Кто истинный враг?

Арсений

Уже несколько часов они сидели в крошечной комнате, куда их отвели из кабинета проректора. Николай Владимирович не лукавил: он кому‑то позвонил, коротко проговорил, что в академии возникла проблема, затем отключил телефон и положил его в карман брюк. После этого последовала полная тишина — как будто кто‑то выключил привычный шум мира. Через полчаса, за которое они молчали, не произнеся ни слова, в дверь вошёл мужчина и приказал пересесть в другое место. Дверь захлопнулась за ним, и по звуку защёлки они поняли, что их закрыли; один из парней проверил ручку — она была заперта. Никто по‑прежнему не хотел говорить: на лицах сидел одинаковый, холодный страх — не столько от неизвестности в будущем, сколько от ощущения, что сейчас каждое слово может стать последним. Комната была без окон, и в этой замкнутости всё обострялось: свет лампы висел низко и белел, воздух казался густым и едва дышащим. Мебель была простая и аккуратная — круглый жёлтый ковёр, большой серый диван, пара кресел того же стиля, небольшой столик и картины с тёплыми пейзажами на стенах. Казалось, обстановка должна была успокаивать — и одновременно давила: в отсутствии часов и телефонов время растягивалось и сжималось, становясь тягучим и бессмысленным. Сначала они общались лишь жестами, затем запустили тихие, осторожные фразы, словно каждое шепотное слово могло кого‑то подслушать. «Что с нами будет?» — едва слышно спросила Катя. Никто не ответил: у каждого внутри была своя буря догадок и страхов. Арсений в голове возвращался к той сцене, тем нескольким минутам, которые возможно вновь изменили его жизнь. Иван Болтин ударил Мелекесцева по голове и пытался задушить; они ринулись на помощь, и через несколько секунд Болтин оказался на полу. В памяти зияла дыра: как он упал, кто его подтолкнул, что вообще произошло — не складывалось. Болтин ударился о стол. Умер ли он сразу? Может, его ещё можно спасти? Кто‑то из них толкнул? Проректор ничего не видел. Даже за простую слежку за Болтиным им грозило исключение; за случайную или намеренную смерть — куда более серьёзные обвинения и статьи. Сон становился непреодолимым. Глаза сами закрывались, зевота проходила одна за другой; у всех был почти одинаковый, выгоревший вид. Иван, Арсений и Катя прижались на диване, Эльдар уселся в кресле и, кажется, задремал — его грудь медленно поднималась и опускалась. Часы у них были отобраны, телефонов не было; ориентироваться было нечем. Арсений пытался вести себя твёрдо: он осторожно подвинул Ивана в свободное кресло, потому что диван был узок, и он хотел, чтобы Катя чувствовала себя безопаснее. Уснуть было трудно. Волнение не давало покоя, белый свет лампы мешал, и в углу комнаты постоянно что‑то тихо жужжало. Он повернулся лицом к стене, закрыв глаза от раздражающего света, и с большим трудом задремал, но сон был прерывистым. Проснулся он от скрипа двери — кто‑то открывал комнату. Катя поднялась с дивана; Арсений, ещё полусонный, пытался привыкнуть к свету. Голос проректора прозвучал спокойно, ровно, без тени паники — и именно это и пугало сильнее всего. — Хорошо, что вы поспали Арсений вслушался: от его слов зависела его жизнь. Николай Владимирович говорил ровно так, как будто уже всё решил. — Вы идёте сейчас спокойно на учёбу и ведёте себя как обычно. Где вы были всю ночь — говорите, что в библиотеке. Иван Болтин… — он ненадолго замолчал, — умер. Вы не знаете об этом. Его предмет у вас второй, но на первой паре вам скажут, что он умер от инфаркта. От этих слов у Арсения словно отрезало дыхание: в груди взорвалась острая, режущая боль, горло пересохло. Он посмотрел на остальных — все пытались держать лица спокойными, но глаза выдавали всё. У каждого была своя, чуть заметная дрожь губ или рук. — Сколько времени сейчас? — неожиданно для всех спросил Эльдар. — Без пяти шесть утра, — ответил проректор сухо и ровно. — Так что у вас есть время принять