Кто истинный враг?

Екатерина

Катя ощущала себя грязной от пота. Она давно поняла, что это кошмар, но она всё равно не могла проснуться. Вокруг царила полная темнота, и она не понимала, где находится — лишь спряталась в углу, зажмурив до боли глаза и щипая себя в надежде вырваться из этого ужаса. Но реальность не менялась. Внезапно в голову пришла мысль: а что, если это не сон? В один момент всё исчезло, и Катя очнулась в своей комнате общежития. Темнота окутывала пространство, лишь слабый свет пробивался через небольшой проём штор, создавая тусклую атмосферу. Она старалась встать так тихо, чтобы не разбудить соседку Лизу, которая, похоже, только ворочалась в постели, издавая тихие звуки. Третья кровать, принадлежащая Даше, была пуста — она не занимала её уже третий день. Три дня прошло с того момента, как Даша и ещё двадцать три студента погибли. Авария произошла, когда их машина столкнулась с грузовиком. В ней находились Дарья, Егор Лащилин, Александр Матин, Никита Невинский, Георгий Липский и Эльдар Невинский. По слухам, выжить в этом ДТП было невозможно — машина была буквально раздавлена под тяжестью грузовика. Вопрос о том, была ли авария случайной, витал в воздухе. Водитель грузовика тоже погиб, и многие начали задаваться вопросом: действительно ли это была случайность? ДТП происходят часто, и никто от них не застрахован. Но если бы это было единственным случаем... Смерть всех этих людей в один день — это уже не совпадение. Выходя из комнаты, Катя аккуратно шагала по коридору в тапочках, направляясь к уборной. На минуте молчания в честь погибших ей удалось увидеть их всех — лиц тех, кто навсегда ушёл. Дмитрий Балезин, лучший в рейтинге; Александра Раковская — высокая и сильная, от неё исходила странная энергетика. Катя всегда восхищалась её силой и стойкостью. Её взгляд и темная красота внушали страх; все понимали, когда стоит подходить к ней. Она редко общалась с кем-либо, создавая вокруг себя ауру недоступности. Высокие академические показатели делали её ещё более недосягаемой для остальных девушек и многих парней. Совсем недавно Катя имела возможность постоять рядом с Александрой и даже поговорить с ней. Она оценила её платье от чего у Кати перехватило дыхание. Она не смогла произнести ни слова, лишь смущённо промычала что-то похожее на «спасибо». Похвала от Раковской казалась ей высшей наградой. Теперь же эта девушка была мертва; глядя на её фотографии, Катя понимала: они не могли передать всей той энергетики, которая исходила от неё. Катя пыталась найти связь между погибшими. Сначала ей показалось, что жертвами стали только те, кто находился на вершине рейтинга. Но среди погибших были и такие, кто занимал низкие позиции — Сергей Сигай и Роман Корольков были даже ниже Арсения. Это только усиливало её тревогу: как могли выбивать людей без видимой логики? Многие из лучших студентов остались живы и здоровы; мысль о них в таком контексте вызывала у Кати неприятные ощущения. Но всё же у виторов должен был быть смысл в том, кого именно они выбирали. Большинство из погибших действительно были благословлёнными, но найти связь между ними так и не удалось. Каждый раз, когда Катя пыталась проанализировать ситуацию, её охватывало чувство безысходности. Почему это произошло? Зачем? Вопросы оставались без ответов, а боль утраты становилась всё более невыносимой. Катя вошла в душевую общаги, и её окутала влажная атмосфера, пропитанная запахом мыла и дезинфицирующих средств. Вдалеке слышался шум воды — кто-то уже принимал душ. Она подошла к раковине, включила воду и начала умываться. Вода была холодной и бодрящей. Не самое приятное лицо смотрело на неё из зеркала. Слабый свет, пробивавшийся через запотевшие стекла, подчеркивал тени под глазами и тусклые волосы, которые в беспорядке спадали на плечи. Она отвернулась, не в силах выносить этот взгляд, который напоминал о том, как она устала — не только физически, но и морально. Она решила, что всё-таки примет душ. Подойдя к двери душевой, Катя замерла на мгновение. Её сердце забилось быстрее — что-то подсказывало ей, что всё не так, как должно быть. В самом конце коридора доносился лишь звук воды из последней душевой