Il diario di Enid

***

Когда Энид и Уэнсдей спустились по лестнице, мягкий свет уличных фонарей обрисовывал их силуэты на фоне вечереющего неба. Синклер, одетая в яркую одежду, мельком улыбалась, словно сама могла осветить окружающее пространство. В то время как каждая тень, которую оставляла Уэнсдей, дополнительно подчеркивала ее таинственную ауру - хмурая, но с искрой интереса к происходящему. Уже у входа стояла компания: Йоко с ее эксцентричным стилем, Аякс с самодовольной ухмылкой, Дивина в ярком платье и энергичная Бьянка. По мере приближения, напряжение заметно возросло. На лицах друзей читалось удивление - Уэнсдей, их учитель, и Энид, лучшая подруга, шли вместе. Для всех это было неожиданностью, и взгляды заблестели, словно звезды, когда они осознали этот неожиданный дуэт. Блондинка, заметив их реакцию, с непринужденной улыбкой подняла руки.       — Ребята, все нормально, — Уверенно произнесла она, — Я объясню позже. — Эти слова успокоили компанию, но в воздухе все еще витала напряженная атмосфера. Уэнсдей тихо поджимала губы, взгляд скользил по лицам подростков, наблюдая за их реакциями с любопытством и легким недовольством. Энид подошла ближе и звонко пролепетала:       — Никаких вопросов! Мы пришли расслабиться и тусоваться! — Ее уверенность была заразительной, и вскоре улыбки вернулись на лица друзей. Это было то самое качество, которое всегда привлекало Уэнсдей в Энид - способность разряжать обстановку даже в самых неожиданно сложных ситуациях.       — Я слышал, остальные скоро подойдут, — Сказал Аякс с легкой ухмылкой. — Надеюсь, они уже готовятся к вечеринке. — Энид быстро пробежалась взглядом по компании, и ее светлый взгляд встретился с Аддамс, искры понимания пронзили воздух. Брюнетка слегка покачала головой, но в глазах читалось недовольство - эдакий смех под маской строгости. Когда они вошли внутрь, атмосфера мгновенно изменилась. Яркие огни и музыка сливались в волшебное единство, создавая настроение праздника. Энид потянула Уэнсдей за собой к танцполу, ее энергичное движение вызывало радостный смех. Брюнетка не смогла устоять перед ее энтузиазмом, и губы на мгновение приоткрылись в полуулыбке. Эта химия между ними ощущалась в каждом взгляде, в каждом прикосновении, хотя черноглазая старалась маскировать это за своим привычным холодным выражением лица. Энид, словно свет маяка, притягивала к себе всех, но Аддамс была единственным постоянным компаньоном в этом хаосе. По мере того как музыка становилась громче, а танцы более активными, их окружали улыбающиеся лица, но казалось, что эта связь между Энид и Уэнсдей возвышалась над остальным - нестандартная комбинация мрачного и яркого, таинственного и непосредственного. Уэнсдей все же чувствовала некую теплоту от присутствия блондинки рядом, как будто мир вокруг них затихал, и оставались только они вместе, в этом маленьком пузыре яркого света и веселья. Черноволосая не могла понять, почему эта девушка с сильным духом так воздействует на нее, но каждое слово, каждый взгляд прятали за собой количество эмоций, которые стоило бы разгадать. Заметив это, Энид подмигнула, словно зная, что именно происходит в мыслях Аддамс. Так они продолжали веселиться и танцевать, созидая незабываемые мгновения, которые останутся в их памяти на долгое время. Вечеринка в огромном особняке Энид Синклер была в полном разгаре. Дом, напоминавший замок с высокими потолками, витражными окнами и длинными коридорами, наполнился гулом музыки, смеха и стука бокалов. Свет от хрустальных люстр отражался в зеркалах, создавая атмосферу таинственного праздника. Уэнсдей, с ее неизменной серьезностью, стояла рядом с Энид, чьи белые волосы и заразительная энергия привлекали взгляды всех вокруг. Они были здесь, чтобы расслабиться, забыть о рутине  и просто насладиться друг другом. Вечеринка началась непринужденно. Блондинка, с бокалом шампанского в руке, кружилась по залу, смеясь и болтая с друзьями. Уэнсдей не пила - алкоголь никогда не был ее слабостью, она предпочитала наблюдать, анализировать, держать все под контролем. Блондинка отходила к Йоко, и они хихикали, вспоминая старые истории. Потом к ним присоединилась Бьянка, с ее уверенной улыбкой, и они выпивали, чокаясь за жизнь. Уэнсдей стояла в стороне, темные глаза скользили по комнате, фиксируя каждое движение Энид. Она не ревновала - нет, это было бы слишком слабо. Это была тревога, глубокая, как бездна, которая шевелилась внутри, напоминая о хрупкости их мира. Когда вечер перешел в разгар, толпа девушек вокруг Энид стала гуще. Они танцевали, флиртовали, касались ее рук - все это было невинно, но для Аддамс каждый взгляд казался вызовом. И тут появилась Кайла. Высокая, спортивная, с волнистыми кудрями и глазами, полными одержимости. Кайла всегда любила Энид - это было известно всем. Она была готова на все ради нее: драться, лгать, даже рисковать жизнью. Ее присутствие на вечеринке было как тень, которая накрыла Уэнсдей. Кайла стояла в углу, не отрывая глаз от голубоглазой, и в ее взгляде была та же одержимость, что и раньше. Уэнсдей почувствовала, как сердце сжалось. Темные мысли начали шевелиться: "Что, если Синклер поведется? Что, если эта одержимая, с ее настойчивостью и решимостью, сможет забрать то, что принадлежит мне?" Энид заметила взгляд Уэнсдей - холодный, пронзительный, как кинжал. Она подошла ближе, взяв за руку, переплетя пальцы.        — Уилла, милая, что случилось? Ты выглядишь так, будто готова кого-то отравить. — Голос был мягким, игривым, но с ноткой беспокойства. Уэнсдей не ответила сразу, глаза метнулись к Кайле. Синклер проследила за взглядом и вздохнула.        — О, Кайла... Она просто бывшая. Прошлое. Ты - настоящее. Моя Уилла, моя луна. — Она прижалась ближе, ее губы коснулись уха брюнетка, шепча:       — Ты знаешь, как ты меня заводишь? Твоя ревность - как огонь, который разжигает меня. Давай уйдем отсюда, найдем тихий уголок, и я покажу тебе, насколько ты единственная. — Аддамс почувствовала, как тепло разливается по телу, но тревога не уходила.        — Синклер, вокруг тебя толпа никчемных девчонок. Они смотрят на тебя, как на добычу. А эта зависимая, — Она кивает в сторону Кайлы, — Она не сдастся. Она готова на все. — Ее голос был низким, с ноткой уязвимости, которую она редко показывала. Энид обняла крепче, ее руки скользнули по спине Уэнсдей, лаская через ткань.        — Шшш, моя темная принцесса. Ты - моя королева. Никто не сравнится с тобой. Помнишь ту ночь, когда мы были одни, помнишь все фразы, которые я говорила? Ты заставляешь меня дрожать от желания. Ты нужна мне, недоступная Уэнсдей Аддамс. Безумно. — Она поцеловала ее в шею, мягко, интимно, играя языком, и брюнетка закрыла глаза, позволяя себе расслабиться на миг. Но мрачные мысли возвращались: "Что, если это ложь? Что, если Энид играет? Со мной, со всеми. Это план? Игра?" Энид не отходила от нее весь вечер, держа за руку, шепча комплименты и дразня.        — Ты ревнуешь, да? О, Аддамс, это мило. Но знай: я твоя. Каждое прикосновение, каждый поцелуй - для тебя. — Они танцевали медленно, игнорируя толпу, и в этот момент мир сузился до них двоих. Уэнсдей позволила себе микроскопически улыбнуться: редкий, искренний жест. Но потом блондинка сказала:        — Я на минутку отойду к Йоко, ладно? Она хочет поговорить о чем-то важном. Не переживай, моя Уилла. — Девушка кивнула, но внутри что-то екнуло.        —Только пять минут, — Пообещала Синклер и поцеловала в щеку. Аддамс села на диван в углу зала, наблюдая за толпой. Прошло пять минут, десять, потом час. Она пыталась отвлечься, но тревога нарастала. "Почему так долго? Может, она с Кайлой? Нет, она сказала - прошлое. Но прошлое имеет привычку возвращаться. Аддамс, мать твою, не веди себя как назойливый ребенок. Данная черта тебе не свойственна". Два часа тянулись как вечность. Уэнсдей встала, ее сердце подрагивало. Дом был огромным - коридоры, комнаты, тайные уголки. Она шла по ним, открывая двери: гостиная, библиотека, спальня... Наконец, очередная дверь. Она повернула ручку и замерла. За дверью, в полумраке, Энид и Кайла целовались. Не просто целовались - зажимались, руки Кайлы скользили по спине девушки, прижимая к себе. Энид отвечала на поцелуй, ее глаза закрыты. Но, услышав открывающуюся дверь, она открыла их и увидела Уэнсдей. Кайла, заметив движение, отстранилась и улыбнулась победно, злорадно.        — Эй, не видишь, я и моя девушка заняты. Не могла бы ты зайти позже? — Ее голос был полон триумфа, как у хищника, поймавшего добычу. Аддамс стояла неподвижно, ее мир рухнул. Черные мысли поглотили целиком: "Предательство. Она солгала. Все эти слова, поцелуи - ложь. Я всегда знала, что привязанность - иллюзия, но это... Это больно. Как нож в сердце. Я должна уйти. Изначально нужно было все прекратить. Чувства - не для меня. Их не должно быть, они - уязвимость. А уязвимость - мне не друг". Она резко закрыла дверь, без единой эмоции и повернулась, направляясь к выходу. Шаги были быстрыми, решительными. Глупые капли из глаз подступали, но она сдерживала их - Аддамс не плачет. Энид выскочила за ней, ее лицо было бледным, глаза полны паники.        — Уилла! Подожди! Это не то, что ты думаешь! Кайла... Она просто... Я не хотела! Она что-то подсыпала мне. — Она схватила за руку, но Уэнсдей вырвалась, взгляд был разочарованным, пустым, полным боли.        — Не хотела? Ты целовала ее. Зажималась с ней. А говорила, что я - настоящее. Синклер, оставь свои детские оправдания для глупых щенков , бегающих за тобой. — Голос дрогнул, но она держалась, убивая леденящим взглядом обеспокоенную фигуру напротив. Мысли кружили: "Доверие сломано. Я одна. Опять одна. Почему я позволила себе верить и дать этим "чувствам" свободу? Это нерационально". Энид оправдывалась, ее слова лились потоком:        — Это была ошибка! Я выпила слишком много, Кайла подошла, сказала что-то... Протянула бокал. Уилла! Ты - моя жизнь! Пожалуйста, не уходи. — Она пыталась обнять, но Аддамс отшатнулась. Разочарование жгло, как кислота.        — Твоя жизнь? Тогда почему? Синклер, я была уверена, что твоя сущность рано или поздно проявит себя в этом ключе. Я изначально допустила ошибку связавшись с тобой, глупая девчонка. — В ответ на ее оправдания - на этот поток слов, полный отчаяния - Уэнсдей подняла руку и дала ей пощечину. Звук эхом разнесся по коридору. Энид замерла, держась за щеку, глаза наполнились слезами. Аддамс стояла, тяжело дыша, ее лицо не выражало эмоций. Глаза черные и бесчувственные. Она сверлила девушку напротив без капли сожаления. Без жалости и без привычной для Энид теплоты. Брюнетка за секунду превратилась в ту глыбу льда, которой была в первый день.        — Questo è per tradimento, – монотонно сказала она. Голос был ровный и холодный, будто она читает скучную энциклопедию в библиотеке.  Развернувшись, девушка пошла вдоль коридора, в ночь, оставляя за собой шлейф боли и тьмы. Синклер осталась стоять, ее мир рухнул. Она знала, что это конец чего-то прекрасного, но надежда еще теплилась - или это была лишь иллюзия? Вечеринка продолжалась внутри, но для них двоих она закончилась навсегда. Или нет? Энид, чьи глаза были затуманены смесью ужаса и отчаяния, бросилась вслед за Аддамс, ее шаги эхом отдавались по мраморному полу коридора, как безумный стук сердца в груди.        — Уэнсдей! Подожди, пожалуйста!Кайла подсыпала что-то в мой стакан, когда я отошла к Йоко! Я не знала, голова закружилась, мир поплыл, и вдруг она была там, прижимаясь ко мне, а я... Я не могла сопротивляться! — Ее голос срывался, полный паники, как у загнанного зверя, пытающегося вырваться из ловушки иллюзий. Она догнала девушку и схватила за руку,  пальцы дрожали, впиваясь в холодную кожу, пытаясь удержать, не дать ускользнуть в ночь, где тьма могла поглотить их обоих. Уэнсдей замерла на миг, ее темные глаза метнулись назад, леденяще пронзительные, как взгляд Медузы, способный заморозить кровь в жилах.        — Синклер, что тебе надо? — Она украдкой взглянула в голубые глаза. Все внутри рассыпалась на несколько тысяч осколков, но внешне - каменное выражение лица играло свою роль.        — Давай поговорим, Уилла. Я прошу тебя. — Энид потянуть ее обратно в дом, в одну из пустующих комнат - тихую, с тяжелыми шторами и старинным камином, где пламя едва теплилось, отбрасывая тени. Она закрыла дверь, ее дыхание было прерывистым, и она прижалась к брюнетке, губы нашли шею, целуя жадно, отчаянно, как будто этот поцелуй мог стереть все ошибки, все иллюзии предательства.        — Уилла, милая, моя темная звезда... Ты - мой воздух, моя вечность. Я выбирала тебя все это время. И только тебя. — Слезы текли по щекам, соленые, горячие, капая на одежду Уэнсдей, оставляя мокрые следы, как следы от призраков прошлого. Она обняла крепче, руки скользили по спине, пытаясь разжечь тот огонь, который всегда горел между ними, но теперь он казался угасающим, как свеча на ветру. Брюнетка стояла неподвижно, ее тело было как мраморная статуя в семейном склепе - холодное, безжизненное, равнодушное к этому потоку эмоций.  Черный взгляд был леденящим, проникающим сквозь блондинку, как кинжал сквозь туман, анализирующим каждую трещину в ее оправданиях, каждую каплю слез. Когда Синклер наконец отстранилась, ища в ее глазах искру прощения, Уэнсдей заговорила - голос был низким, заумным, с той архаичной элегантностью, что была унаследована от предков, пропитанных ядом и интригами.        — О, Синклер, ты, что пытаешься возродить иллюзию нашей связи, словно воскрешая мертвеца из могилы, подсыпанный в эликсир предательства, как будто это оправдывает твой танец с тенями. Но знай, что в лабиринтах моего разума, где логика правит над хаосом эмоций, твои слезы - всего лишь мираж, а твои поцелуи - пустой ритуал, неспособный стереть пятно измены. Иди к черту, Синклер, в тот ад, где души, подобные твоей, горят в огне собственных заблуждений, ибо я предпочитаю одиночество компании, чья верность столь же хрупка, как паутина в урагане. — Энид замерла, беспомощные слезы лились рекой, а руки бессильно опустились, пытаясь еще раз коснуться Уэнсдей, удержать, но та отшатнулась, равнодушие било как хлыст - холодное, безжалостное, не оставляющее места для сомнений.        — Уэнсдей, пожалуйста... Я не хотела... Ты должна поверить! Когда я подошла к Йоко, она разговаривала с Кайлой, после мне дали бокал и я не задумываясь выпила. А дальше - все как в тумане. — Шептала Энид, голос ломался, полный боли, но брюнетка лишь смотрела, убивая взглядом, глаза - зеркало пустоты, отражавшие лишь собственное равнодушие, без тени тепла.        — Мне неинтересны твои слова и ты сама, Синклер. Твое общество наскучило мне, позволь я оставлю тебя с твоими демонами и изолируюсь в более приятное для меня место. Ты не достойна даже дышать одним воздухом со мной. Неприятно было познакомиться. Надеюсь никогда больше не услышу твой мерзкий плачь. Это выглядит жалко. Ты ничтожна, Синклер. — Она покидает комнату, оставляя Энид в полном опустошении, понимающую, что она сама разрушила то, чего добивалась месяцами.  Она быстро выбежала с комнаты, злость заполняла все ее внутренности.  Быстро ориентируясь в собственном дома, она нашла ту, кто был виновницей.       — Ты, блядь, гребаная сталкерша, как ты посмела сделать такую херню? — Ее взгляд прожигал силуэт напротив. Кайла мило улыбалась, пытаясь подойти ближе, пока хрупкая рука Синклер не врезалась в ее щеки, оставляя красный след, попутно прыскаясь ядом:       — Пошла нахер долбанная психичка. Уже завтра тебя найдут закопанной в земле. Шучу. Тебя и вовсе не найдут. — Она кричала так громко, что кажись весь Нью-Йорк слышал эту ненависть в ее голосе.  Энид, чьи глаза горели яростным огнем, как у дикого волка, загнанного в угол, схватила Кайлу за плечи и начала трясти. Голос взорвался в коридоре дома, подобно грому над черными тучами, эхом разносясь по стенам и заставляя гостей замереть в ужасе.        — Ты! Ты все испортила, ты, гребаная сука. Как ты могла подсыпать мне эту дрянь в бокал, заставить меня целоваться с тобой, как будто я какая-то кукла в твоих грязных играх? Ты - яд, Кайла, ты - отрава, тебе следовало довести дело до конца, когда ты резалась. — Ее лицо искажалось яростью, но не от печали, а от бешенства, которое кипело внутри, как вулкан, готовый извергнуться лавой. Кайла, вся в слезах, пыталась оправдываться, ее голос дрожал, как лист на ветру, но Энид не слушала, крики становились громче, отталкивая шатенку назад, в толпу гостей, где та споткнулась и упала, плача навзрыд, ее лицо - маска вины и страха. В этот момент подбежала Йоко, глаза расширились от шока, она схватила Синклер за руки, пытаясь остановить этот вихрь ярости, тон был мягким, успокаивающим, как бальзам на рану, но настойчивым, как тихий шторм.        — Эни, стоп, успокойся, лучик. Что случилось? Расскажи мне, я здесь, я с тобой! — Энид, все еще дрожа от гнева, повернулась к подруге, дыхание было прерывистым, как у загнанного зверя, и сквозь слезы и рыдания она выкрикнула:        — Йоко, эта сука Кайла... Она подсыпала мне что-то в бокал, когда я отошла. Голова закружилась, мир поплыл, и вдруг она прижалась ко мне, заставила целоваться, а Уэнсдей... Уэнсдей увидела это! Она ушла, думая, что я ее предала! Все кончено, Йоко, все из-за нее! — Танака кивнула, лицо омрачилось пониманием, она быстро огляделась, увидела девушку, рыдающую на полу, и прогнала ее прочь яростным взглядом и словами:        — Убирайся отсюда, Кайла! Ты и так натворила достаточно! Проваливай, пока я не разозлилась по-настоящему и не убила тебя. — Кайла, шатаясь, встала и убежала, ее слезы капали на пол, как кровь предательства. Йоко обняла блондинку, руки были теплыми, успокаивающими, она повела ее в тихую комнату, подальше от шума вечеринки, где они сели на край кровати. Она гладила ее по спине, нашептывая:        — Шшш, Эни, дыши, все будет хорошо. Я верю тебе, милая, это не твоя вина. Ты не знала, это была ловушка. Теперь слушай: ты должна поехать к Уэнсдей прямо сейчас. Езжай, объяснись, помирись с ней - она любит тебя, я знаю, просто ее гордость и холодность мешают. А я... Мы с Дивиной выгоним всех этих идиотов с вечеринки, уберем этот бардак и будем ждать тебя дома. Мы переживем это вместе, обещаю. — Энид кивнула сквозь слезы, ярость постепенно угасала, уступая место отчаянной надежде, она обняла Йоко и