Il diario di Enid

***

Дверь бара с силой распахнулась, ударившись о кирпичную стену с оглушительным стуком. В проеме, озаренная неоновым светом вывески, возникла Энид. Ее обычно беззаботное лицо было искажено гримасой ярости. Белые волосы, уложенные с иголочки всего час назад, сейчас были растрепаны, а голубые глаза метали молнии. Она не шла, а практически вылетела на ночную улицу, холодный воздух встретил ее горячее дыхание облачком пара. Не прошло и трех секунд, как за ней, спотыкаясь о высокий порог, выскочила Эшли. Ее лицо было бледным, а на глазах блестели слезы паники и вины.       — Эни! Стой! Пожалуйста! — Голос сорвался на высокую, отчаянную ноту. Но Синклер уже мчалась по мокрому от недавнего дождя асфальту, ее каблуки громко цокали, отбрасывая брызги с луж. Эшли, бросившись вдогонку, схватила ее за рукав кожаной куртки.       — Отстань, Эшли! — Блондинка рванулась, пытаясь высвободиться, ее голос был низким и опасным, полным сдержанной ярости.       — Нет, выслушай меня! Я... Я не думала! — Синклер резко обернулась. Неоновый свет окрасил ее лицо в синие и розовые полосы, подчеркнув каждую жесткую черту.       — Выслушать? — Она прошипела, и от этого звука у Эшли побежали мурашки по коже. — Хочешь, чтобы я выслушала, как ты извиняешься за то, что спросила меня, свою девушку, перед Уэнсдей, блядь, кто лучше трахает? Ты серьезно это спросила? — Слова повисли в холодном воздухе, тяжелые и уродливые. Эшли попятилась, будто получила пощечину.       — Я знаю! Это было ужасно! Я не знаю, что на меня нашло, я просто... Она говорила всякое и смотрела своим ледяным взглядом, и я выпалила... Я ревную, ладно? Я с ума схожу, когда она смотрит на тебя.       — Это не оправдание! — Голос Энид треснул, и в нем наконец прорвалась не только злость, но и боль.       — Это просто нижний уровень, Эш. Такой дешевый, подростковый бред! Ты действительно думаешь, что я стану это обсуждать? Сравнивать? С ней?       — Нет! Нет, я не думала! — Эшли безнадежно мотнула головой, слезы наконец потекли по ее щекам.       — Это была импульсивная, идиотская ошибка! Я сожалею, правда. — Энид сжала кулаки, ее грудь тяжело вздымалась. И тут гнев сменился на что-то другое - на горькое, обидное разочарование. — Она сказала, что даже не помнит этого, — Думала Энид. Она отвернулась, глядя в темную улицу, но видя не ее, а что-то другое. — А я помню. Я помню каждую деталь. Как пахло морозом и мятой. Как лунный свет падал на ее кожу через витражное окно. Как дрожали ее руки, когда она наконец прикоснулась ко мне. Не как к образцу для вскрытия, а как к самому сокровенному сокровищу. Я помню тихий, прерывитый звук голоса, когда она теряла контроль. И я помню, как кончила пять раз. Пять, блядь, раз подряд, потому что для меня это не было "незначительным". Для меня это было... Шедевром.       — Все нормально, Эш. — Промямлила девушка. Эшли стояла, уничтоженная. Ее ревность показалась ей теперь мелкой и ничтожной.       — Энид... — Ее голос был едва слышен. — Прости. Мне так жаль. Я просто... — Синклер обернулась. Гнев в ее глазах потух, сменившись усталой пустотой. Она посмотрела на свою девушку - растрепанную, плачущую, жалкую - и выдохнула.       — Давай просто пойдем домой, — Тихо сказала она, и в этих словах не было ни прощения, ни злости, только бесконечная усталость. Она повернулась и медленно пошла по направлению к их дому, не оглядываясь. Эшли, после секундной паузы, поспешила за ней, сохраняя небольшую дистанцию. Ночь поглотила их, оставив за собой лишь эхо ссоры и горькое послевкусие слов, которые уже нельзя было забрать обратно. Дверь бара мягко закрылась, заглушив звуки ночного города и отчаянные крики Эшли. Внутри царила привычная полутьма, нарушаемая лишь неоновым свечением и мягким светом ламп над столиком. Воздух был густым от запаха старого дерева, дорогого виски и легких духов. За своим столиком, отодвинувшись в тень, Уэнсдей Аддамс наблюдала за всей сценой с холодным, аналитическим интересом, словно за поведением особенно драматичных подопытных насекомых. Рядом с ней, облокотившись на столешницу, сидела Мара. Ее светлые глаза блестели от нескрываемого удовольствия.       — Ну и выхлоп, — Протянула Мара, медленно помешивая янтарную жидкость в своем бокале. Лед звенел о хрусталь, как костяные погремушки.       — Я думала, у Эшли от такого словесного удара глаза на лоб полезут. Ты была бесподобна, Уэнс. Настоящее вербальное вскрытие без анестезии. — Уэнсдей поднесла к тонким губам бокал с чистым, черным как смоль виски. Сделав небольшой глоток, позволив напитку обжечь горло прежде, чем ответить.       — Я просто констатировала факт. Не более того. Ее нездоровая одержимость подробностями интимной жизни партнерши граничит с патологией. Следовало ожидать взрывной реакции.       — О, да ладно, — Мара усмехнулась, откидывая со лба прядь черных волос. — Ты знала точно, куда бить. "Не припоминаю твою девушку в этом плане" - это гениально. Ты полностью обесценила все ее переживания одним махом. Энид выглядела так, будто ты плюнула ей в душу. — Аддамс позволила себе едва заметную ухмылку. Уголки ее губ приподнялись на миллиметр, что для нее было эквивалентно безудержному смеху.       — Энид всегда была чрезмерно эмоциональна. Она придает значимость вещам, которые давно стерлись в памяти. Это ее выбор. Но секс и правда был удивительным. — Медленно протянула она, чуть усмехаясь.       — Боже, Аддс, избавь меня от подробностей. — Хихикнула Броуди. Они провели в баре еще около получаса, обсуждая новые тенденции в современном искусстве и последнюю статью, которую Уэнсдей рецензировала. Разговор был размеренным, интеллектуальным и лишенным той токсичной эмоциональности, что витала в воздухе после ухода пары. Попрощавшись с Марой у выхода, брюнетка вызвала такси. Не черный катафалк, как в юности, а строгий, темно-серый седан с тонированными стеклами - эффективно и незаметно. Дорога до ее апартаментов заняла не больше двадцати минут. Сняв туфли и пальто, аккуратно повесив его в шкаф, девушка прошла на кухню, чтобы налить себе стакан ледяной воды. Ее движения были точными и экономичными, без единого лишнего жеста. Она включила проигрыватель - виниловую пластинку, в мрачноватом, замедленном исполнении и погрузилась в мир удовольствия, где музыка была куда лучше шумной толпы и несносных людей в баре. Суровая, математически выверенная музыка идеально заполняла пространство, не нарушая его тишины. Она села в глубокое кожаное кресло у окна, глядя на огни города, и наконец позволила щиту опуститься. Ее мысли текли не холодным, а скорее горячим и беспорядочным потоком. Реакция Энид была предсказуема, да. Но предсказуемость не делала наблюдение за ней менее болезненным. Видеть, как та боль, которую Энид причинила четыре года назад, жива и по-прежнему ярка... Это было не забавно. Это было невыносимо. Слова "я не помню" были ложью. Крупной и циничной. Она помнила все. Помнила каждую деталь той ночи. Помнила текстуру простыни под пальцами, запах шампуня Синклер - клубника и что-то еще, сладкое, - помнила звук ее смеха, приглушенный темнотой, и то, как ее сердце билось под ладонью. Она помнила все это с кристальной, мучительной четкостью, потому что это был один из тех редких моментов в ее жизни, когда лед вокруг собственного сердца дал трещину, и сквозь нее пробилось что-то теплое и пугающее. И она скучала по этому. Отрицала это перед всеми, включая саму себя, но факт оставался фактом: она скучала по этому теплу. По этой навязчивой, шумной, эмоциональной девушке, которая однажды заполнила собой