oh, be for me the sky

      Стрекоза отказывается чувствовать себя виноватой за то, что просыпается, в который уже раз, обняв Ливи. Девчонка спит спокойнее, когда чувствует ее прикосновение, а человеческое, быстрое сердцебиение на саму Стрекозу действует странно умиротворяюще. К тому же Ливи под ее защитой — а значит, логичнее держать ее как можно ближе, на случай какой-нибудь внезапной напасти. И потом, Стрекоза ведь не какой-нибудь самоотверженный Волк и не благородный до тошноты Грифон — нет смысла отказывать себе в том, что ей явно по душе. Так что она будет спать рядом, пока они не доберутся до Каэр Морхена, и позволит себе наслаждаться тем, как Ливи, не испытывая ни капли страха, доверчиво прижимается к ней во сне.       Гвельд бросает на Стрекозу ироничный взгляд, когда та поднимается на ноги, — но она вполне искусно его игнорирует. Кольгрим и Элдред еще спят, хотя Стрекоза-то знает — ненадолго. Ливи сворачивается в клубок под ее плащом, протягивая руку вперед, будто пытается нащупать теплую подушку, которую отняли. Стрекоза тяжело выдыхает и придвигает поближе один из своих рюкзаков. Девчонка тотчас же цепляется за него, недовольно морщит лоб, но ее дыхание постепенно выравнивается, и она снова проваливается в глубокий сон.       Стрекоза мягко ступает к костру, где Гвельд терпеливо помешивает овсянку.       — Ну, — говорит он достаточно тихо, чтобы не разбудить остальных. — Ей вроде получше.       Стрекоза кивает и берет свою миску.       — Хорошая мазь, — бросает она.       Гвельд усмехается.       — Я не об этом. Она начала оживать.       — Мхм, — бурчит Стрекоза. — Похоже на то.       Гвельд качает головой, ухмыляясь. Ливи шевелится и тихо зевает, и Стрекоза оборачивается, встречая ее сонный взгляд зеленых глаз. Ливи улыбается — ярче, чем утреннее солнце.       Вот дерьмо.       Стрекоза улыбается в ответ.       Улыбка Ливи становится еще шире, и она поднимается, наконец, как следует. Стрекоза подходит ближе, подает руку — готовая подхватить девчонку, стоит только боли промелькнуть на лице, — но Ливи лишь слегка качается, а потом издает короткий, радостный писк:       — О! Ноги не болят!       Стрекоза делает героическую попытку задушить в себе совершенно недостойное чувство разочарования: больше нет повода таскать Ливи на руках.       — Отлично, — произносит она максимально искренне.       Ливи на секунду опускает взгляд, рассматривает собственные ступни, но затем чуть хмурится.       — Я… не уверена, что эти тапочки подойдут для ходьбы по лесу, — неуверенно бормочет она. — Прости, мне ужасно неловко, но ты бы… ты бы не могла…       Стрекоза одним плавным движением подхватывает ее на руки. Ливи издает смущенный звук, но, как ни странно, тут же прижимается ближе. И это ощущается… слишком приятно. Тревожно приятно.       К счастью, никто не комментирует, насколько самодовольно Стрекоза, вероятно, пахнет, — и завтрак проходит без происшествий. Они выдвигаются еще до того, как солнце поднимается высоко над горизонтом, держа курс на северо-восток.       Неподалеку встречается еще одна деревушка, которую Стрекоза с мальчиками миновали по пути в реданские земли Волка. Там и решают остановиться на ужин: таверна крошечная и довольно грязная, зато пирог с голубем оказывается на удивление неплох. После еды Стрекоза переносит Ливи через улицу — к сапожнице.       Та поднимает взгляд от колодки и бледнеет, как мел; в воздухе тут же чувствуется волна едкого страха. Стрекоза с усилием сохраняет спокойное выражение лица.       — М-милорд… — заикается женщина. — То есть… миледи… ведьмачка… чем могу служить?       — Ливи нужны сапоги, — отвечает Стрекоза, осторожно усаживая девчонку на стул. — По возможности — быстро.       — Ах… да, разумеется, миледи ведьмачка, — торопливо кивает сапожница, но не делает ни шага вперед, пока Стрекоза не отходит чуть назад.       Она вздыхает. Никогда бы не сделала этого, будь сапожник мужчиной, но…       — Ливи, не возражаешь, если я выйду на минуту? — тихо спрашивает она.       — Конечно нет, — улыбается та.       — Кричи, если что, — бросает Стрекоза и выходит наружу, прислоняясь к стене за пределами видимости сапожницы.       Слышит она, разумеется, все до последнего слова.       — Ах, да у тебя ж ножки совсем крошечные, — цокает женщина, теперь разговаривая оживленно и деловито — когда «страшная ведьмачка» наконец покинула лавку. — У меня как раз есть почти подходящая пара, могу без труда подогнать под твой размер. Полчаса, не больше.       — Было бы славно, — отвечает Ливи.       Следует короткая тишина, нарушаемая лишь звоном инструментов и возней сапожницы. Затем, почти шепотом, та бросает:       — Девочка… ты ведь пленница ведьмачки, да? Я могу вывести тебя через заднюю дверь, моя дочь спрячет тебя…       — Благодарю за заботу, — медленно произносит Ливи, и в ее голосе звучит что-то такое, что Стрекоза не может разобрать. — Но моя спутница — мой защитник, а не мой пленитель. С тех пор, как я попросила ее помощи, она проявляла ко мне лишь доброту.       — Она же ведьмачка! — шипит сапожница с неприкрытым ужасом. — Они звери! Монстры! Не лучше тех, с кем сражаются! Разве ты не слышала, что они делают с молоденькими девками вроде тебя?!       Стрекоза снова вздыхает. Придется рассказать Эскелю. У того есть целая коллекция карт, таблиц и бесконечных заметок о том, какие города и деревни уже «переобулись» после песен барда, а какие — еще нет. Если даже сапожница в этой глуши до сих пор дрожит лишь при одном упоминании ведьмаков, то, скорее всего, мнение остального селения ненамного лучше. Хотя трактирщик, по крайней мере, обслужил их без особых опасений… может, не все так плохо.       Она, видимо, размякла. Раньше для нее было привычно, что люди шипят, плюют в спину и бормочут о ее бесчеловечности. Привычно — и ожидаемо.       Наверное, Ливи тоже именно этого и ждала. Бля, хер его знает, что там в не завоеванной Редании поговаривают о ведьмаках — наверняка что-то похлеще этой сапожницы. Настоящее чудо, что Ливи вообще не шарахается от Стрекозы, как от гадюки, — чудо, совершенно необъяснимое. По всем законам мира, девчонка должна источать страх всякий раз, когда оказывается в поле ее зрения. Не говоря уже о том, чтобы позволять Стрекозе держать себя на руках.       — Что ж, — бодро произносит Ливи, удивляя и сапожницу, и Стрекозу. — Пожалуй, так даже лучше: вам не придется принимать монеты от ведьмаков.       Стрекоза отскакивает от стены, когда Ливи выходит из лавки — горделивая, насколько позволяют уставшие ступни, — а сапожница семенит следом, сбивчиво извиняясь.       — Лучше я дойду до Каэр Морхена босиком, чем куплю сапоги у той, кто осмелился тебя оскорбить, — продолжает Ливи, поднимая на Стрекозу взгляд.       Ну а Стрекозе… что ей остается? Она просто подхватывает девчонку на руки — легко и привычно. Сапожница замирает, разинув рот, когда Ливи комфортно устраивается у Стрекозы на руках.       — Всего доброго, мастерица, — произносит она холодным, словно ветер с Синих гор, тоном.       Стрекоза решает, что это лучший момент, чтобы уйти, — и, не оборачиваясь, направляется к таверне.       — Не стоило так, — неловко говорит она на ходу. — Тебе ведь и правда нужны сапоги. Могли бы купить.       Ливи улыбается, прижимаясь ближе.       — Спасибо, — отвечает она тихо. — Но, прошу, не беспокойся обо мне. Я сказала то, что думала. Ни одна пара обуви в мире не стоит того, чтобы слушать, как тебя обливают грязью.       — Мне не впервой, — отзывается Стрекоза, удивленная жаром в голосе Ливи. — Не трудно и проигнорировать.       — Ты не должна, — возражает Ливи. — И я не стану молчать, если могу хоть чем-то помочь.       Стрекоза моргает, глядя на нее сверху вниз. Ливи отвечает твердым, почти дерзким взглядом — и ее выражение так похоже на оскалившегося львенка: мило, но безвредно.       Пока. Ведь львята вырастают.       — …Спасибо, — наконец бормочет Стрекоза.       Решимость на лице Ливи сменяется улыбкой — теплой и сладкой, словно мед. Она кладет голову Стрекозе на плечо и довольно вздыхает.       Когда Стрекоза возвращается в таверну с Ливи на руках — и без единого следа новых сапог, — Гвельд бросает на нее выразительный взгляд. Стрекоза в ответ корчит гримасу, в которой старательно смешаны недоумение и раздражение в равных долях.       — Сапожница не пришлась вам по душе, миледи? — осведомляется Элдред.       — У нас возникло досадное расхождение во взглядах, — отвечает Ливи. — Она решила, что может оскорблять ведьмаков в моем присутствии.       — Ах, — только и выдает Элдред; мальчики синхронно пялятся на Ливи с одинаковым, слегка ошарашенным выражением на лицах. — Что ж, значит, придется поискать другого сапожника.       — При условии, что новый не повторит глупости этой женщины, — сухо добавляет Ливи.       В итоге Стрекоза, может быть, и правда таскает ее на руках добрую половину дня. Ливи выглядит абсолютно довольной, мул спокоен как никогда, а мальчики — хвала всем, блять, богам — достаточно умны, чтобы не комментировать. Даже Кольгрим. Что уже само по себе чудо.

×××

      Ботинки для Оливии находятся лишь через три дня и две деревни — у сапожника, который, к счастью, искренне рад помочь и не говорит ни единого глупого слова про Стрекозу и ведьмаков в общем. К тому времени мягкие тапочки уже изрядно пострадали от каменистых дорог, но Стрекоза бдит неусыпно: стоит появиться хоть малейшему риску, что Оливия снова повредит ноги, — ведьмачка тут же оказывается рядом, подхватывает ее на руки и держит так, будто в мире нет ничего важнее. Это, на удивление, успокаивает: даже в таких мелочах знать, что Стрекоза рядом, чтобы защитить ее, — бесценно.       Остальные ведьмаки, Оливия уверена, тоже встанут на ее защиту, если на горизонте появится чудовище — или человек, чудовищем ставший. Но они по-прежнему немного пугают ее. Особенно Кольгрим — в его шутках есть что-то чересчур грубое, чтобы она могла спокойно их воспринимать. Гвельд, напротив, кажется добрейшей душой, а Элдред — галантен, как рыцари из старинных девичьих сказаний. И все трое, слава богам, держат почтительную дистанцию: никогда не подходят сзади и вообще стараются не приближаться без нужды.       Всего путь занимает четырнадцать дней — с остановками по мелким делам, а однажды и ради того, чтобы помочь деревенским отыскать заблудившегося в лесу ребенка. Еще сутки уходит на подъем по Тропе к самому Каэр Морхену. Оливия вцепляется в седло мула так же отчаянно, как и в первые дни пути: тропа крутая, петляет серпантином, а с обеих сторон — обрывы, от одного взгляда на которые сердце уходит в пятки. Стрекоза идет рядом, позволив Гвельду вести животное, и держится между Оливией и краем пропасти. Оливия ловит себя на мысли, что если бы это не звучало так эгоистично, она бы, пожалуй, попросила Стрекозу нести ее на руках, а не сидеть в седле: в объятиях ведьмачки было бы куда спокойнее.       