прошептала:        — Спасибо, Йо... Ты лучшая подруга. Я поеду, да, я должна. — С этими словами Энид выскочила из комнаты, сердце колотилось, как барабан войны, она вызвала такси, пальцы дрожали от адреналина, и машина приехала быстро, увозя ее в ночь, где улицы казались бесконечными коридорами ада, ведущими к дому Аддамс. Когда такси остановилось у мрачного здания, Энид выскочила, ее ботинки стучали по дороге, как удары молота по наковальне, она подбежала к двери, стуча в нее кулаками, дыхание было тяжелым, полным напряжения и страха. Дверь открылась медленно, и перед ней предстала фигура в черном - Уэнсдей, ее лицо было бледным, как луна в полнолуние, глаза - холодными, как лед в могиле. Она посмотрела на Энид сверху вниз, ее губы изогнулись в едва заметной усмешке презрения, и голосом, сухим и тихим, как древний трактат о ядах, произнесла:        — Ragazza fastidiosa, что тебе надо еще, бестолочь? Ты начинаешь меня раздражать, как назойливый призрак, блуждающий по коридорам забытых воспоминаний, неспособный понять, что некоторые двери закрыты навсегда, запечатанные печатью предательства и равнодушия. — Синклер замерла, ее глаза расширились, полные бурных эмоций - ярости, любви, отчаяния, - она шагнула ближе, голос сорвался в напряженный шепот, полный боли:        — Уэнсдей, пожалуйста, выслушай меня! Это была не я, это Кайла подсыпала мне что-то в бокал, заставила целоваться, а ты увидела и подумала... Подумала худшее! Мне нужно лишь твое присутствие, ты должна поверить — Аддамс, не дрогнув, скрестила руки на груди, взгляд был леденящим, как взгляд статуи в семейном склепе, и она ответила, монотонно, скучающе, с ноткой раздражения:       — Вера, Синклер, – это иллюзия, которую ты пытаешься навязать мне, как паутину, сотканную из лжи и отчаяния, в лабиринтах моего разума, где логика правит над хаосом страстей, твои оправдания - пустой звук. Все останется неизменно. То, что было ранее - не вернется. Это была ошибка, которую я допустила из - за своей халатности. Ты никто для меня. Нам не о чем разговаривать и я не собираюсь тратить время. Предпочитаю полезно его проводить, а ты - бесполезное существо в мире хаоса и безрассудства. — Энид сжала кулаки, слезы хлынули вновь, но теперь в них горела ярость, она не отступила, голос стал громче, напряженнее:        — Нет, Уэнсдей, ты не можешь просто так отвернуться! Я не предавала тебя, это была ошибка, ловушка! Ты должна дать мне шанс, мы можем все исправить. — Уэнсдей вздохнула, ее равнодушие было как стена, и она сухо произнесла:       — Шанс, Синклер, - это концепция, присущая слабым душам, что блуждают в тумане эмоций, но в моем мире, где холодная логика - королева, а иллюзии - лишь мираж в пустыне, твои мольбы - пустой звук, эхом раздающийся в бездне, где надежда тонет в океане равнодушия. Уходи, пока я не закрыла дверь перед твоим носом. — Блондинка стояла, дрожа, ее сердце разрывалось, но она не сдалась, напряжение висело в воздухе, как гроза перед бурей, готовая разразиться. Она протянула руку, пытаясь коснуться плеча Уэнсдей, голос сорвался в хриплый шепот, полный боли и любви, что переплетались в узел, который она пыталась развязать словами:        — Уэнсдей, пожалуйста, не делай этого... Я так не могу. Ты - мой якорь в этом безумном мире, где все вокруг - тени и иллюзии. Я люблю тебя больше, чем слова могут выразить. Дай мне шанс, позволь объяснить, позволь исправить эту ошибку. — Слезы капали на холодный камень порога, как дождь на могильную плиту, и она упала на колени, ее руки сжались в кулаки, но не от ярости, а от мольбы, которая вырывалась из глубины ее существа, как крик души, потерянной в лабиринте предательства. Гордость, вместе с эгоизмом, присущий ей за все эти годы - полетели к чертям, оставляя место беспомощности и эмоциям. Уэнсдей, с раздражением осматривая фигуру снизу, внутренне удовлетворялась, ее лицо оставалось маской ледяного равнодушия, но в глубине глаз мелькнула тень - не боли, а презрения, которое она культивировала годами, как яд в венах. Она скрестила руки еще крепче, голос, сухой и заумный, как древний манускрипт о проклятиях, эхом разнесся в ночи, пронизывая воздух, словно лезвие:        — Твое присутствие здесь, на пороге моей крепости, есть лишь напоминание о тщетности человеческих связей. Ты, Синклер, была единственной, кому я открыла двери своего мира, где логика правит над страстями, а доверие - редкий дар, который я даровала тебе, как королева - верному слуге, но ты, в своей глупостью - растоптала его, как цветок под ногой варвара. Теперь же, убирайся прочь из моей жизни, и пусть твои шаги никогда более не осквернят этот порог. В моем существовании, где одиночество - верный союзник, а иллюзии - враги, твое имя станет эхом в бездне забвения. — С этими словами Уэнсдей шагнула назад, глаза, холодные, как зимняя ночь в гробнице, не дрогнули, и дверь захлопнулась с грохотом, который эхом проносился по улице, как удар грома в пустоте. Блондинка осталась на коленях, тело сотрясалось от рыданий, которые вырывались из груди, как волны цунами, смывая остатки надежды. Она сидела там, в луже своих слез. Руки обхватили колени, и она шептала сквозь всхлипы:        — Уилла... Почему? Почему ты мне не веришь? — Наконец, после минут, что тянулись вечностью, она поднялась, шатаясь, как призрак в тумане, и побрела к такси, которое ждало на улице. Ботинки теперь стучали глухо, как похоронный марш, и машина увезла ее в ночь, где улицы казались бесконечными коридорами ада, ведущими обратно к дому. Когда Энид ворвалась в дверь, лицо было маской горя, слезы текли рекой, а тело дрожало от холода и отчаяния, Йоко, сидевшая на диване с чашкой чая, вскочила, глаза расширились от шока, и она бросилась к подруге, обнимая крепко, как мать - потерянное дитя.        — Ну что? Эни, как все прошло? Расскажи мне. — Прошептала она, ведя голубоглазую к дивану, укутывая пледом, наливая горячий чай, который дымился, как пар от котла в заброшенном доме. Энид рыдала на плече, ее слова вырывались сквозь всхлипы:        — Она... Она не простила, Йоко. Она сказала убираться навсегда, слова были как ножи, сухие и холодные, как ее душа. Я потеряла Уиллу, навсегда. — Танака гладила по спине, шепча утешения, ее собственные глаза блестели от сочувствия, и они сидели так часами, пока Энид не успокоилась, рыдания сменились тихими всхлипами, а затем - усталым сном, где она забылась в объятиях подруги, пытаясь залечить раны сердца, которые кровоточили в темноте ночи. Тем временем, в мрачной квартире, Уэнсдей закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, дыхание было ровным, но внутри бушевала буря, которую она скрывала за маской равнодушия. Она ушла в тьму своих мыслей, где предательство Энид жгло, как огонь в груди, напоминая о том, что эта девушка была единственной, кому она доверилась по-настоящему - в мире, полном лжи и интриг, Синклер была островом искренности, светом в темном существовании, где эмоции казались слабостью, но с ней Уэнсдей позволила себе почувствовать тепло, которое теперь оборачивалось ледяной болью.       — Как я могла быть такой глупой? — Думала она, бродя по коридорам, где тени плясали на стенах, как призраки прошлого. — Я открыла ей свое сердце, как редкую книгу, полную секретов, и она растоптала ее, как лист под ногой. Предательство - это яд, который я сама позволила ей влить, и теперь он разъедает меня изнутри, заставляя мучиться в одиночестве, которое я всегда предпочитала, но которое теперь кажется тюрьмой. — Мысли крутились в вихре, воспоминания о поцелуях, о редких улыбках, о моментах, когда она позволяла себе быть уязвимой, теперь казались насмешкой, и боль нарастала, как волна в океане, разбиваясь о скалы души. Она мучилась, руки дрожали, наливая себе бокал вина, делая глоток и смотря в окно, где ночь казалась бесконечной, полной шепотом ветра, эхом повторяющим ее имя. Сон пришел лишь в четыре часа утра, когда тело, измученное, рухнуло на кровать, но даже во сне ее преследовали видения - Энид, смеющаяся, а затем исчезающая в тумане, оставляя пустоту, которая жгла, как вечный огонь. На следующий день Аддамс проснулась с рассветом, лицо было бледным, как у призрака, но она собралась с силами, натягивая маску безразличия, как доспехи, которые она носила годами - черное платье, аккуратная прическа: две привычные тугие косы, взгляд, холодный, как сталь. Она не имела права прогуливать школу, ведь она была учителем, и долг был ее цепью, которая держала в реальности, несмотря на внутренний хаос. Она вышла из дома, где ветер шептал о прошедшей ночи, и пошла по улице, ее шаги были уверенными, но внутри бушевал ураган, который она подавляла, как огонь под пеплом. В школе, когда она вошла в класс, все ученики уже сидели за партами, воздух был наполнен шорохом страниц и приглушенными разговорами, но Уэнсдей целенаправленно не обращала внимания ни на что, кроме своей миссии - вести урок, как всегда, с той сухой элегантностью, что делала ее легендарной. Энид сидела на последней парте, фигура была сгорбленной, как у призрака, потерянного в мире живых, лицо - хмурым, безжизненным, как маска скорби, глаза, красные от слез, смотрели