все пространство вокруг и заставила почувствовать себя... Не просто существующей, а живой. Она допила воду. Ритмично передвигаясь по кухне, вымыла кружку и поставила сушиться. Ее вечерний ритуал был неукоснительным, но сегодня каждое движение требовало усилий. Проверила замки и выключив свет, брюнетка прошла в спальню. Она легла под холодный шелк простыней и закрыла глаза. Но сон не шел. Она повернулась на бок, лицом к пустой половине кровати. И в тишине комнаты, под мерный гул города за окном, она позволила себе то, что не позволяла никогда - не думать, а чувствовать. Тоска пришла не волной, а тихим, настойчивым приливом. Она подкралась к горлу и сжала его тугим узлом. Она заполнила собой пространство под ребрами - тяжелое, ноющее, знакомое чувство. Это была не мелодраматичная печаль, а нечто более глубокое и физическое. Острая нехватка. Как тишина после того, как привычный шум внезапно прекращается. Она скучала: по навязчивой заботе, по попыткам "развеселить", по тому, как Энид могла часами болтать ни о чем, и Уэнсдей делала вид, что не слушает, но запоминала каждое слово. Она скучала по тому, как та нарушала ее безупречный порядок своим розовым свитером, по звуку ее шагов в прихожей. Аддамс повернулась на спину и уставилась в темноту потолка. Ее лицо в полумраке было маской спокойствия, но одна единственная слеза почти выкатилась из уголка глаз. Ровно в 7:30 утра черные глаза открылись. Ночь принесла не отдых, а тяжелое, выстраданное понимание. Прошлое не осталось прошлым. Оно жило в ней тихой, упорной болью, с которой она научилась сосуществовать, как со старым, неизлечимым недугом. Она поднялась с кровати. Ее движения были такими же точными и экономичными. Но сегодня они требовали чуть больше волевых усилий. Предстояло закончить редактуру манускрипта по истории средневековых пыток. Ирония ситуации не вызвала у нее даже тени улыбки.

***

Лучи холодного утреннего солнца пробивались сквозь щель в шторах, рисуя на паркетном полу золотую полосу. Энид зажмурилась, потянулась и с удивлением осознала, что в груди нет и намека на вчерашнюю яростную бурю. Злость на Эшли растаяла за ночь, как иней на стекле, оставив после легкое чувство досады и усталости от собственной вспыльчивости. Она перевернулась на бок. Шатенка спала, разметавшись, с безмятежным и немного детским выражением лица. Ее коричневые волосы растрепались по подушке. Энид нежно улыбнулась, легонько провела пальцами по ее щеке и коснулась губами теплой кожи у виска.       — Прости, дурочка, — Прошептала она беззвучно. Час спустя такси резко затормозило у стеклянного небоскреба, где располагалась их компания. Энид, поправив на плече ремень сумки, вошла в прохладный, сияющий хромом и полированным гранитом вестибюль. Воздух пахл дорогим кофе и чистотой. Она сбросила пальто на предплечье, чувствуя себя собранной и уверенной в своем бежевом кашемировом джемпере, строгой юбке карандаш и рубашке цвета слоновой кости, расстегнутой на три небрежные, соблазнительные пуговицы. Планерка. Снова планерка. Она уже почти дошла до дверей конференц-зала, как из него вышла она. Уэнсдей Аддамс. Они замерли на мгновение, разделенные несколькими метрами безупречно чистого пола. Взгляды встретились - и это было похоже на лобовое столкновение двух разных вселенных. Ледяной, пронзительный шоколадный взгляд Уэнсдей, лишенный всякой теплоты, и настороженный, но непокоренный взгляд Синклер. Блондинка первой нарушила тишину, сделав шаг вперед. Уголки ее губ дрогнули в легкой, почти дерзкой улыбке.       — Мисс Аддамс, — Произнесла она, голос ее прозвучал нарочито сладко и почтительно. — Какое неожиданное совпадение. — Брюнетка не ответила сразу. Ее взгляд, тяжелый и оценивающий, медленно скользнул по фигуре Энид, задержался на расстегнутой рубашке, на участке обнаженной кожи в вырезе, на легкой тени между грудями. Это длилось всего секунду, не больше. Но девушка поймала этот взгляд. Поймала и ощутила странный, колючий трепет. Не отводя глаз, Уэнсдей ответила своим низким, бархатным контральто, в котором не дрогнуло ни единой нотки:       — Мисс Синклер. Вы сияете сегодня с удвоенной силой. Видимо, вчерашний вечер задал нужный настрой. — Но Энид уже нащупала слабину в ее броне. Она сделала еще шаг, сократив дистанцию до интимной, и слегка наклонила голову, притворяясь шокированной. Ее голос стал тише, игривее, ядовитее.       — Мисс Аддамс, — Она качнула указательным пальцем, будто отчитывая шаловливого ребенка.       — Куда это Вы смотрите? Такое поведение не совсем... Профессионально. — Она ждала отпора. Ждала леденящей колкости. Но Аддамс лишь медленно перевела взгляд обратно на ее лицо. В глазах не было ни смущения, ни злости. Был лишь глубокий, бездонный лед и та непроницаемая маска, за которой никто не мог ничего разглядеть.       — Профессионализм, — Произнесла она с ледяной рассудительностью, — Заключается в том, чтобы замечать детали. А детали вашего сегодняшнего образа настойчиво требуют к себе внимания. — Она сделала микроскопическую паузу, давая словам обрести нужный вес.       — Я просто констатирую факт. Как и вчера. — И, кивнув с ледяной вежливостью, которая была острее любой грубости, она развернулась и пошла прочь, ее каблуки отстукивали по полу четкий, безжалостный ритм, оставляя Энид одну с колотящимся сердцем и странным чувством, что эта короткая стычка закончилась не в ее пользу. Она проиграла этот раунд, даже не поняв, как именно. Конференц-зал засиял холодным светом от огромной LED-панели, на которой были выведены цифры квартальной отчетности. Воздух был густым от смеси ароматов дорогого кофе, парфюма и легкого напряжения. Энид заняла свое привычное место сбоку от Мары. Пока Броуди зачитывала текущие показатели, Синклер почти не слушала. Ее все внимание было приковано к боссу: Уэнсдей сидела с идеально прямой спиной, пальцы постукивали по столу. Темное, строгое платье казалось пятном абсолютной, непроглядной серьезности в этом ярком помещении. Энид позволила себе маленькую игру. Она медленно, почти лениво провела кончиком пера вдоль своей обнаженной от пиджака руки, следя за лицом Уэнсдей краем глаза. Затем, якобы задумавшись, она слегка прикусила нижнюю губу и позволила взгляду томно скользнуть в сторону брюнетки, задерживаясь на ее руках, на линии губ, на темных глазах. Аддамс не моргнула. Она лишь перевела свой леденящий взгляд с Мары на Энид, поймала этот игривый взгляд, держала его ровно три секунды - ровно столько, чтобы блондинка почувствовала, как по коже бегут мурашки, - и так же спокойно вернулась к докладчице, сделав легкий кивок, будто сказав: "Я вижу тебя. И твои глупости". Игра не удалась. Энид почувствовала легкий укол досады, но тут речь Мары перешла к главному.       — И последнее, — Голос блондинки стал торжественнее. — Поступает предложение, которое мы не можем проигнорировать. Венеция. Фабрика "Карбоне". Старейший производитель бумаги премиум-класса. Они ищут партнера для эксклюзивного контракта на выпуск лимитированной коллекции журналов по искусству. Это именно та возможность, которую мы ждали. В зале пронесся вздох одобрения. Энид выпрямилась в кресле, ее азарт мгновенно переключился с флирта на дело.       — Но есть нюанс, — Продолжила блондинка. — Переговоры нужно вести лично. Их владелец, синьор Марчелло, старомоден. Он ценит личный контакт. Поэтому нам необходимо лететь. Послезавтра. Я уже наметила ключевых людей: я, Марк как арт-дизайнер, и, конечно, Вы, мисс Аддамс. Все взгляды устремились на Уэнсдей. Та медленно кивнула, ее лицо оставалось непроницаемым.       — Это логично. Готовьте брифинг. — Синклер почувствовала, как сердце упало. Она останется здесь. Без этого шанса. Без Венеции. Без...       — И я считаю, что мисс Синклер тоже должна лететь, — Четко добавила Мара. Все, включая саму Энид, повернулись к ней. — Она - главный редактор. Именно она будет курировать весь контент для этой серии. Ее понимание эстетики и связь с материалом критически важны для заключения договора. Без нее наша поездка теряет половину смысла. — Наступила тишина. Уэнсдей замерла. Ее пальцы остались сложенными домиком, но Энид, сидевшая напротив, увидела едва заметное движение - указательный палец слегка постучал по суставу большого. Она обдумывала. Взгляд ее был устремлен в пространство, но Энид знала - она все видит, все просчитывает. Казалось, тишина длилась вечность. Блондинка затаила дыхание, пытаясь не выдать лихорадочного ожидания, которое колотилось где-то под ребрами. Наконец Аддамс медленно перевела взгляд на нее. Он был тяжелым, оценивающим, лишенным всякого тепла. Казалось, она взвешивает все "за" и "против" прямо сейчас, глядя в голубые глаза.       — Согласна, — Произнесла она своим низким, бархатным голосом, в котором не дрогнуло ни единой нотки.       — Мисс Синклер — Ключевой элемент. Готовьте документы на четверых. Вылет послезавтра. — Внутри у Синклер взорвался фейерверк. Она едва сдержала восторженный возглас, позволив себе лишь широкую, сияющую улыбку, которую бросила Маре. Она поймала себя на том, что уже мысленно представляет каналы Венеции, запах морского воздуха, старинные палаццо...       — Идеально! — Обрадовалась Броуди. — Я беру на себя организацию: бронирую отель, билеты бизнес-классом, трансфер. Остановимся в "Гритти Палас", - это рядом с их офисом. Синьор Марчелло ценит роскошь и внимание к деталям. Пока Мара сыпала деталями - рейс, время вылета, программа встреч, - Энид ловила на себе взгляд брюнетки. И ее собственная радость вдруг наткнулась на ледяную стену. Уэнсдей не улыбалась. Она смотрела на блондинку с тем же безразличным, аналитическим выражением, но в глубине ее темных глаз, казалось, промелькнула тень. Легкая, почти неуловимая усталость. Мысленно она уже прокручивала эти дни: бесконечные переговоры, вечерние ужины, необходимость сохранять концентрацию. И эта девчонка... Эта яркая, шумная, эмоциональная Синклер со своей вызывающей улыбкой, слишком откровенными взглядами и постоянной потребностью быть в центре внимания. Она снова будет вертеться рядом, как навязчивая мушка, пытаться поймать ее взгляд, сказать что-то колкое и игривое, нарушая своей яркостью строго выстроенный мир. Она мысленно вздохнула. "Эта поездка обещает быть крайне утомительной. Эта девчонка снова не даст мне покоя". Она отвела взгляд, снова сосредоточившись на документах, отрезав голубоглазую от своего поля зрения, будто захлопнув дверь. Но осадок - предчувствие назойливого, но неизбежного присутствия - уже остался. Энид, все еще на взводе от новостей, почти подпрыгивала на каблуках, доставая телефон. Она одним движением пальца нашла нужный контакт и прижала аппарат к уху, отвернувшись к огромному панорамному окну.       — Эш! Ты не поверишь! — Ее голос звенел, переливаясь от восторга. — Мы летим в Венецию! Да-да, та самая фабрика "Карбоне"! Это же невероятно! — Она с жаром стала рассказывать девушке все детали: про синьора Марчелло, про эксклюзивный контракт, про отель "Гритти Палас". В ее речи звенела радость, неподдельный восторг, жесты были широкими и экспрессивными. Дверь конференц-зала открылась, и вышла Аддамс. Ее темная фигура замерла на мгновение, холодный взгляд скользнул по оживленной спине Энид. Она слышала обрывки радостной болтовни: "... Билеты уже бронируют... Послезавтра... Представь, Эш..." Уэнсдей не стала проходить мимо. Она