно, взяв под руки, друзья повели его, стараясь обходить пороги. Арсений слышал скрип половиц под ногами, чувствовал прохладу деревянной лестницы, ведущей на первый этаж, и уже не сомневался. Он прекрасно помнил, какой сегодня день, и сердце его забилось в предвкушении, а на губах застыла счастливая улыбка. Когда его наконец остановили, и повязка упала, он на мгновение ослеп от яркого света. Но еще раньше, чем глаза успели привыкнуть, на него обрушилась мощная волна звука — громогласный, радостный хор из двух десятков голосов выкрикивал: «С днем рождения! С днем рождения!» К нему подошла, сияя улыбкой, Дарья Шанталова. В ее руках на бархатной подставке красовался великолепный шоколадный торт, утопающий в вихре взбитых сливок и шоколадной стружки. А на его вершине две свечи в виде цифр: «2» и «0». Сделав глубокий вдох и загадав самое заветное желание, Арсений разом задул все свечи. И тут же стены комнаты содрогнулись от нового, еще более громового взрыва аплодисментов, смеха и восторженных криков. Их ожидало целых два дня выходных и беззаботного веселья. Лишь после этого их ждало суровое испытание в виде экзамена, а за ним — долгожданная награда: новогодние каникулы, тянущиеся до десятого января. Экзаменационная неделя с 25 по 29 декабря выдалась напряженной и казалась бесконечной. Студентам предстояло выдержать испытания по самым главным дисциплинам: Криминологии, Криминалистике, Виторы, Биологии, Праву, Защите государственной тайны и Психологии. Воздух в коридорах академии был густым от волнения и запаха старой бумаги. Первым по расписанию стоял экзамен про Виторов у профессора Болтина. Он должен был проверить все, что будущие оперативники усвоили о виторах — главных врагах человечества. Иван Викторович, неспешно сверяясь с журналом, вызывал каждого студента по списку. Григорьева, который не ездил с группой в лес на практику, так и не было. Шевцов, выходивший одним из последних, нервно перебирал пальцами, терзаясь мыслью, что все легкие вопросы разберут. Третьим вызвали Дорофеева. Он уверенно подошел к столу, развернул стул и сел напротив Болтина, спиной к аудитории, полностью отгородившись от одногруппников. Арсений, сидевший в первом ряду, видел, как Вова без тени волнения неспешно перебирал сложенные вдвое билеты, будто выбирал не судьбоносный вопрос, а игральную карту. — Билет седьмой, — четко и громко объявил Дорофеев, и Арсений отлично расслышал. — Назвать все способности, которые могут быть у виторов. «Господи, почему он не выпал мне?» — мысленно взмолился Арсений. «Он же легчайший!» Он мог бы с закрытыми глазами перечислить все способности, да еще и с подробными примерами из криминальных дел. Дальше Дорофеев отвечал почти шепотом, так, что слышно было только Болтину. Арсений ловил лишь обрывки фраз, мысленно вставляя свои, развернутые формулировки: «Принимать облик любого человека… гипноз… перемещение через зеркальные поверхности… повышенные физические характеристики: сила, скорость, выносливость, превосходящие не только человеческие, но и показатели других виторов…» Болтин, нахмурившись, переспросил, попросив раскрыть каждую способность подробнее. Вова, не повышая голоса, продолжил свой тихий монолог. Профессору, судя по его сведенным бровям, не нравился такой стиль ответа, но в целом он, видимо, остался доволен содержанием. Он молча взял зачетку Дорофеева, с щелчком открутил колпачок своей дорогой перьевой ручки и вывел оценку. Проходя обратно по аудитории, Вова поймал взгляд Арсения и, не сбавляя шага, поднял руку с растопыренными пальцами — твердая «пять». Шевцов не мог сдержать улыбки — он искренне радовался за друга. Лащилина ждал куда более сложный вопрос: «Признаки того, что преступление совершил витор». Арсений снова погрузился в свои мысли, конструируя идеальный ответ. Егор, похоже, растерялся и выпалил первое, что пришло на ум: — Жертва сама открыла дверь своему убийце, а на месте преступления наблюдается особая жестокость. Болтин недовольно покачал головой. Арсений мысленно с ним согласился: это косвенный признак, но то же самое мог сделать и человек-маньяк. Профессор ждал явных, неопровержимых улик. Подсказывать было нельзя, да и Лащилину Арсений не особо хотел помогать, но одна мысль сама собой всплыла в сознании. Как бы абсурдно это ни звучало, но ключом часто были… показания свидетелей. Даже показания самой жертвы, если она успевала их оставить. Они разбирали множество закрытых дел, и почти в каждом именно слова о «монстре», «тени», «лице, которое менялось», были той самой красной нитью, что указывала на причастность витора. Соседи видели, как жертва впускала в квартиру человека, который в тот момент находился за сотни километров. Пострадавшие успевали сообщить о вещах явно указывающие