вперед, но не видели ничего, кроме брюнетки, которая стояла у доски. Голос раздавался сухо и заумно, рассказываю правила итальянского, как будто это была поэзия смерти. Энид слушала внимательно, уши ловили каждое слово, как будто в них скрывался ключ к сердцу Уэнсдей, руки сжимали ручку, но не писали, а просто дрожали, полные отчаяния. Аддамс даже не посмотрела на нее - взгляд скользил по классу, равнодушный, как взгляд статуи, избегая той парты, где сидела Синклер, словно та была тенью, которую лучше игнорировать, чтобы не разбудить боль. Урок тянулся, как вечность, слова брюнетки текли, как река в подземелье, полная тайн, но для голубоглазой они были пыткой, напоминанием о том, что она потеряла - ту, кто могла бы разделить с ней этот мир ядов и интриг. Когда прозвенел звонок, как удар колокола в монастыре, все ученики встали, собирая вещи в хаосе, который напоминал бурю и начали выходить, их голоса смешивались в гомон, но Синклер осталась сидеть, сердце колотилось, как барабан перед казнью, и наконец, когда класс опустел, она поднялась, шатаясь, ноги казались тяжелыми, как цепи, и подошла к Уэнсдей, которая стояла у доски, стирая мел, спина была прямой, как лезвие. Энид остановилась в метре, дыхание было прерывистым, полным эмоций, которые переполняли ее, глаза смотрели на Аддамс с мольбой, и она прошептала:       — Уэнсдей... Пожалуйста, хотя бы поговори со мной. Я не могу так жить, зная, что ты ненавидишь меня. Я люблю тебя, и это была ошибка, которую я никогда не повторю. Дай мне шанс, хотя бы один взгляд, один знак, что ты слышишь меня. — Девушка повернулась медленно, лицо было маской безразличия, но в глубине глаз мелькнула тень боли, которую она подавила, как искру в темноте. Тембр голоса: сухой и непоколебимый.        — Ты вновь здесь, как надоедливое дитя, блуждающее по коридорам моей жизни, неспособный понять, что некоторые двери заперты навсегда. Я слышу тебя, Синклер, но мои уши - лишь сосуды логики, а не эмоций, и твои слова - пустой звук в бездне, где верность утонула в море лжи. Уходи. — Энид даже не шелохнулась, руки протянулись вперед, но она не коснулась ее, а лишь стояла, дрожа, голос сорвался в крик отчаяния:        — Почему ты такая холодная? Я знаю, ты любишь меня, я чувствовала это. Не делай вид, что тебе все равно, это ранит нас обеих. — Уэнсдей, не дрогнув, скрестила руки, слова текли медленно и монотонно.       — Любовь, Синклер, - это концепция, присущая слабым, что блуждают в тумане страстей. Меня это не касалось и не коснется. — Блондинка еле стояла, тело сотрясалось от рыданий, напряжение висело в воздухе, глаза горели надеждой, смешанной с болью, и класс казался клеткой, где две души боролись в тишине, полной невысказанных слов.       — Я надеюсь, что мы никогда больше не увидимся, Синклер. Ты и твои драматические выходки - это последнее, что мне нужно в жизни. — Тон был ровным, без эмоций, но в нем сквозила окончательность, словно она уже мысленно закрыла этот гештальт.        — Завтра мой последний рабочий день в этой школе. Я уеду, и наконец забуду тебя.        — Уэнсдей, ты не можешь. — Ее пальцы едва коснулись черной ткани Аддамс, но девушка резко отшатнулась, как от удара током. В глазах мелькнул гнев, смешанный с презрением. В своей характерной манере - прямолинейной, острой, без лишних слов - она произнесла:        — Иди к черту, Синклер. И выйди из моего класса. Немедленно. — Черноглазая развернулась на каблуках и вышла с класса, захлопнув дверь с грохотом, который эхом разнесся по коридору. Энид осталась стоять, рука повисла в воздухе, а слезы вновь потекли по щекам. Она чувствовала себя разбитой, униженной, но больше всего - виноватой. Внутри бушевала ураган эмоций: горечь от потери девушки, которую она так ценила, несмотря ни на что и осознание, что ее собственная дурость и невнимательность разрушала все.  Размышляя о том, как ей больно видеть Синклер - эту девушку, которая когда-то была ее слабостью - Уэнсдей прислонилась к стене в пустом коридоре.       — Почему это так ранит? — Думала она про себя. — Теперь, после всего, что она сделала - предала доверие, - видеть ее лицо, полное раскаяния, вызывает только отвращение. Или это что-то большее? Нет, это просто слабость. Я - Аддамс, я не позволяю чувствам брать верх. — Мысли были путаными, но она быстро отогнала их, сосредоточившись на практических шагах. Энид стала символом всего, что пошло не так: предательства, хаоса и эмоционального беспорядка. Решив, что пора действовать, Уэнсдей направилась к кабинету директрисы Милтон. Коридоры школы были пустыми - уроки еще не закончились, - и шаги эхом отдавались в тишине. Она постучала в дверь кабинета, массивную деревянную дверь с латунной табличкой "Директриса Милтон". Дверь открылась, и Анабель, с ее элегантной прической и профессиональной улыбкой, пригласила Уэнсдей войти.       — Мисс Аддамс, что-то случилось? — Спросила она, усаживаясь за свой стол, заваленный бумагами и "магическими" артефактами. Брюнетка села напротив, ее лицо оставалось невозмутимым.        — Я пришла, чтобы написать заявление об увольнении, — Сказала она прямо, без предисловий. — Мой последний день - завтра. Я покидаю школу и возвращаюсь домой. Это окончательное решение. — Блондинка подняла брови, но не удивилась.        — Вы уверены, Уэнсдей? Школа нуждается в таких учителях, как Вы. Ваши... Таланты - уникальны. — Уэнсдей кивнула, глаза были холодными.        — Уверена. Подготовьте документы, пожалуйста. Я подпишу их сегодня. — Пока Милтон доставала бланки и ручку, Аддамс размышляла о будущем: о доме, о работе, о Синклер. Но в глубине души она знала, что эта боль от потери - даже если она ее отрицала - будет преследовать еще долго.  Энид не могла больше сдерживаться - все накопившееся горе и разочарование выплеснулось наружу. Дрожащей рукой она постучала в дверь Йоко и Дивины. Шатенка открыла, ее темные глаза сразу же заметили состояние подруги.       — Эни? Что случилось? Ты выглядишь... Разбито, — Сказала Йоко, пропуская ее внутрь. Дивина, сидевшая на кровати с книгой, подняла голову и нахмурилась.        — Давай, садись и рассказывай. Мы здесь, чтобы помочь. — Синклер плюхнулась на стул, сжав кулаки, и начала вываливать все, что у нее на душе. Голос дрожал, но слова лились потоком.       — Ох, Уэнсдей... Она... Она была такой... Такой идеальной для меня. Мне никогда не было так хорошо с кем-то. Мы проводили ночи вместе - жаркие, страстные ночи, когда она просто брала меня, имела меня так, как никто другой. Ее руки на моей коже, ее губы... Это было как огонь, Йоко. Я чувствовала себя живой, желанной. Она знала, как меня заводить, как заставить меня стонать от удовольствия. Мы были вместе, и все казалось совершенным. А потом... Эта гребаная Кайла все испортила! — Йоко и Дивина удивленно переглянулись, но не прерывали. Энид продолжала, ее голос становился громче от гнева.       — Когда Уэнсдей увидела нас, ее глаза... Они стали такими холодными, как лед. Она просто развернулась и ушла, не сказав ни слова. А я... Я не знала, что делать. С ней я забыла о своем дневнике и о всех девушках, которые были до. Если бы я не пошла на эту чертову вечеринку, мы бы не расстались. Мы могли бы продолжать быть вместе, и все было бы хорошо. Но теперь... Теперь все кончено. — Блондинка всхлипнула, вытирая слезы рукавом. Танака протянула ей салфетку, а Дивина встала и обняла за плечи.       — Подожди, Энид, это еще не конец, — Сказала девушка мягко. — Расскажи, что еще произошло. — Она кивнула, стараясь успокоиться.       — Она... Она увольняется. Завтра ее последний день в школе. Она уезжает и я не знаю, куда. Йоко, я не могу ее потерять. Она - моя настоящая любовь, та, кто заставила меня чувствовать себя собой.       — Слушай, Энид, ты должна пойти к ней и все объяснить. Не сдавайся так просто. Приди еще вечером, подари черный букет роз - ты же знаешь, как Уэнсдей любит темные вещи, - и скажи ей правду. Расскажи, что это была ошибка, что Кайла ничего для тебя не значит, и что ты хочешь быть с ней. Объясни все еще раз, спокойно, без криков. Она Уэнсдей Аддамс - она оценит искренность. — Дивина кивнула в поддержку.       — Да, именно так. Покажи ей, что ты серьезна. Не дай этой ссоре разрушить все. — Синклер задумалась, ее глаза загорелись слабой надеждой. Она кивнула.       — Вы правы. Я должна попробовать еще раз. — Вечером Блондинка спешила по небольшой улице в сторону квартиры ее темной зависимости. Холодный ветер бил в лицо, заставляя девушку кутаться в куртку и отводить взгляд. В руках был букет черных роз, завернутый в темную бумагу - она купила их в ближайшем цветочном магазине, потратив огромную кучу денег. Сердце колотилось, пока она шла и составляла у себя в голове запутанные слова в предложения. Она остановилась у двери, глубоко вздохнула и прислонилась к стене, ожидая. Она знала, что Уэнсдей скоро вернется с работы - завтра последний день в школе, и, возможно, это последний шанс все исправить. Ветер шевелил волосы, но Энид стояла неподвижно, сжимая букет, полная решимости и страха. Она была готова рассказать все еще раз: о любви, о ночи и о том, как сильно хочет вернуть то, что потеряла.

