Кто истинный враг?

Арсений

У Панкеева уже был подозреваемый — Иван Болтин. Арсений ожидал услышать убедительные аргументы, но услышал то что ему сказал его друг не удержался: лицо его искривилось, он надул щеки и с трудом сдерживал смех. — Болтин давно работает в академии, преподаёт главный предмет, знает всех студентов — а значит и тех, кто потом попадёт в управление. Он пишет рекомендательные письма, имеет связи, знакомства и в местных, и в иностранных ведомствах. Он может выбирать студентов «на убой»: каждый год немало студентов не доживает до конца года, это уже стала почти традицией. И главное «доказательство» Эльдар. Он должен был погибнуть, но выжил, и Болтин смотрел на него как на призрака. Арсений выслушал это спокойно и скептически. Он мог поверить, что в академии есть витор или кто-то, служащий им, но называть Болтина главным подозреваемым не стал бы. — Скорее это кто‑то неприметный, — произнёс он медленно, оглядывая тёмный коридор. — Вахтёр, повар… психолог. Ваня недовольно фыркнул, — Психолог? — Арсений пытался объяснить свою версию — Она владеет магией, читает мысли и может гипнотизировать. Гипноз — штука, которой виторы любят пользоваться. Иван усмехнулся и пожал плечами. — Первые двое — да, могут быть. Но не психолог, их меняют каждые пару лет. Понимаю, она тебе не нравится, но обвинять без фактов — глупо. Арсений нахмурился, в глазах — искра обиды. — Ты же делаешь виноватым Болтина просто потому, что он тебе не нравится, — с усмешкой сказал Арсений. — А ты что, его защищаешь? — Ваня резко ответил. — С чего это вдруг? — Я защищаю здравый смысл, — отрезал Арсений. — Ты с ума сходишь и обвиняешь без весомых аргументов. Управление ведь проверяет своих сотрудников. Витора легко раскрыть: даже обычный человек, общавшийся с ним, замечает, что‑то неладное, что это не его знакомый. А уж профессионалы тем более. — То есть ты уверен, что в академии у нас всё чисто? — в голосе Вани прозвучал укол. — Я считаю, что искать монстров должна охрана академии, профессионалы, — спокойно ответил Арсений. Иван сделал шаг, почти накричал: — А зачем тогда мы тут учимся? Что мы за сотрудники, если закрываем глаза на монстра, который ходит по коридорам академии? В коридоре повисла толстая, глухая тишина. За их спинами где‑то тикнул старый настенный механизм, в тонком свете ламп мерцали следы от протёртой краски. Оба прислушались, будто ожидали, что сейчас кто‑то появится. Арсений вздохнул и нарушил тишину ровным голосом: — Ваня, — сказал он, — а почему ты не думаешь, что витор может быть среди студентов? Ваня на мгновение задумался. Его лицо смягчилось, он посмотрел куда‑то вдаль. — Почему не думаю. У меня есть подозреваемый. — Кто? — спросил Арсений, и в его голосе не было уже ни смеха, ни скепсиса — только любопытство. — Решетников Арсений проснулся задолго до будильника. Нечто в голове настояло: спать дальше — пустая трата времени, лучше полистать телефон. На сайте академии светилось поздравление с днём рождения проректора — Николая Владимировича Мелекесцева ему исполнилось тридцать девять лет. Арсений задумался почему Панкеев на него не думает. Он будто не замечал, что в академии есть люди влиятельнее Болтина. Мелекесцев как проректор, мог направлять студентов в любые места службы, выдавливать неугодных и знал о каждом студенте.  Арсений еще когда впервые услышал его фамилию, подумал, что она ему знакома, но не мог вспомнить, где слышал или читал. Когда он сидел в центре помощи, он читал много книг о маньяках и хорошо запоминал фамилии убийц — но редко тех, кто их ловил. Тем не менее в книгах часто встречалось фамилия следователя Мелекесцева. Это был не сам Николай, Их проректор был молодым. Второго мая ему исполнилось был тридцать девять лет. Этого Мелекесцева зовут Владимир Егорович, он родился в 1957 году и знаменитый тем, что в 90‑е поймал трёх особенно жестоких маньяков. Эти убийц обсуждали они еще на лекциях: преступления шли с советских времён, жертв было десятки, и сначала думали, что это дело виторов, а на деле человек не уступал монстру по жестокости.  