oh, be for me the sky

      Стрекоза искренне удивляется, обнаружив, что ее ведьмачьи инстинкты — усиленные эликсирами — привели ее обратно к Ливи. Давненько с ней такого не случалось. Вернее…       С тех пор, как на одной охоте Веспер сломала обе ноги, и Стрекоза очнулась, склонившись над сестрой, вырезав целое гнездо эндриаг — в одиночку — и, судя по следам, еще и прогнав медведя одним рыком, даже не обнажив меча.       Такую одержимую, звериную защиту она привыкла чувствовать по отношению к сестрам. К братьям, если уж на то пошло. Но вот — к Ливи?..       Бля. Неужели она позволила себе начать заботиться о девчонке? Это… плохо. Очень плохо. Она ведь не тупоголовый Волк, чтобы бросаться сердцем к какой-то благородной барышне и надеяться, что та не растопчет его. Коты поумнее будут.       Впрочем, все не так уж ужасно — хотя бы потому, что Ливи вовсе не закричала, не шарахнулась, не упала в обморок при виде ведьмачки во всей своей нечеловеческой сущности. Вместо этого она лишь протянула руки и встревоженно спросила: «Ты в порядке?».       Это… впечатляет. Ведьмаки нечасто получают хорошие сюрпризы.       К тому же, девчонка цела и невредима. Ее накормили, дали нелепую шляпу и мягкие тапочки — так что Стрекозе даже не приходится слишком винить себя за то, что оставила ее в незнакомой деревне.       А еще — Ливи, к ее беде, невероятно приятно ощущается в руках. Теплая, хрупкая, легкая. Она доверчивая: прижимается ближе, кладет голову ей на плечо, вздыхает…       И этот вздох пахнет… счастьем. Вот же ж.       Стрекоза вообще не встречала людей, которые так охотно давались в объятия. Особенно — ведьмакам. Иногда, если доплатить, какая-нибудь девка в борделе не прочь прижаться после траха… но и то — без особого энтузиазма.       А Ливи не возражает даже тогда, когда Стрекоза несет ее обратно — через всю деревню, к лагерю. И хорошо — потому что деревенские на взводе: им хватило одного взгляда на Стрекозу под эликсирами. А потом еще и мальчики приносят три туши больших кикимор и швыряют их перед трактиром. Остальных сожгли — не оставлять же гнить. Их все равно ни один падальщик жрать не станет.       Гвельд пригоняет мула, Элдред добывает из трактира кувшин эля и поднос с едой — в общем, вечер складывается вполне сносный. Ливи засыпает, устроившись головой на коленях у Стрекозы. Кольгрим выжидает, пока ее дыхание не станет глубоким и ровным, и только тогда произносит:       — Ну и что это, блять, сейчас было, кошечка?       Обычно за такое прозвище Стрекоза врезала бы ему. Но сейчас она при деле: стоит дернуться — разбудит Ливи. Так что она лишь мысленно делает пометку: сломать Кольгриму нос при случае, и молча пропускает подкол.       — Что, блять, было что?       — Да то, как ты рванула обратно. Обычно у тебя с контролем получше.       Возразить на это Стрекоза не может. Она опускает взгляд на спящую у нее на коленях девчонку — и осознает, что уже какое-то время гладит Ливи по волосам. Гладким, мягким, чуть цепляющимся за мозолистые пальцы. Пиздец.       — Я волновалась, — бурчит она. — У нее были тяжелые деньки.       — Ха, — усмехается Кольгрим, качая головой. — Вот уж сраное чудо, что ты ее до полусмерти не напугала.       Стрекоза сверлит его взглядом.       — Я знаю, — рычит она.       Действительно знает. Знает, насколько все могло пойти не так. Насколько сильно она могла подорвать репутацию всех ведьмаков на землях Владыки, если бы Ливи отреагировала… ну, так, как большинство людей бы и отреагировали — на черные-то глаза и невменяемое состояние.       Кольгрим поднимает руки в примиряющем жесте.       — Ладно, молчу. Просто… аккуратнее, Кошка. С дворянами всегда одни проблемы.       — Знаю, — снова ворчит Стрекоза. — Отъебись. Я ж не припизднутый Волк, чтоб влюбиться или еще какую хуйню вытворить.       — Эй, — мирно вставляет Гвельд.       — Ламберт, Эскель и сам Волк, — отзывается Стрекоза. — Не скажешь же, что они не конченые.       — Умные мужики, но да — долбоебы, — признает Гвельд. — Хотя мы с Элдредом, пожалуй, вынуждены будем защитить идею любви.       Элдред мечтательно вздыхает — и этот вздох очень уж подозрительно смахивает на «Йеннифер».       Стрекоза закатывает глаза.       — Идите нахуй. Наверняка это Меригольд опять рецепт эликсира перепутала.       Они все прекрасно знают, что дело не в Меригольд. Но, слава всем богам, никто ее не поддевает. Стрекоза хмурится, глядя вниз — на девчонку, что так спокойно устроилась у нее на коленях. С какой стати она такая… ласковая? Такая… доверчивая?       Стрекоза еще раз проводит рукой по ее мягким волосам, а затем устраивается рядом, сворачиваясь вокруг Ливи, и засыпает.       Утром Ливи, похоже, совершенно не смущена тем, что ее всю ночь обнимала ведьмачка. Она просыпается с тихим, нечленораздельным звуком и мило улыбается Стрекозе снизу вверх. Ноги почти зажили — у Меригольд действительно отменные мази — но все еще повреждены достаточно, чтобы Стрекоза сочла вполне оправданным подхватить девчонку на руки и таскать повсюду. Ливи не возражает — наоборот, прижимается ближе и пахнет довольством. Что до сих пор и ошеломляет, и пугающе приятно.       И вот — они снова в пути. На северо-восток, к Каэр Морхену.       Такое путешествие — целенаправленное, без отклонений, без поиска контрактов — оставляет Стрекозе слишком много времени на раздумья. Что, в зависимости от точки зрения, либо благословение, либо проклятье. Думать о том, на что намекал Кольгрим, ей совсем не хочется. О том, что ее привязанность, оказывается, так и прет наружу — и все, блять, это видят. Поэтому она гонит мысли о Ливи прочь и сосредотачивается на вчерашней охоте, перебирая в уме каждую деталь, как и положено разумной ведьмачке: ищет собственные ошибки и прикидывает, как больше их не допустить.       Стрекоза должна признать — хотя бы перед собой — что поначалу идея с разношерстными патрулями вызывала у нее стойкое желание выдрать Волку хвост. Ведьмаки всегда работали поодиночке — это знали все. Таков был обычай. Но сейчас ей приходится признать и то, что с поддержкой охотиться не только легче, но и куда менее смертельно. Вчерашнее гнездо кикимор могло бы стать для нее настоящей проблемой, будь она одна. Могло бы даже убить. А уж выбраться без единой царапины и на следующий день снова быть в седле — об этом и мечтать даже не стоило. Так что, может, эти патрули — не полнейшая чушь. И ладно, может, даже обучение бок о бок с ведьмаками из других Школ не такое уж плохое решение. У Волков, например, сила под стать троллю, у Грифонов — чересчур мощные Знаки… все это, как ни крути, полезно в бою. И уж лучше изучить друг друга сейчас — кто на что способен, кто чего не выносит — чем потом, в настоящей сече, когда ошибка стоит жизни.       Когда-то Стрекоза считала всю эту затею с Владыкой Севера полнейшим безумием. Когда Белый Волк впервые предложил другим Школам объединиться и вместе истребить не только чудовищ, но и чудовищных людей — она, конечно, проголосовала «за». У Котов в целом с рассудком не очень хорошо. Но она все равно была уверена, что через несколько месяцев затея обернется феерическим пиздецом. Ну, максимум через пару лет.       А вот поди ж ты: прошло почти двадцать лет — и никакого пиздеца не случилось. Наоборот, все стало только крепче и надежнее.       В землях Белого Волка теперь можно застать, как молоденькая девчонка, заприметив ведьмачку, не шарахается в страхе, а бежит к ней — в полной уверенности, что та защитит ее.       Что снова возвращает ее к Ливи, черт возьми.       Что вообще такого в этой девице, что Стрекозу так клинит на ней? Да, она красивая — но красивых девушек в мире полно. И Стрекозе довелось трахнуть немало из них. Храбрые тоже встречаются, хотя нечасто: не всякая решится кинуться на милость Волку. И все же… далеко не каждая, даже самая отчаянная, будет смотреть на ведьмака вот так — без страха.       