***

Уэнсдей шла по узкой тропинке домой, ее черные ботинки шуршали по гравию, а сумка с вещами из школы болталась на плече. День оказался таким же серым и унылым, как и погода вокруг - тучи сгущались над головой, обещая дождь. Снег падал огромными хлопьями, заставляя ускорить шаг. Она чувствовала себя опустошенной, как будто все эмоции, которые она так тщательно скрывала, наконец вырвались наружу и оставили после себя пустоту. Уэнсдей не оглядывалась по сторонам; ее мысли были заняты планами на будущее: уехать из этого места, где воспоминания о Синклер преследовали на каждом шагу. Она была готова закрыть эту главу своей жизни раз и навсегда. Но когда она подняла взгляд, ее глаза встретились с Энид. Девушка стояла у двери квартиры, прислонившись к стене, с букетом черных роз в руках. Девушка выглядела бледной, ее белые волосы растрепались от ветра, а в глазах светилась смесь отчаяния и надежды. Аддамс замерла на мгновение, ее сердце екнуло - несмотря на всю решимость, вид блондинки разбудил в ней ту искру, которую она пыталась погасить. Воспоминания о жарких ночах, о мягкой коже Энид под ее пальцами, о стонах, которые эхом отдавались в ее голове, нахлынули волной. Но Уэнсдей сжала челюсти и прошла мимо, не сказав ни слова, направляясь прямо к двери. Она не хотела смотреть назад: это было слишком больно. Голубоглазая, однако, не могла позволить ей уйти. Желание, которое кипело в ней весь день, наконец прорвалось наружу. Она бросилась вперед, ноги запутались в юбке, но она не остановилась. Протягивая букет черных роз - символ того, что она знала вкусы Уэнсдей, - Энид схватила ее за руку, заставив остановиться. Ее голос дрожал, но в нем была такая страсть, такая искренность, что слова лились как поток, полный невысказанного желания.       — Уэнсдей, подожди! Пожалуйста, не уходи! — Воскликнула она, глаза блестели от слез, но в них горел огонь - огонь того, как сильно она хотела эту девушку, как жаждала вернуть то, что потеряла.        — Я не изменяла тебе. Никогда. Это был просто глупый поцелуй на той тусовке, ничего больше. Этот отравленный напиток... Я была в неведении, не знала, что делаю. Но я никогда бы не сделала этого по-настоящему, Уэнсдей. Ты - единственная, кого я хочу. Ты - та, кто заставляет меня чувствовать себя живой, желанной. Помнишь наши ночи? Как ты брала меня, имела меня так, что я теряла голову от удовольствия? Твои руки на моей коже, твои губы, которые жгли меня изнутри... Это было как огонь, Уилла. Эти чувства настоящие. Я просыпалась каждое утро, думая только о тебе, мечтая о том, чтобы ты снова коснулась меня. Без тебя я пустая, я не могу спать, не могу есть - все вокруг тускнеет. Прости меня, пожалуйста. Я была идиоткой, но это ничего не значило. Давай вернемся к тому, что у нас было. Ты же чувствуешь эту искру между нами? Она все еще здесь, она горит! — Энид говорила быстро, ее дыхание сбивалось, а тело дрожало от возбуждения, страха, обеспокоенности и чувства вины. Она вспоминала каждую деталь их близости: как Уэнсдей смотрела на нее с той холодной страстью, как ее пальцы скользили по бедрам, заставляя извиваться от желания. Синклер хотела чувствовать Уэнсдей внутри себя, ее силу, ее контроль. Она подалась вперед, губы потянулись к губам брюнетки, пытаясь поймать тот поцелуй, который мог все исправить. Ее сердце колотилось, как барабан, а кожа горела от близости - она была полна желанием, таким сильным, что оно затмевало все остальное.        — Пожалуйста, — Думала она, — Поцелуй меня, возьми меня, прости и люби снова. — Аддамс стояла неподвижно, ее лицо оставалось бесстрастным, но в глубине глаз мелькнула искра - та самая, что всегда вспыхивала между ними. Она чувствовала запах роз, смешанный с ароматом Энид - сладким, манящим, с привкусом ванили, напоминающим о тех ночах, когда они сливались воедино. На мгновение Уэнсдей заколебалась, ее рука дрогнула, как будто хотела коснуться щеки Синклер. Но воспоминание о поцелуе с Кайлой - о предательстве, которое разорвало ее сердце - вернулось с новой силой. Она не могла позволить себе слабость. С холодным, почти механическим движением Уэнсдей вырвала букет из рук Энид и швырнула его на землю. Черные розы рассыпались по гравию, их лепестки затоптали грязь под ногами.       — Прощай, Синклер, — Сказала она тихо, но твердо, голос был как ледяной ветер, пронизывающий до костей. Брюнетка отвернулась, открыла дверь и вошла внутрь, не оглянувшись. Дверь захлопнулась за ней с глухим стуком, оставив Синклер одну. Она стояла, оглушенная, ее руки все еще протянуты вперед, а губы горели от несостоявшегося поцелуя. Желание не угасло - оно разгоралось еще ярче, смешиваясь с болью. Она упала на колени, собирая розы, ее слезы капали на черные лепестки.        — Я не сдамся, — Подумала она сквозь всхлипы. — Эти чувства... Они не могут просто исчезнуть. Я найду способ вернуть тебя, Уэнсдей. Ты моя, а я - твоя. — Но в глубине души она знала, что этот отказ ранил ее сильнее, чем что-либо и кто либо другой и теперь борьба за любовь казалась бесконечной. Дождь начал накрапывать, смывая следы ее слез с лица, но не стирая желания, которое жило в ней. Энид сидела там, в луже, сжимая цветы, и мечтала о том дне, когда Уэнсдей снова возьмет ее в свои объятия. Синклер находилась на холодной земле у порога квартиры, прислонившись спиной к шершавой стене, ее белые волосы спутались от ночного ветра, а глаза покраснели от бессонницы и слез. Весь вечер и ночь она провела здесь, в ожидании, в надежде, что Уэнсдей выйдет, хоть на миг посмотрит на нее, хоть что-то почувствует. Дождь, начавшийся после их разговора, уже давно прошел, оставив после себя лужи и влажный воздух, пропитанный запахом мокрой земли и увядших роз, которые она все еще сжимала в руках. Ее сердце не знало покоя - оно колотилось, как загнанный зверь, наполненное смесью отчаяния и неугасимого желания. — Я не сдамся, — Повторяла она про себя, дрожа от холода и эмоций. — Ты моя, Уэнсдей. Я добьюсь тебя, чего бы это ни стоило. — Но с каждым часом ожидания - ее решимость таяла, уступая место усталости, которая наваливалась на плечи тяжелым грузом. Она представляла, как брюнетка спит внутри, ее черные волосы разметаны по подушке, и это видение только усиливало жажду - жажду прикоснуться, поцеловать, почувствовать ту искру, что всегда вспыхивала между ними. Когда первые лучи рассвета пробились сквозь тучи, окрасив небо в бледно-розовый цвет, дверь квартиры наконец скрипнула. Энид вздрогнула, ее уставший взгляд поднялся вверх, и сердце замерло в груди. Уэнсдей вышла на улицу, одетая в свою привычную черную одежду - длинное пальто, которое развевалось на ветру, как крылья ворона. В руках она несла тяжелые сумки с вещами, ее лицо было бледным, но решительным, глаза - холодными, как зимний лед. Она не посмотрела на блондинку сразу, но та почувствовала, как воздух вокруг сгустился от напряжения, от той невидимой нити, что связывала их несмотря на все это. Уэнсдей шла к черной Audi RS7, припаркованной у тротуара - мощной, элегантной машине, чьи глянцевые поверхности отражали первые солнечные блики, словно насмехаясь над хаосом чувств, кипящих внутри девушек. Энид не могла больше молчать. Она встала, ее ноги дрожали, но желание - то самое, горячее, всепоглощающее желание, которое заставляло ее тело гореть даже в эту холодную зарю, - подтолкнуло ее вперед. Голос сорвался, но слова вырвались с такой страстью, что эхом отозвались в тихом утреннем воздухе.       — Уэнсдей, подожди! — Закричала она, ее глаза блестели от слез, а губы дрожали, вспоминая вкус поцелуев, которые они делили.       — Я не сдамся. Я буду добиваться тебя, сколько бы времени ни прошло. Ты - моя искра, мой огонь, без тебя я тону в темноте. Помнишь, как мы были вместе? Как твои руки держали меня, как ты заставляла меня чувствовать себя живой, желанной? Я не могу забыть это, Уэнсдей. Я хочу тебя снова - хочу, чтобы ты взяла меня, имела меня, как раньше. Прости меня, пожалуйста. Я не изменяла сердцем, это была ошибка, глупая ошибка! Я такая идиотка. Но ты - все, что у меня есть. Не уходи, не оставляй меня здесь одну. — Синклер говорила быстро, ее слова переплетались с рыданиями, она пыталась коснуться руки Уэнсдей, привлечь ее внимание, но та шла вперед, игнорируя, громко гремя сумками. Одна сумка ударилась о бок машины с металлическим лязгом, другая шуршала тканью, пока Аддамс грузила их в багажник. Машина казалась символом ее ухода - черная, неприступная, готовая увезти прочь от этого места, от воспоминаний. Девушка следовала за ней, ее юбка цеплялась, но она не останавливалась, тело горело от желания, которое пульсировало в венах, заставляя кровь кипеть. Она вспоминала ночи, когда они сливались в одно, когда стон Уэнсдей эхом отдавался в ее ушах, а ее любовь и забота поддерживала в ней жизнь. Это это только усиливало отчаяние.        — Посмотри на меня, — Умоляла она, — Почувствуй меня. Уилла, прошу.  — Уэнсдей наконец добралась до двери машины, ее рука легла на ручку, готовая открыть и сесть внутрь. Но Синклер не позволила. Она бросилась вперед, встав между ней и дверью, руки схватили ручку, удерживая ее закрытой. Их лица оказались так близко, что Энид могла чувствовать теплое дыхание Аддамс, смешанное с запахом кофе и той самой, неповторимой аурой, которая всегда сводила ее с ума. Желание и раскаяние вспыхнули с новой силой - она хотела поцеловать ее, прижаться, забыть обо всем. Но брюнетка замерла, глаза наконец встретились с голубыми, и в них мелькнула буря эмоций: гнев, боль, но и тень чего-то большего, чего она пыталась скрыть.       — Отойди, Синклер, — Сказала она тихо, но ее голос дрогнул, как будто слова давались ей с трудом. Она посмотрела на помятую фигуру, и на мгновение в ее глазах промелькнула уязвимость - та самая, которую она показывала только в самые интимные моменты.        — Я испытывала к тебе чувства. Я доверилась тебе, открыла свое сердце, чего никогда не делала ни с кем. Но ты растоптала это. И я не смогу забыть эту картину - твои губы на ее губах, это предательство, которое разорвало меня на части. Это ранило глубже, чем я думала. Я не могу простить, не могу забыть. Все кончено. И это последний раз, когда ты видишь меня такой уязвимой и слышишь такие слова. Прощай, Синклер. — Уэнсдей сказала это с такой окончательностью, что слова повисли в воздухе, как тяжелый занавес, опускающийся на сцену их любви. Ее лицо исказилось от боли, но она быстро овладела собой, оттолкнув руку блондинки и открыв дверь машины. Сев внутрь, она завела двигатель - низкий, мощный рев ауди эхом разнесся по улице, как гром, символизирующий конец. Машина тронулась, увозя Уэнсдей прочь, ее силуэт за тонированными стеклами казался призрачным, исчезающим в утреннем тумане. Энид осталась стоять, ее руки опустились, а тело обмякло от шока. Слезы текли по щекам, смешиваясь с росой, сердце разрывалось на части - обида все еще горела внутри, но теперь оно было пронизано болью, такой острой, что она едва могла дышать.       — Нет, — Шептала она, глядя вслед машине, — Это не конец. Я не сдамся. Я найду тебя, Уэнсдей. Эти чувства не погаснут. — Но в глубине души она знала, что это "прощай" был как удар ножом, оставивший рану, которая будет кровоточить долго. Ветер подхватил ее волосы, а солнце поднялось выше, освещая пустую улицу, где осталась только она - одинокая, уставшая, но полная неугасаемого огня любви.

***

Прошло четыре года с того дождливого утра, когда черная ауди Уэнсдей Аддамс увезла ее прочь от разбитого сердца Энид Синклер, оставив за собой лишь эхо ревущего двигателя и соленый привкус слез на губах. Нью-Йорк, этот неусыпный монстр из стали и бетона, изменился за это время - небоскребы выросли еще выше, улицы стали теснее, а ритм жизни ускорился до безумия. Но для двух девушек, чьи жизни когда-то переплелись в вихре страсти и предательства, время растянулось в бесконечную цепь воспоминаний, полных боли и неугасающего желания. Энид, с ее белоснежными локонами, которые теперь казались чуть тусклее от лет, и глазами, в которых еще тлела та искра, не сдавалась легко. Ее семья, влиятельная, чьи связи опутывали город паутиной влияния - от финансовых магнатов до политических теней, - дали ей преимущество: она всегда знала, где искать Уэнсдей. Не то чтобы она приезжала лично - нет, страх отказа и воспоминание о том холодном "прощай" держали ее на расстоянии, как невидимую стену. Но три года подряд блондинка не прекращала своих попыток вымолить прощение, превратив это в тихую, упорную войну за сердце той, кого она любила больше жизни. В первые месяцы после разрыва Энид бомбардировала Уэнсдей сообщениями - с ее собственного номера, потом с новых, анонимных, меняя их как перчатки, чтобы прорвать блокировку.

      Энид: — Я так скучаю по твоему голосу, по твоим рукам, по твоим глазам. Прости меня, Уилла, это была моя самая глупая ошибка... Но, ты - моя судьба.

Эти слова, полные отчаяния и жара, сыпались в телефон Аддамс, как осенние листья, но она читала их молча, сжимая челюсти, и удаляла, не отвечая ни разу. Синклер не останавливалась: она узнавала адреса через связи семьи - сначала старая квартира в Верхнем Ист-Сайде, потом новая, в другом конце Нью-Йорка, в темных, забытых переулках Бруклина, где эхо сирен смешивалось с шумом Атлантического океана. Подарки приходили регулярно: черные розы, завернутые в шелк, с записками, написанными дрожащей рукой:

— Помнишь, как мы целовались под луной? Я все еще твоя, если ты позволишь.