Официально всех троих поймал следователь Владимир Егорович Мелекесцев. О нес также говорили на лекциях, он сотрудничал с БС и считался другом БС. Редкое звание, которое сложно заслужить. Арсений помнил суд и дело о гибели Марии, и понимал, как мог появиться такой союз. В биографических сведениях о Владимире Егоровиче говорилось, что у него есть двое детей; их имён найти не удалось, но легко предположить, что проректор — его сын.  Проректор не был «благословенным», не женат и, похоже, не учился в их академии и не был оперативником. Арсению не хотелось опускаться до сплетен о том, как люди получают должности, но подозрение оставалось: слишком много совпадений, слишком много связей. Возможно, отец помог сыну — дал связи и возможность устроиться туда, куда обычный путь не привёл бы. Но делало ли это его возможным витором или тем, кто служит им. Он бросил взгляд на соседей, спящих по бокам. Особо заострил внимания на Панкееве который мирно спал. Арсений отказался помогать Панкееву в его безумном плане и возможно теперь Ваня жалел, что поделился с ним. Каждый раз, когда Панкеев подходил к Болтину чтобы начать разговор Арсений осторожно следил за ним что Панкеев конечно замечал. Он явно переживал что Арсений может сделать, но старался сохранить спокойное состояние.    Панкеев поражал Арсения своей способностью не произвольно начать разговор. Он ловил Болтина на переменах подходил до и после пар. Начинал разговор с нейтральной темы, например, задавал вопрос про виторов или просто начинал с какой-то недавней новости, а затем вел разговор в личное Болтина. Так Панкееву удалось выяснить, что у Болтина две дочери и три внучки. Просто прямо сказал, что не против сроднится с ним. На удивление, Болтин не отмахнулся: спокойно ответил, что обе дочери замужем и старше его, а внучки ещё маленькие.  От других студентов Панкеев узнал имя его жены — Серафима. Девичью фамилию выяснить не удалось, но другое поразило: жена оказалась старше мужа и служила оперативником. Сам Болтин к женщинам в академии порой относился сурово, недавно Катю довел почти до слёз. Двойные стандарты — говорил Панкеев: сам он гонит студенток, а у самого жена‑оперативник. Не женским делом занимается. Не исключено, что Серафима его превосходит и принижает мужское достоинство; в университете о ней говорили, как о стервозной даме.  Отсюда рождались разные выводы. Для Панкеева та семейная «обычность» Болтина выглядела как доказательство причастности: мол, кто‑то, кто умеет строить видимость идеальной семьи, способен и на другие маскирования. Для Арсения же наоборот — наличие жены‑оперативника разрушало версию о том, что Болтин может быть витором; охотница на монстров за годы брака бы всё поняла, если бы муж служил монстрам.  Однако Ваня не принимал во внимание ни одного из доводов Арсения. Арсений надеялся, что Ваня вскоре утратит интерес и прекратит свои действия, прежде чем это приведет к неприятным последствиям. Аудитория была наполнена легким гулом, когда доктор наук Игорь Викторович начал свою лекцию по криминалистике. Студенты слушали его с разной степенью внимания, кто-то делал заметки, а кто-то мечтательно смотрел в окно. — Итак, уважаемые студенты, — произнес Игорь Викторович, — Вам предстоит подготовить итоговые доклады по выбранным вами темам. Вам надо будет разбиться на пары и выбрать тему. Резкий вскрик Панкеева, когда он вскочил со своего места, сильно напугал сидящего рядом Арсения, да и не только его. Вова и Катя, тоже сидевшие рядом, смотрели на Ваню с ошарашенными выражениями лиц и широко