кабинки. Ничего удивительного, подумала она, кто-то решил освежиться в тишине ночи. Катя сейчас была такой. После быстрого душа Катя вышла из кабинки, но звук воды не изменился — он продолжал звучать так же монотонно и настойчиво. Что-то было не так. Она старалась успокоить себя: возможно, одна из девушек просто принимает долгий душ, таких было немало. Но любопытство пересилило её сомнения, и, сделав глубокий вдох, она решила проверить. Внутри её поразила картина: на полу, среди струй воды, лежала её подруга Амелия. Она была голая, её тело было покрыто каплями воды, но то, что заставило Катю замереть на месте, были следы от порезов на её руках. Вода вокруг неё была окрашена в красный цвет — кровь смешивалась с водой. Катя бросилась к Амелии, её сердце колотилось в груди. Она опустилась на колени рядом с подругой и попыталась привести её в чувства. Сначала она потрясла её за плечи: — Амелия! Амелия, очнись! Но никакой реакции не последовало. Катя быстро проверила дыхание: её подруга не дышала. Она попыталась найти пульс, но тело было ледяным. Катя надеялась, что это лишь следствие холодной воды. Паника охватила её с головой, и она поняла, что должна действовать быстро. — Держись, я помогу тебе! — шептала она, пытаясь успокоить себя. Сначала она попыталась поднять Амелию с пола, но её тело казалось тяжёлым и неподвижным. Собравшись с силами, Катя выключила воду, а затем своим полотенцем быстро обмотала его вокруг рук Амелии, она старалась остановить кровотечение. — Пожалуйста, держись! — повторяла она снова и снова, чувствуя нарастающее отчаяние. С каждой секундой время казалось замедленным. Она понимала, что должна позвать на помощь. Катя вскочила на ноги и выбежала из душевой, крича: — На помощь! Помогите! Голос её звучал пронзительно и беспомощно.

Арсений

В очередной раз Арсений оказался в кабинете психолога, и его сердце сжалось от неприязни. Перед ним сидела женщина, облачённая в элегантный костюм, с безупречно уложенными волосами и доброй улыбкой, но для него она давно утратила свою привлекательность. В её глазах он видел лишь холод и безразличие, а её слова звучали как пустой эхо в пространстве его души. Каждый сеанс превращался в испытание. Арсений чувствовал, как её неэтичные методы и жестокие замечания разъедают его изнутри, оставляя после себя лишь горечь и недоумение. Вместо поддержки он сталкивался с манипуляциями, которые заставляли его сомневаться в самом себе. Она умело играла на его страхах, разрывая на части хрупкие нити доверия, которые он пытался выстроить. Кабинет был оформлен в теплых тонах, но для Арсения это пространство стало символом ловушки. Он смотрел на полки с книгами о психологии, на картины, которые должны были успокаивать, и понимал, что ни один элемент декора не способен скрыть ту тьму, которая таилась в её душе. Каждый раз, покидая этот кабинет, он ощущал себя ещё более потерянным, чем прежде, как будто его внутренний мир становился ещё более запутанным и мрачным. — Вы не очень сильно скорбите по погибшим, — произнесла она с легкой ноткой упрека в голосе. — Я не хочу об этом говорить. Арсений не желал даже поднимать эту тему. — Неужели эти люди ничего для вас не значили? Вы так спокойно приняли их смерть. — А что мне делать? Постоянно рыдать и орать от горя? Мне жаль, но они мертвы. Но теперь ничего не сделаешь. Я принял их смерть, может, слишком легко и спокойно, но я понимал, куда иду и что меня ждёт. Женщина что-то написала в блокнот убрав на время свой взгляд с него. — Вами движет холодный расчет. Подойдет ли это для службы, если вам так все равно на других людей, а вы видите в них лишь средство для достижения своих целей? Арсений больше не хотел разговаривать с психологом. Пусть дальше читает его мысли — ему было все равно. Жестокая женщина тянула за нитки, которые удерживали его раны, желая увидеть их и не заботясь о причиняемой боли. Рана заживала, но теперь она снова была открыта, рискуя заразиться. — Ваша мать умерла в 2016 году, — продолжала она, и это предложение словно ударило его в сердце. Он хотел заткнуть её, схватить принтер, стоявший на столе, и ударить им по голове психолога, лишь бы она замолчала. Она всё