душ и позавтракать. Николай Мелекесцев уже собрался уходить, но Арсений вскочил так резко, что в следующую секунду оказался рядом и крепко схватил его за плечо. Сердце стучало в висках, голос едва выходил из горла — он должен был узнать это, прямо сейчас. — Что с нами будет? — спросил он, сжимая пальцы так, что под кожей выступили жилы. Николай посмотрел на него не тем взглядом, которым обычно смотрел: Сейчас он усталым, тусклым, с тёмными кругами под глазами. Арсений всматривался, пытаясь разглядеть рану: он помнил, что она была глубокой и кровоточила, но никаких следов повреждения не обнаружил — кожа оставалась совершенно чистой. В уголках рта мелькнула привычная сухая усмешка, но в глазах было что‑то иное — будто человек, которым он был прежде, сейчас на минуту отступил. Он глубоко вздохнул, и голос его оказался ровным, спокойным, почти отрешённым: — Если будете делать так, как я сказал, — он сделал паузу, — то ничего не будет. Арсений и Иван осторожно открыли дверь общежитской комнаты и вошли, также тихо чтобы не разбудить Вову. Ложиться спать они, конечно, не собирались: взять другую одежду прямо, пойти в душ и переодеться в новое в раздевалке. В комнате было темно — шторы были плотно задернуты и не впускали рассветного света. На правой кровати, лицом к стене, лежал Вова. Отлично, он ещё спал, обрадовались они и тихо двинулись к шкафу. Но не успели подойти к вещам, как Вова, сонный и раздражённый, перевернулся. Он резко открыл глаза и приподнялся, вынув слова из их мыслей. — Вы где были? — спросил он хриплым, ещё не проснувшимся голосом. — В библиотеке, — хором ответили Арсений и Иван. — Всю ночь? — недоверчиво переспросил Вова. Они замялись; в голове мелькали оправдания. Но Вова, похоже, потерял к ним интерес: он схватил полотенце и гигиенические принадлежности, надел тапки и вышел из комнаты, не дослушав. Алиби, как ни странно сработало. На первой паре, которую вёл Станислав Волков, сообщили о смерти Ивана Болтина от инфаркта. Волков сдержанно объявил, что предмет погибшего — криминологию — до конца месяца будет вести другой преподаватель, и на второй паре ребята снова остались в той же аудитории. Все пытались сыграть удивление и сожаление; лица у многих были натянутые. На перемене Арсений, Иван, Катя и Вова остались сидеть за партой, может и зря, ведь к ним подошёл Решетников. — Ну что, сделал? — холодно спросил Решетников. От этих слов у Ивана и Арсения словно перехватило дыхание. Вопрос рушил их версию о ночи в библиотеке. Арсений почувствовал, как в горле сжимается комок надежды: может, Панкеев что‑то придумает. Ваня, запинаясь, произнёс: — Я не успел доделать… дайте мне ещё время. Решетников бросил косой взгляд и закатил глаза; Арсений опасался, что тот выполнит то, что обещал, но нет. — Не нужно. Я всё уже сделал. Представим работу вместе, — и ушёл, оставив их с облегчением. Арсений выдохнул — на секунду показалось, что всё позади. Но куда более тревожным оказался Дорофеев, сосед, который сидел рядом и слышал весь разговор. Он выглядел заинтересованным — и молчание его было громче слов. Вскоре Вова уставился на них взглядом, в котором скрежетала недоверчивость: — Вы же в библиотеке всю ночь были. Что не успел сделать? — проговорил он, будто ядом прицельно выпуская слова. Арсений старался не встречаться с ним взглядом. Панкеев огрызнулся в ответ на вмешательство: — Не слышал, что я сказал, я не успел сделать. Не лезь не в своё дело. Грубая форма отрезвила Дорофеева, и он отстал, но напряжение не спало. Ребята сидели плотной группой — Катя выглядела особенно бледной и напуганной; её плечи натянулись, лицо было сосредоточено и тревожно. Арсений и Иван выглядели не лучше: их поведение и вовсе кричало о проблеме, хотя посторонним могло показаться, что это лишь обычная студенческая усталость. После занятий они договорились пойти в спортзал, чтобы хоть немного отвлечься. Эльдара с ними не было. Если