Или шкатулка с кулоном в форме ворона, символом их общей тьмы и посланием:

— Без тебя моя "волчица" воет в одиночестве. Вернись... Прошу.

Эти дары доставлялись курьерами, анонимно, но Уэнсдей узнавала почерк Энид - тот самый, полный эмоций, с завитушками на буквах, которые когда-то заставляли ее сердце биться чаще. Она не выбрасывала их. Нет, Аддамс, с ее упрямой, почти садистской сентиментальностью, собирала все записки в красивую, исписанную дорогими материалами деревянную тумбочку у кровати - стопка пожелтевших листков, пропитанных чернилами и невысказанной тоской. Ночью, когда город за окном затихал, она иногда доставала их, перечитывала при свете одинокой свечи, и в груди шевелилась скука - не просто тоска, а глубокая, гнетущая пустота, которую Энид когда-то заполняла своим светом. Но прощение? Оно ускользало, как дым от сигареты, которую Уэнсдей курила в одиночестве на балконе. Измена с Кайлой - та картина, где губы блондинки прижимались к чужим, - жгла, как незаживающая рана, напоминая о предательстве, которое Аддамс не могла стереть из памяти. Ее новая квартира в Бруклине была зеркальным отражением той, прежней - темной, как безлунная ночь, и такой же неприступной, словно крепость, построенная из теней. Расположенная на верхнем этаже нового, высокого здания, с видом на весь городской пейзаж и далекие огни Манхэттена, они дышала готикой и минимализмом. Стены, выкрашенные в глубокий черный цвет, поглощали свет, делая комнаты похожими на пещеры, где эхо шагов звучало зловеще. Тяжелые бархатные шторы цвета вороньего крыла всегда были задернуты, пропуская лишь тонкие лучики, которые падали на пол из потемневшего дуба, усыпанного коврами с восточными узорами - черными и красными, как кровь на снегу. Мебель была впечатляющей: массивный стол из черного дерева, заваленный рукописями и перьями, новомодное кресло-качалка у камина, где вечерами потрескивали поленья, отбрасывая танцующие тени на портреты Эдгара По и Мэри Шелли, висящие в рамках из потемневшего серебра. Кухня - огромный, но уютный уголок с темной мраморной столешницей, где Уэнсдей готовила только кофе и редкие блюда, пропитанные специями, напоминающими о ее корнях. Спальня была сердцем этой тьмы: кровать с балдахином из сетки, подушка, на которой черные волосы Аддамс разметались, как река Стрикс, и та самая тумбочка, хранительница секретов. Воздух всегда пах пылью старых книг, ладаном и легким ароматом чернил - запахом, который Уэнсдей полюбила за эти годы. Здесь, в этой обители одиночества, она чувствовала себя в безопасности, но по ночам, когда ветер стучал в окна, как призраки прошлого, тоска по голубоглазой накатывала волнами, заставляя тело трепетать от воспоминаний о прикосновениях, о стонах, которые эхом отдавались в ее душе. За эти четыре года брюнетка преобразилась - не внешне, ее бледная кожа и пронизывающий взгляд остались прежними, но внутри она расцвела, как ядовитый цветок в темном саду. Ее писательский талант, который в последнее время тлевший, как угли в камине, разгорелся в новое пламя успеха. Она основала свое собственное издательство - "Raven's Shadow Press", название, которое отражало ее сущность: где мрак смешивается с мудростью, а истории рождаются из бездны. Четвертая книга, автобиографический роман о проклятиях любви и предательстве, замаскированный под готический триллер, взорвала литературный мир. "Тени разбитого сердца" - так она назвала ее - стала бестселлером, экранизирована Netflix, и Уэнсдей Аддамс, некогда загадочная, но теперь открытая писательница, вновь превратилась в икону. Ее фото мелькали в The New York Times, интервью на NPR обсуждали ее "темную поэзию", а гонорары текли рекой, делая ее еще богаче, чем семья Аддамсов могла мечтать. Она путешествовала: Лондон, Париж, даже Трансильвания для вдохновения, - но всегда возвращалась в свою черную квартиру, где тишина была музой. Издательство росло: она публиковала других авторов, чьи истории эхом отзывались о ее собственной боли - о любви, что жжет, как яд, и о мести, сладкой и пронизывающей. Деньги позволили купить еще одну машину, черный Rolls-Royce, но ауди, та самая, символ разрыва, стояла в гараже, как трофей и напоминание из прошлого, которую она не могла выбросить. Успех принес славу, но не покой: в каждом интервью ее спрашивали о личной жизни, и она отвечала холодно:       — Мои монстры - в книгах, — Скрывая, как тоска по Энид жрет изнутри. Она представляла ее - успешную, окруженную друзьями, возможно, с кем-то новым, - и это ранило, но прощение оставалось за гранью.

***

Последний год был самым тихим - когда эхо Энид затихло окончательно. Ни сообщений, ни подарков, ни записок. Уэнсдей ждала весточку, проверяя почту, телефон, даже курьеров у двери, но ничего.       — Она забыла меня, — Думала девушка, сидя в кресле у окна, с книгой в руках, но глазами, устремленными в пустоту.       — Пережила, нашла кого-то. — Эта мысль приносила облегчение, смешанное с горечью - облегчение, потому что боль утихала, горечь, потому что в глубине души она знала: без Энид ее жизнь, пусть и полная триумфов, была серой, как страницы рукописей до того, как любовь ворвалась в них. Тумбочка с записками пылилась нетронутой, но иногда, в бессонные ночи, Уэнсдей открывала ее, касаясь бумаги пальцами, и шептала в темноту:       — Ты ушла, Синклер. Но я все еще помню вкус твоих слез. — Нью-Йорк бурлил за окном, но в сердце царила зима - долгая, холодная, где искра, когда-то разожженная Энид, тлела, ожидая, не погаснет ли совсем. Четыре года пролетели, оставив шрамы, но и надежду - хрупкую, как паутина, - что когда-нибудь тени рассеются, и они встретятся снова.