на витора. Честно говоря, больше Арсений не мог придумать ничего, что на сто процентов указывало бы именно на витора. Лащилин, постояв в напряженной тишине, наконец сообразил и пробормотал про «свидетельские показания о монстре». Но до этого он неуверенно упомянул судебно-медицинскую экспертизу, и Болтин мгновенно перехватил инициативу, потребовав более развернутого ответа. — Виторы не оставляют отпечатков пальцев, волос, частиц кожи, — заговорил Егор, оживляясь. — Их клинки… их оружие не имеет аналогов в нашем мире. Раны от них уникальны. То же самое со следами от когтей и клыков — они не соответствуют ни одному известному земному животному, и поэтому… — Вопрос касался только виторов, а не всех существ из иного мира, — холодно прервал его Болтин, и Лащилин сник. Арсений так и не узнал, какую оценку профессор вывел в его зачетке. Но когда Егор вышел, его лицо выражало скорее облегчение, чем разочарование. Он выглядел как студент, отстрелявшийся с тройкой и вполне этим довольный. По мнению Арсения, такой скомканный ответ кроме как на пересдачу не тянул, но, похоже, Лащилину повезло — экзамен был сдан. Следующим был Самуил Решетников. В лесу особо возможности сделать курсовую не было и даже не смотря на хорошо сданную практику. Решетников, который так и не смог восстановится в рейтинге. Курсовую, он в спешке дописывал и сдал буквально на следующий день после возвращения из чащи. И вот он сидит напротив строгого профессора Болтина, вытянув несчастливый билет. Вопрос, который ему достался, был из разряда тех, что требуют не просто понимания, а фундаментальных знаний истории их же ордена: «Рассказать историю формирования Первого отряда и первые годы появления виторов». Сложность заключалась в том, чтобы вспомнить огромный объём информации из лекции и прочитанных книг. Решетников был обладателем феноменальной, почти фотографической памяти. Размеренно, структурированно, без суеты, он выкладывал факт за фактом, имя за именем, как будто читал с невидимой страницы. Арсений видел, как уголки губ профессора Болтина дрогнули, и на его обычно непроницаемом лице на миг проступила легкая, одобрительная улыбка. Но она исчезла так же быстро, как и появилась, снова уступив место ледяной маске беспристрастности. — Материал выучили добросовестно, Самуил Михайлович, — безразличным тоном констатировал Болтин, выводя в зачетке оценку. Арсений Шевцов, наблюдавший за защитой, с облегчением выдохнул. Он и сам не был уверен, что смог бы так же блестяще ответить на этот вопрос, и мысленно благодарил судьбу, что «Сэм» забрал этот сложный билет. Но лицо Решетникова было неясное. Тот не показывал злости или досады — лишь спокойное, усталое разочарование. Выражение человека, который давно уже смирился с чередой неудач и просто принял очередное поражение. Арсений проводил его взглядом. Следующим вызвали Панкеева. Его билет был иным: «Признаки витора, или как понять, что перед тобой не человек». Вопрос, казалось бы, простой и насущный, который они разбирали на парах десятки раз. Панкеев уверенно начал перечислять, четко, по пунктам: — Витор не может переступить порог частного жилища без явного приглашения хозяина. Они могут проявлять беспокойство, нервозность в непосредственной близости от сотрудников БС. Если существо принимает облик конкретного человека, то оно не имеет доступа к его полной памяти — отсюда ошибки в привычках, манере речи, походке. Кроме того, копирование никогда не бывает идеальным. Всегда возможны мелкие несоответствия: отсутствие родинок или шрамом, едва уловимые различия в цвете глаз... И на этом моменте Арсения будто окатило ледяной водой. Весь мир сузился до голоса Панкеева, а в висках застучало. Он вспомнил тот вечер. Ту самую встречу. Мария... она сама пришла к нему домой. Ее одежда, тщательный макияж, даже длина и оттенок волос — всё было безупречно, точь-в-точь. Но глаза... их цвет был чуть иным, более холодным, или, может, просто приглушенным? Он заметил это тогда, но списал на игру света и собственную взвинченность. Он же слышал, что у людей глаза могут выглядеть по-разному при разном освещении. И тут, словно удар молнии, его пронзила еще одна деталь, на которую он тогда не обратил внимания. Яркий, мерзко-желтый свет ламп в подъезде. При таком свете зрачки у любого человека должны быть сужены до крошечных точек. Но у нее... у Марии они были широкими, кончено не весь глаз. Хотя нет, он, наверное, сходит с ума, это паранойя. Он просто перебарщивает, накручивает себя после всех этих лекций и тревожных историй. Панкеев между тем закончил ответ. Профессор Болтин, не проронив ни слова, молча взял его зачетную книжку и написал оценку. Подобно Дорофееву он показал пальцами пять при это широко улыбаясь. Воздух в почти