это прочитает, он знал и возможно доложит руководству академии. Он уже представлял, как его признают психом и не возьмут на службу. Она говорила о его прошлом, а он закрыл глаза и уши, надеясь не слышать её слов. Он пытался включить в голове музыку, напевая в мыслях свои любимые песни. Пытался вспомнить все матные строки, которые когда-то слышал; сейчас они были бы ему очень кстати. Ему хотелось, чтобы она услышала весь его словарный запас — полный спектр эмоций и мыслей, которые он не мог выразить вслух. Всё вокруг шло по давно отлаженному сценарию, словно невидимый дирижёр продолжал задавать ритм, не замечая трещин в оркестре. Как бывает после крупных катастроф, повседневность работала по инерции: Академия стала тихой и оттого ещё более пустой; даже в самые безлюдные летние недели такого ощущения пустоты не бывало. Лекции шли своим чередом, расписание, составленное задолго до трагедии, никто не менял. Когда лекция подошла к месту, где обычно начинались вопросы и споры, Болтин остановил машину речи и посмотрел по рядам. В аудитории повисла та же ледяная тишина, что и всегда: студенты знали, что сейчас будет не учебное обсуждение, а что‑то более тяжёлое. — Почему, — начал он медленно, — почему убито больше монстров, чем виторов? Велиев, который любил быстрые ответы и ещё быстрее — упрощённые выводы, поднял руку, не дождавшись приглашения, и ответил так, будто повторял прописную истину: — Потому что монстры глупее. В классе зашевелились — не все были согласны, но спорить с Велиеевым было удобно: его слова давали ясность, отрезали сложность. Сопровский, человек с более продуманной манерой, не стал спорить напрямую с коллегой. Он тактично повернулся к окну, глянул на пустеющий двор и сказал тихо: — В городе трудно убить человека, если ты хочешь, чтобы это осталось незамеченным. Здесь камеры, свидетели. Болтин слушал оба ответа, его голос был ровен, без привычной иронии, но с тем тяжёлым подтекстом, который и раньше скупил на себя внимание аудитории. — Народ плохо относится к полиции и к ФСБ, — сказал он. — Мало доверяет им, возможно даже боится их, так что еще убивать человека в городе — перебор. Тем более риск раскрытие внешности витора. После пары он встретил Сопровского в коридоре общежития; разговор был коротким. Пётр признался, что давно думает о том, чтобы уйти из Академии — он не хочет быть охотником на монстров и не намерен связать с свою жизнь с риском смерти. Да, отец у него служит в ФСБ, но Пётр не обязан повторять за ним и уверен, что сможет найти другую работу. Долго он не решался уйти. Он боялся сказать отцу, боялся с кем‑то просто поделиться — и, хотя смерть ребят тут ни при чём, не думать о них он не мог. Его слова, произнесённые ровно и тихо, будто переломили что‑то в Арсении. «Если Благословлённые не в безопасности, то что останется для нас?» — фраза выпала в воздух, и тишина ответила ей как плотный покров, холодная и непробиваемая. Многие покидали академию. Причин было много, но чаще всего уход вызван был одним — страхом. Когда люди по-настоящему осознавали, что их ждёт и куда ведут их знания, многие предпочитали уйти Арсению нечего было терять. У него никого не осталось, и служба в БС стала для него единственной целью — даже смыслом жизни. Но это было только у него — у других была жизнь вне мести чудовищам ночи: близкие, друзья, семья, свои устремления. Он давно похоронил в себе прежнего человека, но, когда ему предложили служить, он словно воскрес. Смерти он не боится: это чувство, кажется, покинуло его навсегда. Тело может лечь под землю, душа — исчезнуть навеки; он лишь надеется, что это не случится слишком рано или, по крайней мере, что ему удастся отомстить — убить того самого витора. Возможно, Арсений не до конца осознал серьёзность ситуации, пока не вошёл в кабинет проректора. Правила выездов с территории академии ужесточили — теперь недостаточно было просто заранее сообщить куда и на сколько: причина должна была быть убедительной, серьёзной. Можно было бы, подождать и дождаться смягчения мер, но Арсений не мог на это надеяться. Внутренний голос подсказывал: откладывать — значит терять шанс. Он собирался просить покинуть территорию