открытыми глазами. — Запишите меня с Решетниковым! — произнес Ваня громко и уверенно. В аудитории воцарилась неловкая тишина, и на Панкеева устремились недоуменные взгляды. К счастью, Игорь Викторович, не теряя самообладания, спокойно улыбнулся и обратился к нему: — Иван, я рад видеть такой энтузиазм. Однако было бы разумно сначала обсудить это с Решетниковым, не против ли он работать вместе с тобой. Панкеев лишь отмахнулся от этих слов, полон решимости и не собираясь отступать. Арсений ощутил, как напряжение в аудитории возросло. Некоторые студенты начали перешептываться. — Сэм, ты не против? — спросил Панкеев, наконец-то проявив немного вежливости. Решетников, слегка смущенный вниманием к своей персоне, тихо кивнул головой в знак согласия. Его реакция была сдержанной, но в глазах читалась готовность принятие своего положения. — Отлично! — радостно воскликнул Панкеев и вернулся на свое место, испытывая чувство выполненного долга. Игорь Викторович продолжил лекцию, но в воздухе все еще витало неприятное ощущение неловкости. Арсений вздохнул с облегчением, надеясь, что это была единственная выходка Панкеева. Был уже поздний вечер как Ваня прибежал к Арсению и сказал - дело жизни и смерти если не поможешь. Арсений решил послушать в чем именно оно заключалось возможно не стоило. — Нужно подслушать Болтина, — выдохнул он. — У него машина стоит на парковке, он уедет через двадцать минут. Я отвлеку его, пока ты закинешь… ну, положишь это в машину. Он показал ему маленький черный квадратное устройство Арсений медленно поднял взгляд и увидел в глазах друга не просто паническую решимость, а обжигающую уверенность, за которой пряталась усталость. Он помнил Ваню другим — весёлым, грубовато острым, но этим вечером в нём было что-то детское и испуганное. — Ты серьёзно это предлагаешь сделать, — сказал Арсений старясь сохранить спокойствие хотя очень хотелось просто наорать на Панкеева. — Ты понимаешь, чем это может кончиться? Это не шутка. — Почему ты его защищаешь? Забыл, как он при всех унизил твою девушку? На лице у Кати было видно — она чуть ли не заплакала прямо там, при всех. Арсений почувствовал, как в груди поднимается холод. Тот день всплыл перед глазами с болезненной ясностью: обиды, жаркий стыд и его собственная бессильная тишина. Сердце билось тяжело, кровь горчила во рту, и ярость набирала силу — но не на профессора, а на Панкеева. — Но это не делает его «сотрудничающим с монстрами», — возразил он. — Он старый женоненавистник. Бывают такие. Грубые, мерзкие, но ещё не преступники. Мы не можем бездоказательно кидаться. Ты предлагаешь… подслушать. Это грязно, Ваня. Ваня резко приблизился к нему ближе. — Мне дали добро сверху, — сказал он тихо. — Сам проректор. И ректор. Они же и дали это. Я не принес это с улицы, Арс. Это официально. Мы не просто так. Они хотели бы знать... что он скрывает. Эта фраза ударила Арсения, как холодный душ. Договорённость «сверху» меняла все оттенки. Если ректор и проректор дали добро, значит, у этого действия есть некая легитимность. Но и легитимность не переставала быть сомнительной, когда речь шла о личной свободе и тайне. Арсений в конце концов согласился, хотя сам толком не понимал, почему. Внутри всё ещё шевелилось сомнение, но голос разума твердил простую вещь: лучше помочь сейчас, чем потом жалеть, если с Иваном случится беда. Ведь если он не вмешается, Ваня действительно мог пострадать — и кто знает, откуда у него появился жучок; явно не сам же он его притащил, ему его дали. Может, именно это и подсказывало Арсению правильность решения, а может — что хуже — он начал всерьёз подозревать Болтина. Воспоминания о месяцах учёбы всплывали один за другим: то принижение за принижением, тихие издёвки, сознательные подножки. Если бы не проделки Болтина, которые обрушили рейтинг у