бы они гуляли втроём, да ещё и говорили открыто, это могло бы вызвать подозрения; Эльдар держался в стороне. Возможно, он вовсе не думал о вероятных последствиях, — просто вел себя как обычно, и это, пожалуй, получалось у него лучше, чем у них. В спортзале Иван прошептал, почти неотвратимо: — Нам кранты. Катя и Арсений посмотрели на него с опаской. Казалось, он что‑то знает. Мелекесцев обещал, что им ничего не будет, и Арсений напомнил об этом. Панкеев же, с презрением, заметил, что они глупы, поверив в такую гарантию. — Эльдар выйдет сухим, а нас на всё повесят, — холодно сказал Иван. — Хотя это он убил его. Говорили они тихо, чтобы не услышали другие хотя они были единственными в зале; но их шёпот и так казался громким. Катя сжималась и выглядела как измождённая, и у Арсения мелькали мысли: кто знает, что их не было ночью в общаги? Решетников ушёл из библиотеки примерно семь; в проректорский кабинет они заходили почти через полтора часа. Решетников легко может думать, что они вернулись общагу до девяти. Вид Катя, да и Арсения с Иваном явно кричали что-то у них случилось. Хотя не похоже, что кто-то из их группы связывал их странное поведение, отсутствием ночью в общаги и смертью преподавателя. Но кто точно знает, что их не было. Арсений быстро перебирал варианты: Дорофеев — их сосед; соседи Эльдара по коридору, Матин и Лащилин, были мертвы; Эльдар спит один в комнате. Соседкой Кати Лиза — она может рассказать. Дорофеев не будет трепаться об этом. Как раз, когда Арсений вспомнил о Вове, тот неожиданно появился. — О еле нашел вас. Что на телефон не отвечаете. Всех в столовую зовут помянуть Болтина, — С вами всё нормально? — спросил тихо Вова и, заметив их бледные лица, улыбнулся криво. — Мы всю ночь не спали, готовили доклады, — проговорил Арсений, голос сорвался. — И ещё эта новость с утра... — Вы всю ночь не спали, потому решили пойти в зал, а не поспать, — Сказал Вову явно понимая что его друзья что то не договаривали. Вова посмотрел на них внимательно. Он всегда умел читать между строк, и на этот раз не нужно было много — лица ребят говорили сами за себя. — Что случилось? Расскажите мне всю правду – Он пристально не моргающим взглядам смотрел на Арсения прямо в его глаза.  Арсений хотел солгать. Он очень хотел. Но слова, которые выплывали, были уже не из его головы, а из печати прошлого, из того места, где всё случилось. — Мы, — начал он и замялся. Сердце стучало так, что казалось, сейчас вырвется наружу. — Мы убили Болтина. Вова замер. Его глаза расширились, рот открылся, но ответа не последовало. Он явно не был готов услышать это. — Что вы сделали? — медленно прошептал он. — Его толкнул Эльдар, и он ударился об угол стола, — выдавил из себя Арсений. Сам не веря, что произносит эти слова. Вова застыл, широко раскрытыми глазами уставившись на Катю и Ваню, как будто ждал, что они сейчас что‑то скажут — подтвердят или опровергнут услышанное. Но слова не появлялись; между ними повисла глухая тишина. Катя и Ваня обменялись коротким взглядом: в их лицах смешались раздражение, страх и ощущение предательства, как если бы под кожей всё это кольнуло одним острым шипом. Вова не стал задавать вопросов — решение уже было принято, и оно читалось в его позе: плечи напряжены, челюсть сжата, руки опущены вдоль туловища. Он повернулся молча и вышел так же бесшумно, как будто его тут и не было; дверь тихо щёлкнула за ним, но от его ухода в комнате осталось нечто осязаемое — тяжёлое, липкое напряжение, словно после грозы. Арсений стоял, уставившись на закрытую дверь, через которую ушёл Вова; в комнате ещё висела тишина, застывшая и тяжёлая, и он не услышал, как к нему приблизился Иван. Он опомнился лишь тогда, когда Ваня схватил его за рубашку. — Зачем ты рассказал? — шипел он, и за этой фразой скрывалась тысяча обвинений. — Я не знаю, — всё, что смог сказать Арсений, прежде чем Иван ударил его в живот; от удара он согнулся.