академии пятнадцатого мая. Он не был на похоронах Марии и ни разу не посещал её могилу. Ему удалось выяснить, на каком кладбище её похоронили, и он был готов потратить весь день, чтобы обойти все кладбище и найти ее могилу. Возможно, шансы на разрешение были ничтожно малы, но он должен был попытаться: умолять, договариваться, искать людей, которые могли бы помочь. При необходимости он был готов даже на обман — лишь бы хотя бы на один день оказаться там, где осталась она. Кабинет проректора казался аккуратным и вытертым до стерильности, но не мог скрыть состояние его хозяина. Николай Владимирович сидел за столом, он словно давно не спал; тёмные круги под глазами и едва заметная бессодержательная усталость на лице не скрывали напряжения. Как только Арсений вошёл, Мелекесцев не отвечая на приветствие kишь спросил: — Тоже уходишь? Арсений на мгновение растерялся: вопрос прозвучал неожиданно, ровно и почти без эмоционально. Но потом он собрался и объяснил причину своего прихода — голос был ровным, хотя внутри всё дрожало. Рассказал о что для него это важно больше. Проректор выслушал, не прерывая. Наконец, выдохнув и откидываясь в кресле, он произнёс коротко: — Хорошо. За неделю подойдёшь — решим. В голосе не было ни обещания, ни категоричного отказа — лишь осторожная отсрочка. Арсений не стал просить уточнений и не стал настаивать: слов хватило и так. Он вышел из кабинета с новым, болезненным ожиданием — надеждой, приглушённой сомнением. В коридоре тусклый свет отражался от пола, и в нём всё ещё мерцала мысль, что-либо ему предстоит получить необходимую свободу, либо смириться с невозможностью сказать последнее прощание. Плавание в бассейне приносило ему истинное удовольствие. Он любил ощущение, когда, лежа на спине, мог полностью расслабиться, не прилагая никаких усилий. Под водой мир словно исчезал — не было ни звуков, ни мыслей, только безмятежность и покой. Когда тренер подал команду, Арсений прыгнул в воду и начал грести изо всех сил. Он краем глаза заметил, что многие из его однокурсников уже далеко ускользнули вперед. Вдруг он не понял, как это произошло — оказался под водой. Дыхание стало затруднённым, и он почувствовал, как воздух покидает его лёгкие. Свет вокруг него распался на кусочки, стал размытым и растянутым, а плотности не хватало, чтобы ухватиться за что-то — ни за мысль, ни за память. Вверх и вниз смешались в одно целое; оставалось только тусклое равномерное свечение. Он не понимал, куда плыть, и поэтому не двигался. В этот момент страх заполнил его сознание, и он остался в безмолвии подводного мира, теряясь в бескрайности. Кошмар возвращался как прилив — не в картинках, а в ощущениях. Чудовище на фото и в далеком прошлом были реальны и сильны. Ему казалось он слышит тихий смех, за спиной, он не мог обернуться чтобы посмотреть реально или нет. Арсений вспомнил видео, на которых виторы смеются. Жуткие чудовищные нечто неправильное потусторонние их не должно быть. Те жуткие ночи в больнице, когда он ждал и боялся прихода монстра. Когда каждый шорох не давал покоя заставлял покрываться мурашками по кожи. Когда сердце билось так сильно как становилось тяжело дышать, когда от страха почти вырубало. Новый кадр он смотрит вниз с третьего этажа. Он знает тварь рядом и, если не прыгнет случится страшное. Не он контролировал себя древнее первобытное состояние взяло над ним контроль оно заставило его действовать, когда он сам не смог. Арсений никогда в жизни не смог бы так быстро действовать. Паническое, иррациональное желание спасти себя любой ценой вновь овладело им, когда он оказался на грани. Это чувство спасало его не раз: в тот момент, когда его вытащили из бассейна на холодный, мокрый пол. Восстанавливаясь, он чувствовал, как зрение постепенно возвращается, но горло сжималось от сильного жжения, а вода, которую он выплёвывал, смешивалась с его страхом. С тела стекала вода — она вырывалась из носа и ушей, и с каждым её уходом он словно вновь обретал связь с реальностью. Открыв глаза, он увидел множество напуганных лиц одногруппников и тренера. В ушах звучал голос тренера, который, хотя и тихо, явно кричал от радости: «Господи, слава Богу, ты очнулся!»