многих, Балезин вряд ли оказался бы первым. Болтин систематически подбивал подножки самым умным и способным — и теперь эта мысль давила на Арсения сильнее любых доводов разума. Действовать нужно было быстро, и у Панкеева уже был готов план. К тому моменту, как они вышли на парковку, стемнело, но пространство почти полностью заливали высокие фонари — их холодный свет вытягивал длинные тени и делал каждое движение заметным. Они знали о камерах, к их удаче машину Болтина ставил в самом конце парковки, вдали от них. Когда Болтин появился, он вышел чуть позже оговоренного — но не раньше, и это было главное. Они заняли позицию в плохо освещённом участке, где фонари оставляли тёмную полосу между рядами машин. Они прекрасно видели машину, но их самих заметить их было нелегко, особенно если не знать, что они здесь. Арсений сразу укрылся за припаркованными авто и осторожно пошёл в сторону машины Болтина, двигаясь по тёмным пятнам и прислушиваясь к звукам.  Панкеев тем временем оставался в тени и внимательно следил за профессором. Дождавшись, когда Болтин приблизился и разблокировал дверь, он вышел из укрытия быстрым шагом и, не скрываясь, громко крикнул: «Иван Викторович, постой!» Его голос разнесся по пустой парковке, резкий и настойчивый. Болтин, привыкший к назойливости Панкеева — тот преследовал его уже несколько дней, мешая и на территории академии, и вне её, потому не удивился, но в глазах у профессора мелькнула настороженность.  Пока Панкеев размахивал руками и пытался держать разговор на высокой ноте, Арсений с другой стороны подошёл к машине. Он быстро, но без лишнего шума открыл дверь и спрятал небольшой прибор в укромном месте под сиденьем и убедился, что всё в порядке, затем тихо отошёл. Панкеев не давал Болтину заговорить, смещая акцент разговора на себя и не давал создать тишину, внимание профессора было занято внешним шумом.  Арсений тем временем отошёл в заранее обговорённое место и держал дистанцию. Даже удалившись, он всё ещё слышал голос Панкеева, ритмично разносящийся по пустынной парковке. Около десяти минут спустя, Ваня пришел и, они вместе отправились обратно в общагу. Наивно было рассчитывать, что всё пройдёт тихо и без последствий. Но Арсений не думал, что через три дня им придётся нести ответственность за свой поступок. Неужели Болтин обнаружил устройство? Они же даже ничего путного не услышали из записей: сам Болтин молчал в машине, и похоже, туда никто кроме него не садился. Раздавшиеся в салоне шорохи и отдалённые звуки было трудно разобрать — скорее всего бесполезная мешанина. Сейчас они стояли в кабинете проректора. Арсений уже по реакции Ивана понял, что они попали полностью, никто никакого добра сверху не давал. В голове роились мысли о том, чего ждать дальше: исключения, а может, и куда более жёсткая мера — тюрьма. Проректор внимательно слушал Болтина, а тот был зол как никогда: громко, с хриплым азартом высказывал обиду и гнев. Арсению было страшно и стыдно; слова Болтина сыпались на студентов как град — в общем смысле он понимал, о чём идёт речь, но резкость, с которой преподаватель переходил на оскорбления, шокировала. Раньше Болтин унижал аккуратно, по‑своему; сейчас же его фразы — «идиоты», «ублюдки», «дебилы» и подобное — звучали особенно мерзко и беспощадно. Последние слова Болтина были предельно ясны: «Они должны быть наказаны — строго, чтобы запомнили на всю жизнь». — Иван Викторович, вы хотите наказать студентов, которые выполняли свой долг? — спокойно, но громко сказал Мелекесцев. Фраза прозвучала для всех как удар. Мелекесцев потряс их словом, словно пытался перевести разговор в другое русло. — Вы ведь… — он повернулся к Арсению и Ивану — установили записывающее устройство в машину Болтина, чтобы проверить, не является ли он витором? — Да, — тут же ответил Панкеев, без