Вот в чем, собственно, и вся суть. Как и любой ведьмак, Стрекоза привыкла чувствовать в воздухе человеческий страх — особенно рядом с собой. Сейчас его куда меньше, чем раньше, а уж в Каэр Морхене — почти совсем нет. Но Ливи… Ливи ни разу не испугалась ее. Боялась Элдреда, боялась Кольгрима, боялась остаться одна в чужом городе — это да. Но не Стрекозу.       Теперь понятно, почему Волк и Эскель так счастливы со своим птенчиком; и почему сраный ублюдок Ламберт носится со своей Миленой, как с писаной торбой. Когда человек смотрит на тебя — ведьмака — таким образом и доверяет… когда он ищет твоего прикосновения, хочет быть рядом… это, блять, затягивает. Как наркотик.       Но привязываться к дворянке — идея из худших. Может, Волки себе такое и могут позволить — благородные кретины и сами почти как местная знать при Владыке. Но Стрекоза не Волк. Даже не чересчур галантный Грифон. Она — Кошка. А Коты — яростные сукины дети. И уж точно не благородные.       Стрекоза должна бы держаться от Ливи подальше. Ни к чему хорошему все это в любом случае не приведет.       Но если ее ведьмачьи инстинкты, в полном дурмане от эликсиров, привели прямиком к Ливи — чтобы убедиться, что с ней все в порядке, — то лошадка не просто сбежала из стойла. Она уже десять миль как скачет по огородам и жрет чужую капусту. Так что, если уж все зашло настолько далеко…       Остается просто радоваться, что Ливи рядом, пока это еще так. Все равно, как только они доберутся до Каэр Морхена, ей больше не захочется иметь со Стрекозой ничего общего.

×××

      Оливия с облегчением вздыхает, когда Стрекоза помогает ей слезть с мула, и, устроившись со скрещенными ногами на траве в тени дерева, благодарно прикрывает глаза. Гвельд заботливо распрягает животное; Элдред копается в тюках, а затем приносит Оливии жесткий хлеб, вяленое мясо и бурдюк с водой. Кольгрим исчезает в лесу на пару минут — и, едва возвращается, ведьмаки снова хватаются за мечи. На этот раз Оливии не нужно волноваться, что они пытаются по-настоящему убить друг друга, — она может просто смотреть. Смотреть, как четверо из лучших бойцов в мире делают свое дело.       Она не слишком-то и много знает о боевых искусствах, но ей кажется, что у каждого из них — свой собственный стиль. И, не имея представления, чем еще заняться за обедом, Оливия пытается их различить.       Стрекоза — определенно самая ловкая: она ускользает от ударов с такой скоростью и в таких, казалось бы, невозможных изгибах тела, что за ней порой не угнаться. Элдред сражается очень схоже с рыцарями, которых Оливия видела при третогорском дворе: ровно, выверенно, почти заученно. Магия у него явно сильнее, чем у остальных — по крайней мере, пока кто-то из них не пускает в ход приемы, которые, судя по ворчанию Элдреда, в благородном бою сочли бы грязными. Гвельд — быстрее Элдреда, но и мощнее, чем Стрекоза; Кольгрим же сыплет уловками и подставами, которым при дворе точно бы присвоили звание «вопиющего бесчестия».       Четкого порядка в их сражении нет: вот Стрекоза и Гвельд ополчились на Кольгрима и Элдреда — но уже через минуту все меняется, и теперь Кольгрим дерется плечом к плечу с ней и Элдредом против Гвельда, а затем — уже Кольгрим под прицелом всех троих. У Оливии начинает кружиться голова от постоянных перемен, и она решает просто сосредоточиться на Стрекозе.       Ведьмачка почти сливается с воздухом — ловко крутится между ударами своих оппонентов, клинок вспыхивает в солнечном свете, словно языки пламени. Она улыбается, смеется коротко и звонко всякий раз, когда удается задеть кого-то из противников; медовые глаза сверкают, пара прядей вырвалась из косы и золотом пылает в лучах полуденного солнца. В ней нет ничего дамского: ни деликатности, ни утонченности, ни даже налета придворной грации — но есть безукоризненная свирепость, хищная гибкость и такая смертельная красота, какой Оливии еще никогда не доводилось видеть.       Она думает, что могла бы смотреть на бой Стрекозы часами. Ни один придворный танец не сравнится с этим по настоящей, неподдельной элегантности.       