Николай

Тем же вечером Мелекесцев позвал в кабинет Панкеева и Шевцова. — Я так увлёкся работой, — начал он, едва они вошли, — что забыл спросить: зачем вы приходили? Они стояли в дверях и одновременно открыли рот. На мгновение никто не решился сказать первым; Шевцов молча отодвинулся в сторону и уступил слово Панкееву. — Мы хотели получить доступ к книгам из закрытой секции, — сказал тот ровным голосом. — Эльдар сказал, что вы можете дать разрешение, поэтому пришли к вам. Мелекесцев внимательно посмотрел на обоих. — Вы никого не подозреваете? Панкеев поднял голову и, не моргая, произнёс: — Эльдара Невинского. Шевцов удивлённо посмотрел на друга, но Панкеев, казалось, уже решил не слушать возражений. Он быстро изложил свою версию: Эльдар единственной выжил; ненависть к Григорьеву; Именно он прислал компрометирующие фотографии Сигая и Амелии Невинской и, главное, он толкнул Болтина. — Я сомневаюсь, что это он… — вставил Шевцов, но его голос прозвучал неуверенно. — Мне трудно не верить Панкееву, — ответил Мелекесцев твердой интонацией. — С Болтиным ты попал. Он успел кое-что рассказать до вашего прихода. В академии есть еще один. У нас нет даже приблизительного списка подозреваемых, но есть фамилия человека, который точно не причем Решетников. Днём было светло и тепло. Май казался обычным и беспечным: ясное небо, легкий ветер, запах лип и свежескошенной травы. Похороны были организованы быстро. Болтина — того самого человека, с которым Мелекесцев давно работал и которого уважал — проводили в последний путь. Он чувствовал долг как бы он не хотел, но присутствовать на похоронах было обязан. Болтин казался тем, кто никогда не станет на сторону виторов; что именно могло заставить его изменить курс — никто толком не знал. Обещания, угрозы — всё это выглядело расплывчато, но одно было ясно: привлечь Болтина к измене было непросто. Мелекесцев, одетый в черный костюм, терпеть не любил этот цвет и старался избегать носить. Рана на голове уже е было, но фантомная боль всё ещё всплывала неожиданными приступами: иногда висок словно обжигало огнём, и он едва удерживал терпение. Ему говорили, что так бывает при ускоренной регенерации — тело не сразу привыкает к необычным темпам восстановления. Рана сама по себе не была опасной, но привлекала бы лишнее внимание, и этого допустить было нельзя: целитель академии постоянно на дежурстве. На кладбище Мелекесцев заметил супругу Ивана Болтина — некогда высокая, статная женщина теперь казалась постаревшей. Её плечи опустились, глаза потухли; она стояла, словно вынесшая тяжесть всего мира. Николай подошёл к ней, чтобы выразить соболезнования; ему ещё предстояло произнести речь на похоронах, и мысль о словах, которые придётся подобрать, жгла внутренне. Ему очень хотелось курить; галстук душил, и он немного ослабил его. На верху приняли решение не оглашать правду о Болтине. Это была невысказанная сделка: его убийца останется безнаказанным, репутация же покойного остается не запятнанной. Открытие предательства могло разрушить жизнь его семьи — жена, дети, внуки заплатили бы за ошибки отца, и, хотя дети не несут греха родителей, общественное клеймо оставило бы глубокие раны. Но важнее было другое: раскрытие компромата ударило бы по Академии. Слухи о предателе внутри одного из самых защищённых мест распространились бы за границы, и любая организация предпочла бы избежать такого позора. Мелекесцев понимал, что он не решал — решение уже было принято «сверху». Ему оставили лишь указания и официальную версию, которую он должен был поддержать. Он подчинился. Теперь, стоя у открытой могилы, слушая, как опускают гроб, он думал о собственном месте в этой системе и лихорадочно надеялся, что его не уволят.