заминки. — Любой человек может оказаться монстром, — продолжал Мелекесцев. — Поэтому каждого надо подозревать и проверять. Неужели вы, Иван Викторович, не согласны? Болтин стоял молча. Его губы сжались, глаза сверкали, но проректор сказал то, что тот никак не мог оспорить. А если попытается? Потом, бросив холодный взгляд на парней: — Я вам всё сообщил, Николай Владимирович, — сказал Болтин и вышел из кабинета. Арсений и Иван провожали его взглядом, пока дверь не захлопнулась. Только тогда Мелекесцев окликнул их: — Вы только за ним следили? Они оба кивнули. Он задал ещё несколько вопросов: почему выбрали именно Болтина, не было ли у них других подозрений. В конце он приказал отдать все записи. «Вам ничего не будет — ни хорошего, ни плохого», — сказал он, и голос его лишился резкости, оставаясь при этом железным. — «Но больше этим заниматься нельзя и никому не рассказывать. У вас остался месяц до окончания, спокойно доучитесь». Из кабинета они вышли как в оцепенении. И отойдя на достаточное расстояние от кабинета Арсений, не выдержав, выпалил: — Ты меня обманул. Панкеев не обернулся, шаги его были ровные, будто он не слышал. Арсений хотел догнать, схватить за плечо, выговорить всё, что накопилось, но не стал. Он наблюдал, как друг постепенно уходит, как расстояние между ними растёт. В груди росло чувство предательства: Мелекесцев защитил их, но что бы было, если бы он не вмешался? Если бы Болтин отвел их к ректору — стал бы тот их защищать? Состояние было паршивое: на фоне этого ещё и гора экзаменов, десятки недоделанных заданий. Желание вырвать всё наружу — плакать, кричать, выпить или просто лечь и не вставать — боролось с холодным, практичным ощущением необходимости готовиться. Арсений достал телефон: на экране два часа дня. Он положил его обратно в карман и пошёл в общагу. Стоящую тишину в огромной академический библиотеке разрушал лишь клацанье клавиш на ноутбуке и негромкие голоса студентов чьо в столь поздний час находились там. За одним из столов сидят Арсений, Катя и Самуил — вокруг разбросаны учебники по криминалистике, распечатки, пометки цветными маркерами. Они договорились посидеть ещё часа три максимум. Рядом, за соседним столом, спокойно работает Эльдар: взгляд прикован к экрану, пальцы бегло по клавишам. Арсений старается не смотреть в его сторону — не из злобы, просто лишний контакт мешал ему сосредоточиться. Эльдар, кажется, не замечает их вовсе: он погружён в свою тему, тихо постукивая ногой, иногда откидываясь в кресле. Тихо. И только голоса — шёпоты, редкие реплики. И это спокойствие разрывает резкий вход — шум шагов, и в помещение врывается Иван. Он не здоровается, не оглядывается — сразу подходит к Самуилу, ставит локти на стол и, не понижая голоса, спрашивает: — Насколько там наша общая работа готова? Самуил поднимает на него глаза, и в них — усталость, устойчивая, почти студенческая решимость. — Общая? — уточняет Самуил Иван не обращает внимания на остальных, не шепчет, не робеет перед «правилами библиотеки». Его обычный голос режет тишину: — Пожалуйста, не начинай — ты всё равно сделаешь это лучше, но и я, между прочим, вложил немало усилий. Арсений и Катя невольно поворачиваются к ним; Эльдар на секунду останавливается, но тут же снова уткнулся в экран. Слова начинают наталкиваться друг на друга: упрёки Самуила, оправдания Ивана. Решетников говорит плотнее, с раздражением, что большую часть сделал он сам, что Иван не тянет на партнёра. Иван парирует, смеётся чересчур свободно, но его руки суетятся. Маленькая перепалка превращается в прилив слов. Самуил, глаза горят, откидывается назад, резко хватает свой ноутбук, как будто это последний барьер между ним и ситуации. Ему вдруг спокойно и решительно: — Хорошо, — говорит он. — Время ещё есть. Я завтра пойду к Игорю Викторовичу и попрошу, чтобы