Тренировочный бой уже близится к концу, когда Стрекоза чуть запаздывает с уклонением от одного из ударов Кольгрима — всего на долю секунды, но этого хватает, чтобы его меч рассек короткий рукав ее туники и, кажется, кожу под ним. Не в полную силу, конечно, но достаточно, чтобы ткань разошлась, а на плече осталась кровавая полоса. Стрекоза грязно бранится и отвечает стремительной атакой, выбивая меч из рук Кольгрима — тот взмывает в воздух и вонзается в ближайшее дерево. Стрекоза опускает глаза на свое плечо и морщится.       — Черт бы тебя побрал, Кольгрим, — ворчит она. — Зашивать теперь эту херню. Ненавижу, сука, шить.       Она имеет в виду тунику, — с неожиданным удивлением осознает Оливия. Не руку: кровь уже не течет, а рана затягивается буквально на глазах.       — Я… — произносит она, и четверо ведьмаков тут же оборачиваются к ней с одинаковым выражением искреннего недоумения. — Я могла бы зашить. Я хорошо управляюсь с иглой.       — Правда? — оживляется Стрекоза. — Это было бы великолепно.       — С радостью, — отвечает Оливия. — Все, что нужно — любому из вас — я заштопаю. Это меньшее, что я могу сделать.       — Прелестно, — довольно хмыкает Кольгрим. — Все, что снижает уровень кошачьего нытья, автоматически заслуживает моего одобрения.       Стрекоза резко разворачивается и с размаху заезжает ему кулаком по лицу. Оливия отчетливо слышит хруст. Кольгрим отшатывается и с глухим звуком шлепается на землю. Его пальцы нащупывают теперь уже сломанный нос.       — Обидчивая киска, — тянет он, обнажая окровавленные зубы в ухмылке.       — Ебучие Змеи, — бурчит Стрекоза. — Не называй меня так. Ты знаешь, как я это ненавижу.       — Ну да, — соглашается Кольгрим. Элдред тяжело вздыхает, закатывает глаза и опускается рядом с ним на колени.       — Давай вправлю, пока не срослось как попало. Когда ты научишься не злить Котов? Сколько уже раз тебе за это ломали нос?       — О, ну, раз шесть, — весело отзывается Кольгрим.       Гвельд только качает головой, собирает все бурдюки и бесшумно исчезает в тени деревьев.       Стрекоза подходит к Оливии и с приглушенным ворчанием плюхается на спину рядом. Оливии хотелось бы поддаться вперед и убрать прядь волос с ее лба — но она лишь складывает руки в замок у себя на коленях и тихо бормочет:       — Ты потрясающе смотришься.       Стрекоза усмехается и сдувает прядь со своего лица.       — Видела бы ты меня с кинжалами.       Оливия пытается представить, с какой скоростью и проворством ведьмачка двигалась бы с кинжалами вместо длинного меча — и ее глаза округляются.       — Должно быть… то еще зрелище.       Стрекоза расплывается в еще более широкой ухмылке, вытягивается во весь рост и закрывает глаза — словно сытая кошка, лениво греющаяся на солнце. Похоже, рана на руке, уже почти затянувшаяся, ничуть ее не беспокоит.       Оливии приходится сдерживать внезапное и ужасно неподобающее желание провести пальцами по ее животу — там, где броня и туника немного задрались, обнажив узкую полоску бледной кожи. Вместо этого она бережно касается рукава и осматривает разрез, не обращая внимания на легкую липкость засохшей крови.       — Это будет довольно просто зашить, — произносит Оливия. — Могу заняться этим сегодня вечером, если хочешь.       — Буду премного благодарна, — отвечает Стрекоза, не открывая глаз. — Я как ни сяду за иголку, так пальцы протыкаю. Бесит до чертиков. Один раз даже пришила себя к штанам. До сих пор не понимаю, как.       Оливия хихикает. Стрекоза ухмыляется еще шире.       Гвельд выходит из леса и бросает фляги другим ведьмакам, а Оливии протягивает ее с вежливой учтивостью, за что она искренне благодарна. Элдред заканчивает приводить в порядок нос Кольгрима, встает и вытирает руки о штанины. Стрекоза садится, делает несколько жадных глотков из своего бурдюка и, осушив половину, поднимается на ноги, чтобы достать из тюков хлеб и вяленое мясо. Не глядя, кидает каждому по порции.       