Екатерина

Большинству студентов было почти невозможно покинуть территорию академии, в то время как некоторых просто забрали. Катя оказалась именно той которую забрали. Амелию спасти не успели: смерть констатировали ещё в душевой. Катя чувствовала себя разбитой и виноватой. Расследование шло по двум версиям: самоубийство или убийство. Катя оказалась под подозрением, но вскоре дело классифицировали как самоубийство: по порезам было видно, что ранения нанесены самой девушки. Осталась только догадка, почему она сделала это. Возможно причина связана с погибшими, вероятно с Сергеем Сигаем. Амелия тайно признавалась, что любит его еще и скорее всего просто не смогла принять его смерть и ушла за ним. Допрос длился много часов. В комнатах с белыми стенами и ярким холодным светом время растягивалось: тикали часы, пахло дезинфектором, голоса тех, кто допрашивал, повторяли одни и те же вопросы. Катя слышала их требовательный тон, чувство вины только росло: зачем ты вечером пошла в душ, почему решила проверить кабинку, в каком состоянии она была, когда ты её нашла? Они просили описать каждую деталь, как будто по этому описанию можно было восстановить целую цепь событий. Иногда вопросы звучали с упрёком: неужели девушки так часто подглядывают друг за другом, открывают кабинки душевых? Когда, наконец, выпустили, была уже почти ночь. Отец ожидал у ворот; молча забрал её и отвёз домой. По дороге они почти ничего не говорили. Отец подъехал к подъезду, вышел из машины быстрым шагом, а Катя шла за ним медленно, словно тянула за собой гулкий след усталости. Сергей уже стоял у двери, весь напряжённый и недовольный её замедленностью — он, наверное, хотел крикнуть, чтобы она шла быстрее, но сдержался. Они шли рядом, но как чужие: даже случайные попутчики в лифте иногда спрашивают, на какой этаж, могли даже поздороваться и попрощаться. Доехав до нужного этажа, они вышли из лифта. Отец открыл дверь и молча впустил Катю вперёд. В прихожей их уже ждала няня — Анна. Она стояла у двери, и робко поздоровалась: — Привет, Кать. Я уже постелила тебе. Отец не заходил дальше. Катя посмотрела на него испуганно — он ждет приглашение, но быстро все объяснил: — Мне надо работать. Анна приготовит тебе завтрак, и Кать, позвони, когда приедешь в академию. Он кивнул няне и ушёл. За ним щёлкнул замок — звук, который отрезал всё лишнее и оставил в квартире тусклый свет лампы и запах одеколона в прихожей. Через несколько минут Катя, переодетая в домашнее, села за кухонный стол. Анна разогрела суп — пар лениво поднимался над тарелкой; Катя в последний раз ела утром, и ложка дрожала в её руке, когда она тянулась к горячему бульону. Анна наблюдала за ней с привычным строгим выражением. — Катенька, ешь быстрее, он скоро остынет, — сказала она, и взгляд её был таким, что спорить смысла не имело. Няня немного помолчала у раковины, потом заговорила так, будто проговаривала давно известную и тяжёлую истину: — Дьявол не мог забрать его и взамен забрал другую душу. Катя услышала это словно удар — сначала не поверила, что такие слова исходят из уст Анны. Катя хотела обсудить, спорить, выведать подробности, но слова застряли. Раньше у неё и без того было немало причин не любить Эльдара; теперь же отвращение усилилось — жить с мыслью, что именно он остался, а Амелию забрали вместо него, было невыносимо. Ложка слегка звякнула о край тарелки. — Даже если бы Эльдар погиб. Амелия бы всё равно это сделала бы. Катя вспоминала, как Амелия шёпотом призналась: она всё ещё любит Сергея. Вражда между ними