нас разделили. Представлю доклад один. У меня тем более почти всё сделано. Он встаёт и, спокойно уходит, не глядя на повторные попытки Ивана остановить его. Короткая пауза. Арсений облегчённо выдыхает — «наконец тишина», мысль проскальзывает как маленькая победа. Но она не успела оформиться, как в проходе слышатся шаги — это Иван, который, ещё не смирившись, догоняет Самуила, пытается что‑то шепнуть, извиниться, что-то примирительное. Его голос мякнет, но быстро возвращается в прежнюю плоскость, едва Самуил отстраняется. Иван возвращается к их столику. Он будто ничего не замечает: не замечает напряжённых взглядов Кати, не замечает смешанных чувств Арсения. Он говорит так, будто вчерашней ссоры и не было, как будто он и Арсений всё ещё друзья, как будто ничто не нарушило их порядок. — Все хорошо, — говорит он, обращаясь теперь к Арсению и Кате ровным тоном, — Самуил сказал, что не будет просить Игоря Викторовича разделить нас, если я доделаю остальную часть. Арсений и Катя молчат. Их молчание похоже на стену; в нём — недоверие, усталость, и необъяснимая спрессованная тревога. Иван видит, что никто не отвечает, но не смущается: в руках у него флешка, он уже почувствовал себя ответственным, или так хочет казаться. Он встаёт и идёт к компьютерам, которые стоят у стены библиотеки, как к алтарю последней надежды.

Николай

Кабинет был пропитан тёплым, горьким запахом кофе и запахом старой кожи кресел. Проректор академии Николай Мелекесцев встал из-за стола, когда в дверь вошёл Иван Болтин которого он пригласил на разговор. Николай улыбнулся едва заметно, подал кружку с кофе. Иван взял кружку и сел в кресло, Николай сел в кресло напротив; Разговор о студентах развивался спокойно, и Болтин, отвечая за главный предмет обучения, высказывал своё мнение о том, в какой отряд следует отправить того или иного ученика. Его мнение пользовалось уважением как у службы кадрового обеспечения, так и у капитанов отрядов. Большинство благословенных студентов уже были выбраны места службы, и их охотно принимали на ответственные должности. К остальным же студентам относились с настороженностью, что нередко приводило к тому, что они получали самые неприятные и опасные места службы. Николай чувствовал облегчение от того, что не несёт ответственности за судьбу ребят. Он лишь советовал, но окончательное решение принимали другие. В процессе разговора он внимательно следил за тем, чтобы Болтин продолжал пить кофе. По словам Дарьи Шанталовой, царство ей небесное, эта прозрачная жидкость без запаха обладала способностью опьянять. Сыворотка правды действовала так, что пьяный человек не мог врать и говорил всё, что думал. Именно ее она подсыпала Арсению. Использование сыворотки на людях было строго запрещено, и лишь один человек мог дать на это согласие. Сомнительно, что Шанталова получила разрешение именно от него. Мелекесцев понимал, что, возможно, поступает неправильно, но не мог упустить такую возможность. Он закрыл глаза на действия Дарьи и не стал никому сообщать об этом, тем самым защищая и её, и тех, кто ей дал. Он всё же спросил её о том, откуда у неё была сыворотка. На это она ответила: «Деон Виккерсон». Имя одного из самых влиятельных и могущественных британских колдунов заставило Николая осознать, что лезть в эту историю больше не стоит. Уточнять, за что именно он подарил ей этот «подарочек», Мелекесцев не стал. Возможно, смерть Дарьи даже оказалась ему на руку. Аккуратно переведя разговор на другого студента, который был с ней в тот роковой день, Николай отметил, что в отличие от неё он выжил. То, что он не умер сразу вместе с остальными, дало возможность целителю спасти его. Однако психическое состояние Эльдара всё ещё оставляло желать лучшего; может быть, стоит дать ему ещё время на восстановление. Болтин допил кофе и пожал