Арсений

Иван разбудил Арсения почти грубо — сначала толчком в плечо, потом приглушённым смехом: «Вставай, проспишь». Арсений ворочался, хмурился, ещё не совсем проснулся; комнату наполнял яркий свет рассвета, из коридора сквозь двери и стен доносились звуки от соседей. Зачем Ваня разбудил его в выходной, но быстро он вспомнил о сегодняшнем мероприятие. — Где Вова? — спросил он, садясь на кровати. Иван не поворачивал головы: перебирал вещи в тумбочке, высыпал из неё все что там было. — Я не знаю, — ответил тот. — Я его проснулся, его уже не было. Арсений вспомнил, что Вова не сел с ними за столом на поминках; вместо этого он занял место за другим — с Белезиным и его ребятами. Он не вступал с ними в разговор, держался молча, и это выглядело не как простая сдержанность, а как намеренная отстранённость. Арсений, конечно, боялся, что Вова пойдёт к проректору и всё расскажет, но прошло два дня, и, похоже, тот никому ничего не сказал. Возможно, Вова сам понял: что обращаться к старшим бесполезно. Если руководство академии уже заявило, что это был инфаркт, то, похоже, они прикрыли их. — Что ты ищешь? — спросил Арсений, наблюдая как Иван стал рыться уже в его тумбочке. — Пропуск. Как я без него выйду из академии? Ты не видел? — Зачем он тебе? — Арсений потянулся за футболкой. — Мы же едем на вечеринку в город. Я зачем тебя в шесть утра будил? Дожили вечеринки не заканчивается в шесть утра, а начинаются усмехнулся — усмехнулся Иван, вытаскивая личные документы Арсения. — Ее же вроде перенеси в академию, — Ах да, ты прав, — пробормотал он, щурясь от света. — Я совсем забыл, столько всего навалилось. Но пропуск всё равно надо найти — без него у нас проблемы на выходе. Через час Арсений и Ваня Панкеев оказались в актовом зале академии. Шторы были задернуты, и огромное помещение оказалось в полутьме; Играла негромкая музыка. На длинных столах стояли закуски и бокалы с напитками, но скучающие студенты брали их лишь по инерции. Большинство выглядели уставшими и напряжёнными — кто-то тихо разговаривал, кто-то сидел с опущенной головой, все осознавали, что скоро обучение закончится и начнет служба.    Ваня Панкеев не слишком парился о том, куда его пошлют служить. Москва, Оренбург или какой-нибудь другой город — для него это было не принципиально; по словам товарищей, чаще всего направляют ближе к родной горд, так что Оренбург казался наиболее вероятным. С Катей же всё было запутаннее: год учёбы, казалось, мог пройти даром — девушкам в отряды брали редко, и даже в тех местах, где срочно требовались сотрудники, на её счёт едва ли смотрели бы серьёзно. БС может предложить ей работу аналитиком, но Катя мечтала о другом: о поле, о миссиях, о том, чтобы быть оперативником и лично устранять монстров. Арсений, сам не чуждый отчаянных решений, не осуждал её, но знал: в отличие от неё, его никто не станет удерживать. Судьба Арсения была расплывчата. Сергей Сигай, обещавший помощь, мёртв; и единственным, кто, по его ощущениям, мог помочь ему остаться в Москве, был Балезин — и Арсений крепко держался за эту мысль как за последнюю ниточку надежды. Вечер тянулся вяло. Некоторые обсуждали планы, другие молча листали телефоны; сам Арсений стоял у стены, держа в руках телефон и читая новости, но мысли его всё чаще ускользали в сон. Внезапно музыка затихла, свет погас и актовый зал окунулся в полную темноту. На долю секунды царила тревожная тишина, а потом в темноте вспыхнули красные искры — и яркий, узкий свет выхватил из мрака центр зала. Там, под этим круглым пятном света, стояли Дмитрий Балезин и Александра Раковская. Арсений подошёл ближе, как многие вокруг, предчувствуя, что сейчас