***

Прошло четыре года, и жизнь Энид Синклер, некогда бурной и хаотичной девчонки, перевернулась с ног на голову. Разрыв с Уэнсдей оставил ее сломленной - дни тянулись в бесконечной депрессии, где белые локоны казались тусклыми, а улыбка, что когда-то озаряла мир, исчезла под маской отчаяния. Но Синклер, с ее неукротимым духом, не сдалась. Она всегда мечтала стать журналистом - расследовать тени общества, писать истории, которые меняют мир, как когда-то меняла ее Уэнсдей. Три года она упорно пыталась вымолить прощение: сообщения, подарки, записки через связи семьи Синклер, - но тишина в ответ лишь углубляла рану. Наконец, смирившись с тем, что прошлое не вернуть, блондинка выросла - стала сильнее, увереннее, с татуировкой ворона на плече как напоминанием о былой любви, но и о свободе. Она забыла о своем старом "секс-дневнике" - потрепанной тетради, где записывала имена одноразовых девчонок, как трофеи, - забросив его в дальний ящик, символизируя конец той беспечной эры. Вместо этого Энид окунулась в учебу: отучилась на журналиста в Нью-Йоркском университете, где ее статьи о социальных проблемах привлекли внимание. Завершив, она подала заявку в самое популярное издательство города - "Raven's Shadow Press", зная, чьи тени скрываются за ним, но надеясь на анонимность и шанс проявить талант. В этот период в ее жизнь вошла Эшли - яркая, жизнерадостная девушка с каштановыми волосами и глазами, полными тепла, как солнечный свет после бури. Эшли, фрилансер - дизайнер, знала все о Энид: от детства в семье до истории с Уэнсдей, от измены с Кайлой до разрыва.       — Я вижу тебя всю, Энид, — Говорила она мягко, обнимая девушку в их уютной квартире в Манхэттене. — Ты не одна. — Эшли вытащила блондинку из депрессии, поддерживая во всем - от ночных разговоров до совместных прогулок по Центральному парку, где они смеялись, забывая о прошлом. Синклер любила искренне: Эшли была стабильностью, нежностью, будущим. Но Уэнсдей... Она никогда не выходила из головы. В моменты тишины, когда Эшли спала рядом, Энид шептала в темноту:       — Ты все еще здесь, в моей голове. — Депрессия ушла, но тоска по той, чьи глаза были как бездна, тлела, как неугасимый огонь, напоминая, что некоторые связи не рвутся даже временем. Энид шла вперед, но тень Аддамс следовала за ней, как верный призрак. Весенний день в Нью-Йорке начался для Уэнсдей Аддамс тяжело, как всегда в последнее время - с той глухой, давящей пустотой в груди, которая не отпускала с рассветом, словно городские сирены, пронизывающие тишину. Солнце едва пробивалось сквозь щели в бархатных шторах готической квартиры в Нью-Йорке, отбрасывая тонкие золотистые лучи на черные стены, но для нее этот свет казался насмешкой - слишком ярким, слишком живым, напоминая о том, что мир продолжает вращаться, игнорируя внутренний хаос. Она открыла глаза медленно, с трудом, веки казались тяжелыми, как свинцовые плиты, а в голове пульсировала тупая боль, эхо бессонной ночи, проведенной в размышлениях о прошлом. Комната, погруженная в полумрак, пахла пылью старых книг и остатками ладана от вчерашней свечи - запах, который когда-то успокаивал, но теперь лишь усиливал одиночество. Уэнсдей лежала на спине, уставившись в балдахин кровати, где сетка переплеталась тенями, и первое, что пришло в голову, - мысль о Энид:       — Четыре года, и ты все еще здесь, в каждом вздохе. — Она вздохнула глубоко, чувствуя, как легкие сжимаются, и села, откидывая черные волосы с бледного лица. Руки слегка дрожали, когда она потянулась за часами на тумбочке - 7:30 утра, время вставать, но тело протестовало, ноя от усталости.       — Еще один день в этой клетке из теней. Идеально. — Прошептала она себе, вставая на холодный дубовый пол, босиком, ощущая, как древесина скрипит под ногами. Неохотно, с ощущением, будто каждая мышца сопротивляется, Уэнсдей направилась в ванную - огромную комнату с серыми плитками, где зеркало в серебряной раме отражало лицо: бледное, с темными кругами под глазами и губами, сжатыми в тонкую линию. Она включила свет - тусклый, приглушенный, чтобы не резать глаза, - и повернула кран душа, ожидая, пока вода нагреется. Раздеваясь, она сняла ночную рубашку, длинную, до колен, с кружевными вставками, которые когда-то напоминали о романтике, но теперь казались просто тканью. Белье - простое, черное - последовало за ней, и она шагнула под струи прохладной воды, которая ударила по коже, обжигая, но принося облегчение. Аддамс закрыла глаза, позволяя воде стекать по волосам, пропитывая их, делая тяжелыми и блестящими, как река в ночи. Она взяла мыло - ароматное, с лавандой и мускусом, - и намылила руки, тщательно растирая ладони, затем плечи, ощущая, как пена скользит по коже, смывая остатки сна и воспоминаний. Мыло перешло на волосы: она нанесла шампунь, массируя голову пальцами, чувствуя, как корни волос очищаются, а по спине стекают струи. Ополоснув голову, она повернулась спиной к струе, позволяя воде литься по позвоночнику, расслабляя напряженные мышцы, но в уме крутились образы Энид, улыбающейся, смеющейся, целующей.       — Хватит, — Пробормотала она, открывая глаза и беря кондиционер, нанося его на концы волос, чтобы они не путались. Еще раз ополоснувшись, она вышла из душа, хватая полотенце - большое, коричневое, пушистое, - и вытерлась им, сначала волосы, затем тело, движения медленные, почти ритуальные. Перед зеркалом она расчесала волосы расческой, собирая их в строгий пучок, и нанесла минимум макияжа: тушь на ресницы, чтобы подчеркнуть пронизывающий взгляд, и легкий блеск на губы, чтобы они не казались такими бледными. Все это заняло около двадцати минут, но ощущалось вечностью - каждый жест напоминал о том, как она когда-то торопилась, чтобы встретиться с Энид. Собираясь на работу, брюнетка выбрала одежду, отражающую ее стиль: строгий, готический, но профессиональный. Она надела черную блузку из шелка с высоким воротником, которая облегла плечи и подчеркивала бледную кожу, затем темно-серые брюки в тонкую полоску и черные кожаные ботинки на низком каблуке, удобные для ходьбы по нью-йоркским улицам. Поверх - черный плащ с капюшоном, длинный, до колен, который развевался как крылья ворона, и перчатки, чтобы скрыть руки. В сумке через плечо - ноутбук, документы и неизменная пачка сигарет, на всякий случай. Она выглядела как тень среди людей: элегантная, неприступная, готовая к битве с миром, которым она правила через свое издательство. Поехала Уэнсдей в свой офис на черном роллс-ройсе, припаркованным в подземном гараже под зданием, машина - символ ее успеха, с мягким кожаным салоном и тишиной, нарушаемой лишь легким гулом двигателя. Она вышла из квартиры, спустилась по лестнице, где шаги эхом отдавались в пустоте, и села за руль, заводя мотор с низким рыком. Выехав на улицы Нью-Йорка, девушка влилась в утренний поток: машины сигналили, пешеходы спешили, но она вела спокойно, с одной рукой на руле, другой переключая станции радио - классическая музыка, Бах, чтобы заглушить мысли. Погода была чудесной, как будто весна решила насмеяться над ее настроением: солнце сияло ярко, золотя небоскребы. Воздух был свежим, пропитанным ароматом цветущих деревьев в парках, а легкий ветерок трепал листву, принося обещание тепла. Небо - безоблачное, голубое, как глаза Энид, - и люди на улицах улыбались, наслаждаясь теплом после долгой зимы. Уэнсдей проехала через мост, где вода Гудзона искрилась под лучами, и свернула на улицу, направляясь к офису в здании на Пятой авеню - стеклянной башне, где "Raven's Shadow Press" занимало верхние этажи. По пути она закурила сигарету, опустив окно, позволяя дыму смешиваться с весенним воздухом, и думала:       — Еще один день, полный успеха. — Припарковавшись в подземном гараже, она поднялась в лифте, где стены отражали ее силуэт, и вошла в офис - просторное помещение с книжными полками, столами и видом на город. Сев за стол, она начала рассматривать заявки: стопки рукописей от новых авторов, письма с идеями, - просматривая каждую с холодным интересом, ища искру, достойную ее мира. Но в глубине души тяжесть оставалась, как тень, которую весна не могла развеять.

***

Утро для Энид Синклер началось с мягкого тепла объятий Эшли, ее девушки, которая крепко прижимала к себе, словно боясь отпустить даже во сне. Солнце пробивалось сквозь легкие занавески их уютной квартиры в Манхэттене, заливая комнату золотистым светом, и Энид открыла глаза с улыбкой - впервые за долгое время настроение было хорошим, почти беззаботным, без той тяжести, что когда-то давила после расставания с Уэнсдей. Она чувствовала себя живой, полной энергии, готовой к новому дню: собеседование в издательстве "Raven's Shadow Press" на должность редактора могло стать поворотным моментом в ее карьере журналиста. Эшли шевельнулась, бормоча что-то сонное и блондинка поцеловала ее в макушку, вдыхая запах шампуня с ванилью.       — Доброе утро, солнышко, — Прошептала она, и Эшли открыла глаза, улыбаясь в ответ. Они лежали еще пару минут, обнимаясь, пока Синклер не решила вставать - тело ныло от приятной усталости после ночи любви. Она скользнула из постели, босиком по ковру, и направилась в ванную, где приняла быстрый душ под прохладной водой, чтобы взбодриться. Волосы, ярко-белые, как всегда, она собрала в высокий хвост, нанеся минимум макияжа: румяна на щеки, чтобы подчеркнуть румянец, и блеск на губы. Одежда была яркой, полной жизни, вопреки ее прошлому трехгодовому готическому стилю - она выбрала желтый топ с открытыми плечами, облегающий, с узором из цветов, который подчеркивал фигуру, затем ярко-синие джинсы с дырами на коленях, удобные для города, и белые кеды с радужными шнурками. Поверх - легкий кардиган в пастельных тонах, с карманами, куда она сунула телефон, ключи и сумку через плечо: разноцветную, как радуга. Все это делало ее заметной в толпе, символизируя новую жизнь, свободную от теней прошлого. Перед уходом, Энид вернулась к Эшли, которая сидела в кровати, потягиваясь. Она наклонилась, беря лицо девушки в ладони, и поцеловала нежно - сначала в губы, медленно, с нежным вкусом кофе от вчерашнего вечера, затем в щеку, шею, вызывая у Эшли смешок.       — Удачи на собеседовании, дорогая, — Сказала Эшли, и девушка ответила ответила:       — Спасибо, моя любовь. Вернусь с хорошими новостями. — Целуя еще раз, глубоко, с обещанием, Энид вышла из квартиры, заперев дверь, и спустилась по лестнице, где весенний воздух уже грелся, неся ароматы кофе и цветов. Направляясь в кофейню у дома - маленькую, уютную "Morning Brew" с витриной, полной пирожных, - Энид шла бодрым шагом, улыбаясь прохожим. По пути она достала телефон и набрала Йоко, своей лучшей подруге.       — Йоко, ты не поверишь! Я иду на собеседование в "Raven's Shadow Press". Представляешь, если меня возьмут, я смогу... Ну, не знаю, но это шанс! — Выпалила она, голос дрожал от возбуждения. Йоко ответила сонным голосом:       — Эни, еще утро! Но вау, это круто. Ты уверена, что готова столкнуться с этим? — блондинка засмеялась:       — Готова ли? Я жду этого четыре года. Расскажу все после! — Они поговорили еще пару минут, Танака пожелала удачи, и голубоглазая вошла в кофейню, заказывая латте с карамелью, чувствуя, как сердце бьется быстрее. Сегодня был ее день.