плечами: — Это будет решать само управление. Николай кивнул: «Естественно». Иван Болтин резко схватился за голову. Он попытался встать — и тут же осел обратно в кресло, словно силы оставили его. Николай встал, подошёл ближе, в мыслях надеясь, что то, что он подсыпал в кофе, подействует — сыворотка правды, рискованный ход, но нужный. Болтин судорожно вдохнул, в лице выступили мучительные судороги. — У вас всё в порядке, Иван Викторович? — спросил Николай спокойным, контролируемым голосом. Иван внезапно вспыхнул яростью и болью. — Мне нехорошо... вы мне подмешали, — выдавил он, глаза расширились от ужаса. — Ты сотрудничаешь с виторами? — прямо спросил Николай, его сердце бешено стучало, но на лице оставалась каменная маска. Болтин посмотрел на него с абсолютным ужасом и выдавил из себя одно короткое слово: — Да. Проректор академии продолжил: — Как давно? Мелекесцев, не испытывая ни капли сожаления, наблюдал, как глаза Болтина налились кровью, сосуды в белках будто лопнули. Слёзы и кровь смешались у уголков его глаз. Он скрипнул зубами и, с трудом выдавливая слова, произнёс: — Два года. Николай с иронией отметил про себя, что подозревал это ещё до того, как Иван начал с ними работать. Но времени было мало. Он вспомнил о том, что случилось с Арсением, и задал следующий вопрос: — Кто ещё в академии связан с виторами? — Не знаю, — ответил Болтин. Он не врал; действительно, он не знал, кто ещё мог быть замешан. В прошлом Болтин разоблачал виторов и их слуг, и мог подозревать кого то. Мелекесцев снова задал вопрос. Болтин не сразу отвечал, уклоняясь от прямых ответов: «не знаю», «не имею понятия». Однако Мелекесцеву удалось вытащить из него фамилию — Скворцов. Но вскоре прозвучала ещё одна фамилия, когда Мелекесцев пытался выяснить больше о подозреваемых. Болтин в основном делился информацией о студентах и внутренних секретах академии, но иногда виторы просили его о чем-то конкретном. Первым студентом, которого они попросили «утопить», был Решетников. Эти просьбы начали поступать активно зимой. Мелекесцев был доволен все шло хорошо. Он хотел задать следующий вопрос, но громкий удар в дверь и голос: «Можно войти?» Болтин услышал и, с закричал. «Да, входите». Николай успел крикнуть только «Нет», когда дверь распахнулась. В проёме появился Эльдар и следом Шевцов за ними были студенты. Лица первых вошедших изменились: сначала страх и шок Следующий миг застыл как выстрел. Кружка с хрупким звоном врезалась в голову Николая — резкая, горячая боль. Болтин не остановился. В порыве ярости он подскочил и схватил Мелекесцева за шею, сжимая его в смертельной хватке. Иван, охваченный адреналином, пытался задушить противника. В нём бурлила не только ярость, но и осознание того, что пришёл конец. Ему было нечего терять. Студенты отцепили Болтина от Мелекесцева. Раздавались звуки их голосов и удары. Всё произошло мгновенно: глухой удар о стол, падение, а затем — тишина. Кровь стекала по лицу Мелекесцева, и ему на помощь пришла девушка. Когда зрение вернулось, он увидел троих студентов, один из которых, Панкеев, держался за красную щеку. В их глазах читался ужас. На полу лежало неподвижное тело Болтина, а на виске его зияла рана, из которой струилась кровь. Угол стола также был окровавлен. Николай опустился к телу. Сердце безумно билось, в висках горело, пальцы дрожали, когда он искал пульс. Его не было. Страх и боль боролись с холодным расчётом. Осознание того, что студенты убили его — толкнули, добили, неважно — промелькнуло как ледяная вспышка ужаса. Но рациональная часть взяла верх. Николай поднялся, голос его стал ровным, словно ничего не было. — Все — на диван. Никто никуда не двигается и ничего не трогает. Ничего. Я вызову помощь. В кабинете осталось только запах кофе, металлический привкус крови и тяжелое, как камень, молчание.