Каэр Морхен оказывается мрачной громадиной — холодной, суровой крепостью. Гвельд насвистывает короткий мотив, и тяжелые ворота открываются — скрипят, распахиваясь навстречу. Оливия выпрямляется в седле и делает глубокий вдох. Все это время она старалась не думать о том, что, хотя Стрекоза и дала ей защиту именем Белого Волка, сам Волк вполне может отказать… А если и нет — он все равно устрашающий. Оливия видела его лишь раз, издалека, в тот судьбоносный вечер в Редании — и этого хватило, чтобы понять: этот человек куда страшнее большинства мужчин Континента.       Но не всех.       Потому что, если верить Лютику и Милене, Белый Волк знает, что такое милосердие и честь. А тот, от кого бежит Оливия, — нет.       Стрекоза осторожно снимает Оливию с мула, и к ним тут же подходит мужчина в ливрее, усыпанной соломой, — перехватывает поводья и, ласково бормоча что-то животному, уводит его прочь. Ну, по крайней мере, мул в надежных руках.       Оливия же, с каждым шагом все сильнее чувствуя, как поднимается тревога, идет следом за Стрекозой по широким ступеням к тяжелым дубовым дверям. Остальные ведьмаки идут позади, и вскоре они все вместе оказываются в просторном коридоре, ведущем в огромный зал, полный длинных столов.       Впереди — пустой трон: массивный, каменный, почти черный, с серебряной волчьей головой, сверкающей в свете ламп. Стрекоза не обращает на него внимания, направляясь к прочной деревянной двери, почти скрытой в тени у дальнего угла. Рядом с ней стоит крупный ведьмак, привалившись к стене; он приветливо кивает, когда они подходят.       Стрекоза стучит, и из-за двери раздается низкий голос:       — Входите.       Оливия делает глубокий вдох, пока ведьмачка распахивает дверь, и, собравшись с духом, следует за ней.       Комната оказывается неожиданно просторной — иначе и быть не может, ведь в ней стоит огромный стол, вокруг которого вполне уместилось бы с десяток человек. Сейчас, правда, за ним не так много народу, но и пустым его не назовешь.       Первым, кого Оливия замечает, конечно же, становится сам Белый Волк, сидящий во главе. Слава богам, что он сидит: так он хотя бы чуть менее пугающий. Совсем чуть-чуть, но все же.       Справа от него — еще один ведьмак, такой же широкоплечий, с жуткими шрамами, пересекающими щеку. Оливия узнает Эскеля Янтароглазого — видела его на том же самом дипломатическом ужине в Третогоре. Третий ведьмак — седой, с глубокими морщинами — стоит, опершись на стол, и хмуро изучает разложенную карту. Четвертый, темноволосый и лениво-вальяжный, сидит прямо на краю стола, что-то указывая пальцем на карте.       Слева от Белого Волка — молодой человек в алом шелке, супруг Владыки, Лютик. Рядом с ним — девочка лет тринадцати-четырнадцати, светловолосая и красивая, а по другую руку от нее — изумительно прекрасная женщина с фиалковыми глазами, чародейка Йеннифер.       Все поднимают на них взгляд, когда Стрекоза и ее спутники входят в комнату. Эскель Янтароглазый встает с места, приветственно улыбаясь.       — Стрекоза. Гвельд, Элдред, Кольгрим. Добро пожаловать домой. Привели гостя?       Консорт Лютик моргает, вглядываясь — и вдруг его глаза округляются.       — О боги! Оливия?!       Оливия делает шаг вперед, складывая руки в замок перед собой, чтобы скрыть дрожь.       — Для меня большая честь, что вы помните меня, милорд.       Консорт Лютик отталкивается от стола и подходит к ней с протянутыми руками.       — Помню тебя? Моя дорогая, Милена получила с полдюжины писем о тебе от ваших общих друзей — все в панике, говорят, ты пропала! Что случилось?       Оливия берет его за руки, все еще пытаясь унять дрожь, и делает реверанс — насколько вообще возможно в штанах.       — История короткая, милорд. Меня должны были выдать замуж, — произносит она. Еще один глубокий вдох. — За герцога Велена.       Консорт Лютик бледнеет.       — Блять. Так этот старый ублюдок все еще при делах?       Белый Волк хмуро рычит:       — Жаворонок. Поясни.       Консорт Лютик оборачивается к своему владыке, качая головой с очевидным отвращением.       — Помнишь, Милена рассказывала, что ее чуть не сосватали дяде Визимира — тому самому, который успел довести до могилы своих трех юных жен?       Белый Волк кивает. Эскель Янтароглазый добавляет:       — А потом, когда Ламберт об этом узнал, нам пришлось отговаривать его от идеи вырезать всю реданскую королевскую семью, да, припоминаю. Так это тот самый Велен?       — Да, — тихо отвечает Оливия, а затем обходит консорта Лютика и опускается на колени. Сердце колотится так яростно, что, кажется, его слышат не только ведьмаки, но и даже люди в этой комнате. И если она не поспешит, точно расплачется. — Белый Волк, Владыка Севера, я — Оливия Бáртол из рода Денесле. Умоляю, даруйте мне убежище. Мне нечего предложить, кроме своей верности, — но она ваша, если позволите остаться под вашей защитой. Ни один другой правитель Севера не сможет — и не захочет — укрыть меня от герцога Велена и моего отца.       Наступает короткая пауза — такая короткая, что Оливия даже не успевает как следует испугаться.       Затем Белый Волк произносит — тихо, но твердо:       — Даровано. Здесь ты в безопасности.       Оливия облегченно выдыхает.       — Благодарю вас, мой господин, — шепчет она. — Благодарю…       Глаза предательски щиплет, но она моргает и поспешно шмыгает носом, решив во что бы то ни стало не дать себе заплакать — ну, не при всех.       — Хм, — отзывается Белый Волк, а консорт Лютик подает Оливии руку, помогая подняться. — Стрекоза. Гвельд. Элдред. Кольгрим. Молодцы, что привели ее.       — Более чем, — добавляет Эскель Янтароглазый. — Добро пожаловать в Каэр Морхен, Оливия.       — Благодарю, милорд, — отвечает она. Консорт Лютик мягко усмехается.       — Пойдем, найдем Милену, — предлагает он. — Она будет вне себя от радости, узнав, что ты в порядке.       — А я буду счастлива успокоить ее, — откликается Оливия и, прежде чем последовать за ним, поворачивается к Стрекозе. Берет ее руки в свои, сжимает их и поднимает взгляд — в эти медово-золотые глаза.       — Спасибо, — шепчет она. — За… за все.       Стрекоза выглядит так, будто ей хочется провалиться сквозь землю, но все же высвобождает одну руку и мягко заправляет выбившуюся прядь за ухо Оливии — легким, почти невесомым касанием.       — Мне было не в тягость, — бормочет она. — Ступай. Нам еще отчеты сдавать, а тебе — подруге сообщить, что ты цела.       Оливия кивает, еще раз сжимает ее ладонь — и выходит из комнаты вслед за консортом Лютиком.       Она даже немного гордится собой: не расплакалась, пока не нашла Милену — и пока не оказалась в ее теплых объятиях, под надежной защитой.       И, конечно же, она совсем не думает о том, что шелковое платье Милены почему-то не кажется таким успокаивающим, как потасканная кожаная броня Стрекозы.