пустой аудитории был густым и неподвижным, наполненным тишиной, которую нарушал лишь отдаленный гул из коридора. Когда очередь наконец дошла до Арсения, он оказался в компании всего четырех человек. И среди них — Настя Ширяева. Её взгляд он почувствовал кожей, ещё не обернувшись. Девушка, с которой он тогда не пошёл на свидание, сославшись на внезапное, подозрительно удобное недомогание. С тех пор он старательно выстраивал маршруты, избегал случайных встреч в коридорах и никогда не оставался с ней наедине. Сейчас это было невозможно. Сосредоточившись на столе преподавателя, Арсений протянул руку, стараясь не смотреть в её сторону, и наугад вытянул один из четырёх оставшихся билетов. Бумага шуршала в дрожащих пальцах. Он развернул её, и на листе проступил номер и долгожданная тема: «Билет №7. Пищевые привычки виторов». В первую секунду он не поверил своей удаче. Сердце ёкнуло от облегчения. Возможно, это был самый простой вопрос из всего возможного списка! Он мысленно перечитал формулировку, и в голове тут же начали выстраиваться четкие, ясные тезисы. Арсений углубился в билет, чтобы избежать чужого взгляда, и начал мысленно структурировать ответ: — Виторы являются всеядными, как и люди. Их рацион разнообразен, однако наблюдается явная склонность к мясной пище и другим продуктам животного происхождения. Они без труда интегрировались в человеческую пищевую систему: употребляют произведённую людьми еду, ценят её разнообразие и сложность вкусов. — Процитировал он текст из книги. — Их меню включает в себя всё: от сочных стейков и дичи до свежих фруктов, хрустящих овощей, питательных орехов и ароматных приготовленных круп. У них абсолютная непереносимость лактозы. Их организм отторгает молоко и все его производные — творог, сыры, сливочное масло. Это физиологическая особенность указывает на то, что ранее они никогда не употребляли молочные продукты. Преподаватель кивнул, аккуратно поставил в зачётке жирную «5», и в груди у Арса полегчало. Он собрал зачетку, встал и лёгким, уверенным шагом вышел из аудитории — на лице играла самодовольная улыбка, а в голове уже роились планы на вечер

Роман

Кабинет был застлан светом настольной лампы — круг теплого желтого пятна на столе, вокруг которого лежали стопки дел, распорядки дежурств и пожелтевшие протоколы. Роман листал очередное уголовное дело. На столе — фотографии, расшифровки показаний, схемы квартир. Он читал и перечитывал: Кофе давно остыл. За окном шел густой снег. Дверь кабинета открылась, и в помещении появился Юрий Суханов. Он держал в руках том, на котором сверху красовалась печать БС. Юрий молча подошёл и положил дело на стол Романа. — Дело Марии Никулиной, — сказал Юрий. Князев сразу же схватил толстую папку и принялся листать. То, что он увидел, шокировало: фотографии и имена — он узнал их. Те двое мужчин, которые недавно чуть не лишили его жизни. В их квартире провели обыск и обнаружили несколько полицейских форм, множество драгоценностей и прочих вещей, представлявших ценность. Нашлись серьги, принадлежавшие Марии Никулиной — это стало главным доказательством что это они её убили. Но в квартире самой Никулиной ничего не исчезло, тем более драгоценностей. На фото мёртвой Марии в ушах действительно не было украшений, хотя на обычных снимках у неё всегда были небольшие золотые серьги с голубым камнем. Серьги, найденные в квартире подозреваемых, полностью совпадали с теми, что принадлежали Марии. Кроме неё им приписали ещё четырнадцать убийств. По делу прошёл закрытый тихий суд, и расследование быстро свели к концу — когда подозреваемые мертвы, разбирать всё гораздо проще. В материалах БС значилось, что стрелок нейтрализовал подозреваемых при попытке сопротивления. — В протоколе ни слова про тебя, — добавил Юрий, будто отмечая мелочь. — Никто не видел, не слышал. Всё чисто. БС аккуратно оформили. Слова легли в комнате иначе, чем можно было бы ожидать, и Роман вспомнил ту ночь: пустая улица, ветхий подъезд со скрипучей лестницей, грязная квартира и двое отталкивающих мужчин. Даже в форме они выглядели отвратительно — кто бы их пустил? Он помнил, как один из них замахнулся топором; как холод прошёл по позвоночнику; удар бутылкой по голове; выстрел; падение — и мгновенную тишину. Тот человек с длинными волосами, пирсингом и татуировками, которого он искал и в чьем существование он даже немного сомневался, стоял тогда перед ним. Они закрыли это дело. На лице у Романа не было ни облегчения, ни торжества — только ровная, немая маска. Юрий смотрел в ожидании реакции, но Роман молчал: что можно было ответить? БС молодцы, аккуратно повесили преступления на тех, кто уже не мог ничего опровергнуть — по крайней мере не на совсем беспомощных невинных. Мёртвым уже всё равно.