После перекуса они снова отправляются в путь. Оливии на этот раз даже удается дойти до мула без посторонней помощи — ноги все еще ноют, но уже не так невыносимо. Правда, если быть честной хотя бы с самой собой, она вполне довольна, когда Стрекоза подхватывает ее на руки и сажает в седло. В касаниях ведьмачки есть что-то невероятно… успокаивающее.       Оливия также понемногу привыкает ездить передом — не сказать, что удобно, конечно. Но ступни почти зажили, и теперь можно пользоваться стременами — и ослабить хватку на седле, так что поездка к вечеру оказывается не такой уж и ужасной.       На привале, устроившись на мшистом клочке земли под раскидистым деревом, она склоняется над туникой Стрекозы, сосредоточившись на том, чтобы швы вышли ровными и аккуратными. Сверху, растянувшись на ветке, Стрекоза так и не потрудилась надеть другую тунику — на ней лишь нагрудная повязка. Оливия очень старательно не смотрит вверх — на бледную, иссеченную шрамами кожу своей ведьмачки.       Нет, не своей. У нее нет никакого права так думать о ней. Стрекоза просто… добра, заботлива и по-своему ласкова в своей угрюмости. Наверняка с любой растерянной девушкой она вела бы себя точно так же — если бы та попросила о помощи.       — Ни хрена себе, — восхищенно протягивает Стрекоза. — Я эти швы едва вижу. Как ты вообще умудряешься делать их такими мелкими?       — Годы практики, — отвечает Оливия с мягкой улыбкой, не отрывая взгляда от работы. — У крестьянских девочек, если что и есть, так это пряжа, у благородных — иголка с ниткой. Вот и все развлечение.       — Логично, — кивает Стрекоза. — Если делать что-то каждый день по паре часов, руку поневоле, но набьешь.       Она замолкает, пока Оливия заканчивает, но та все равно чувствует ее взгляд — теплый, как солнечный свет в полдень, ласково скользящий по затылку.       — Готово, — наконец произносит Оливия, и Стрекоза с легкостью соскальзывает с ветки, чтобы забрать тунику. Оливия вдруг замечает шрам на ее животе — выпуклую белую полоску; рана, которая убила бы обычную женщину. Пальцы тянутся сами собой, касаясь на удивление мягкой кожи — поверх железной, как у статуи, мускулатуры. Только тогда она осознает, что сделала.       — Виверна, — тихо объясняет Стрекоза. — Когти у них злющие. — Она усмехается — кажется, с легкой иронией, и Оливия тут же отдергивает руку, покраснев до самых кончиков ушей от собственной наглости. — Это было еще до Ард Каррайга. С тех пор ни одна так близко не подбиралась.       — Вы с ними больше не сражаетесь? — спрашивает Оливия.       — Почему же, сражаемся. Просто теперь издалека. — Ухмылка Стрекозы становится шире. — Что бы там про Журавлей ни болтали, а их арбалеты с взрывными болтами — просто огонь.       — Оу, — тихо откликается Оливия.       Стрекоза усмехается и натягивает тунику, слегка дернув подшитый рукав с кривоватой, но довольной улыбкой.       — Как новенькая, — заключает она. — Спасибо. Ну что, давай-ка посмотрим на твои ноги, пока совсем не стемнело.       Стрекоза присаживается, и Оливия послушно вытягивает ноги. Пальцы ведьмачки осторожно разворачивают повязки на ее ступнях; медовые глаза прищурены, пока она молча изучает заживающие мозоли.       — Неплохо, — хмыкает Стрекоза. — В следующем городе купим тебе нормальные сапоги. Через день-другой будешь снова ходить без проблем.       Она бережно наносит еще слой мази, растирая ее пальцами.       — Спасибо, — шепчет Оливия. — За все.       — Давай без этого, — бурчит Стрекоза, привычно обматывая последний бинт вокруг ее левой ноги и ловко завязывая узел.       — Я все равно благодарна, — не отступает Оливия.       Она и сама не уверена, как объяснить, насколько. Не только за заботу — за сам факт существования Стрекозы. Что именно в той сонной приграничной дыре Оливия наткнулась на ведьмачку — всю в шрамах, неуклюжую и при этом невероятную, — у которой можно было попросить убежища.