угасла, превратившись в молчаливое игнорирование, но в глубине души Амелия всё ещё желала быть с ним. «Почему ты не подойдёшь?» — спрашивала Катя. «Лучше попытаться, чем потом жалеть, что ничего не сделал». Амелия же твердо отвечала: «Нет. Я не подойду. Я молюсь, чтобы он пришёл сам. Если бы он любил меня, как люблю его я, он бы уже пришёл». И всё же у нее оставалась тихая надежда — что однажды он появится и скажет: «Я люблю тебя». После его смерти эти вопросы вернулись с новой остротой: жалели ли Амелия теперь о несказанных словах? Сделала ли она этот шаг чтобы быть с ним? Он погиб в огне, она — в воде. — Нам этого не узнать, — Сказала Анна как будто ставила точку в разговоре. — Теперь Эльдар должен был сделать что‑то, что оправдает это спасение. Либо вселенная распорядилась так ради какой‑то высшей цели, например, спасти всю человечества.  Катя сказала это холодной иронической усмешкой, не веря в святых покровителей и великие миссии: Но Анна не рассмеялась и не перекинулась язвительной шуткой. Она посмотрела в окно, и в голосе её вдруг появилась тяжесть, будто она пыталась уместить в одном предложении сразу и правду, и утрату: — Его спасла не какая‑то высшая сила, — сказала она спокойно. — Его спасла мать. Она была оперативником, искала монстров — и один из них её убил. Знаешь, Катя, души после смерти не всегда становятся злобными и хотят навредить живым. Иногда они помнят о жизни и о людях, которых любили… И порой они приходят, чтобы защитить. Слова Анны ударили по Кате не столько содержанием о призраках, сколько тем, что за этой мыслью стояла жестокая реальность: мать Эльдара действительно служила в БС, выходила на задания, попадала в опасные схватки. Катя почувствовала, как всё в ней сжалось от воспоминания его фразы «Женщины не должны гибнуть на заданиях. Будь моя воля — я бы запретил вам служить в БС оперативниками. Ваше место не там». Эти слова отозвались теперь иначе. — Какой монстр?.. — спросила Катя, голос её дрогнул. — Витор, — ответила Анна.

Арсений

Вова уже несколько дней не разговаривал ни с кем. Арсений отлично понимал его и хотел помочь. Тогда, когда Арсений терял девушку, он переживал горе в одиночку и хотел, чтобы кто-то просто был рядом, но Вова был другим: ему не нужны были люди. Дорофеев почти всё время проводил в библиотеке, зарывшись в книги, пытаясь отвлечься. Арсению приходилось оставаться в больнице, и там, в стерильной тишине палаты, мысли приходили слишком близко. Они оба часто бывали в читальном зале — Арсений иногда сидел и украдкой смотрел на мирно читающего Вову: тот, казалось, растворялся в строках, лицо спокойное и чужое. В большой библиотеке, где яркий свет освещал огромное помещение, где пахло старой бумагой и чаем, привычную тишину нарушил внезапный порыв — влетел Панкеев. Он мелькнул в дверях, бросил быстрый взгляд на Дорофеева, удобно растянувшегося на диване, затем переключился на Арсения, который сидел на другом диване, держа в руках книгу. Без лишних слов он рванул к Арсению, схватил его за плечо и потащил к выходу. Арсений на мгновение растерялся, отложил книгу на мягкую обивку и последовал за ним — больше по инерции, чем по желанию. Иван вел его за руку, время от времени сжимая её чуть крепче, чтобы не отстать. Наконец остановившись он подошел так близко, что их плечи соприкоснулись, он нарушил личное пространство Арсения. Тот почувствовал неловкость, голос в горле стал сухим. Иван заглянул ему в лицо, и тихо произнес. — В академии есть витор, — произнёс он тихо, так что слова едва достигли уха.