произойдёт что‑то важное. Балезин держал в руках микрофон; второй рукой он сжимал ладонь Раковской. Она стояла прямо, уверенно; высокая и статная, она всё же едва дотягивала до его подбородка. В зале наступила глухая тишина — даже те, кто обычно шумел, молчали. Балезин сделал паузу, вдохнул и начал говорить тихим, ровным голосом — слова были явно выучены заранее, но в них всё равно слышалась искренность: — Саша, мы встретились в тот момент, когда я уже перестал верить, что в моей жизни может появиться настоящая опора. Ты вошла, как тихое солнце в окно, и всё сразу стало теплее. Мы вместе смеялись и молчали, были глупыми и мудрыми одновременно. Я видел, как ты борешься, как держишься за свои принципы, и понял, что не хочу прожить ни дня без твоей правды рядом. Я хочу быть тем, на кого ты сможешь опереться, тем, кто будет держать руку в нужный момент. Будь моей, Саша. Будь со мной. Он опустился на колено и в этот момент в зале будто растворился воздух; Балезин вынул из кармана маленькую золотую коробочку и открыл её. Сквозь людей Арсению почти ничего не было видно, только блеск металла мелькнул на его глазах — кольцо было изящное, и по нему было видно, что не пожалели средств. Раковская не расплакалась и не запрыгнула от радости — она просто глубоко вздохнула, словно собравшись с чувствами, и спокойно произнесла: — Да. В зале раздались аплодисменты и одобрительные возгласы; Балезин обнял её, и на мгновение все отвлеклись от своих переживаний. Арсению пробиться к ним было невозможно — вокруг них образовалась плотная толпа, и он отступил, пообещав себе позже обязательно поздравить их лично. Отойдя в сторону, он заметил Вову, стоявшего в одиночестве и наблюдавшего за происходящим со стороны. Это выглядело как шанс поговорить, и Арсений решил им воспользоваться. Балезин тем временем снова взялся за микрофон и продолжил речь, но из‑для него она стало просто фоном. Арсений подошёл к Вове и сказал: — Я хочу объяснить, что произошло. Вова не отвлёкся, глядя на счастливую пару; его взгляд был рассеян. — Я хочу всё объяснить, — повторил Арсений, на этот раз громче, как будто Вова мог пропустить смысл в первый раз. — Наверно, не здесь, при всех, — промямлил Вова, и в его голосе слышалась усталость. — Да, ты прав, не здесь, — согласился Арсений, и они оба притихли, слушая. Из толпы доносились фразы Балезина, и эти слова начали действовать на Арсения странно, делая ему нехорошо: — Встреча со своей женщиной — это найти часть себя, — говорил Балезин в тот момент, его голос становился чуть торжественным. — Без неё ты не чувствуешь мягкости, радости, любви. Она — часть твоей души, твоего сердца. Всё для тебя, и ты — для неё. Встреча с той самой — это рай, вечный цветок, который не увянет. Вова усмехнулся и, чуть поддразнивая, произнёс: — Мне уже от этих слов тошнит. От этих сахарных, идеально вылепленных слов у Арсения свело скулы — как от слишком долгой улыбки. Балезин говорил плавно, словно растягивал на глазах карамель: каждая фраза лилась ровно и красиво, и от этой наигранной сладости в комнате становилось душно. Казалось, он мог бы продолжать вечно, и единственным способом сохранить здравый смысл было уйти. Арсений хотел так сделать, но вместе с Вовой искал предлог, повод — любой повод — чтобы вывести его из зала. Уйти одному казалось обидой, которой не хотелось причинять Балезину, хотя в глубине души Арсению верилось: тот и не заметит. — Любовь вечна, всем найти свою любовь и не дать ей погибнуть, — провозгласил Балезин, и слова его повисли в воздухе, как тяжёлые бусины. Вова выдохнул, словно что-то внутри него лопнуло, и выплюнул одно слово, коротко, злым плевком: — Ублюдок.