отступила в тень колонны, сделав вид, что изучает что-то на планшете, и стала ждать. Ее лицо было каменной маской, но палец, листающий бесцельно документы на экране, выдавал легкое нетерпение. Энид, тем временем, закончила разговор страстным: — Обязательно! Привезу тебе море подарков! Целую! — И положила телефон в карман пиджака, обернувшись с сияющей улыбкой, которая мгновенно исчезла, столкнувшись с ледяным взглядом начальницы. Черноглазая отложила планшет и сделала два четких шага вперед. Ее глаза, темные и бездонные, медленно, с уничтожающей критичностью, прошлись по фигуре Синклер - от расстегнутого пиджака до расстегнутой на груди блузки.       — Мисс Синклер, — Тембр был тихим, металлическим и безжалостным.       — Ваш внешний вид. Застегните пуговицы. Это непрофессионально. В голове же у нее пронеслась совсем иная мысль. Вспышка: голое тело Энид в ее квартире, на кровати, в ванне, на столе. Влажная кожа, блестящая от воды, упругая грудь, колеблющаяся при каждом движении. Чертовски горячо. И дьявольски раздражающе. Энид фыркнула, хмыкнула с вызовом. Ее пальцы лениво потянулись к пуговицам блузки, но застегивать она не спешила.       — Мисс Аддамс, Вам нравится смотреть? — Она позволила себе ухмылку, играя с огнем. — Кстати, в Италию я, наверное, возьму Эшли. После переговоров. Чтобы было не так скучно. — Глаза Уэнсдей сузились на долю секунды. Казалось, воздух вокруг нее стал еще холоднее.       — Мне абсолютно все равно, берете Вы свою... Эшли, или весь Нью-Йорк, — Она произнесла это с ледяным безразличием, от которого кровь стыла в жилах.       — Главное, чтобы это не повлияло на работу. Ваши пуговицы. Не заставляйте повторяться. — Развернувшись на каблуках, она ушла ровной, неспешной походкой, ее строгое платье облегало бедра и идеальную линию спины. Энид проводила взглядом. Пальцы наконец застегнули одну пуговицу, потом другую, но взгляд был прикован к удаляющейся фигуре. Она смотрела, как те самые бедра плавно покачиваются при ходьбе, завораживая ее, вызывая знакомое предательское тепло внизу живота. Она с силой отвела глаза и прошептала себе под нос, внезапно похолодев от стыда:       — Черт. Прекрати. У тебя же есть Эшли. — Но мысленно она уже снова корила себя за этот непроизвольный, навязчивый интерес к девушке, которая явно презирала ее тип существования. Точеной, почти механической походкой Уэнсдей Аддамс прошла по длинному коридору к своему кабинету. Дверь из черного полированного дерева закрылась за ней с тихим, но весомым щелчком. Ее личное пространство было воплощением минимализма и строгости: стерильно чистые поверхности, ничего лишнего, только необходимые для работы технологии, выдержанные в монохроме. Она села в кожаное кресло, и ее пальцы с силой сжали подлокотники, костяшки побелели. В этот момент раздался легкий, почти невесомый стук. Без "войти" дверь открылась, и в кабинет бесшумно вошла Мара. Ее светлые волосы были собраны в безупречно гладкий пучок, а строгий костюм сидел на ней так, словно был второй кожей. Она была тенью Уэнсдей, ее продолжением, единственным человеком, кому та позволяла себе не носить маску абсолютного контроля.       — Переговоры завершены? — Спросила Мара, закрывая за собой дверь. Брюнетка не ответила сразу. Она откинулась на спинку кресла, и ее черные глаза, обычно такие невыразительные, метнули искру чистого, неконтролируемого раздражения.       — Синклер, — Выдохнула она, и эта фамилия прозвучала как ругательство. — Она была... Сексуальна. Нарочито. Вызывающе. Ее блузка расстегнута так, что был виден изгиб груди и тень между ними. Горячая. Вульгарно горячая. И знаешь, что эта маленькая стерва сказала мне? — Мара молча подошла к столу, ожидая продолжения. Ее лицо оставалось невозмутимым.       — Она собирается взять с собой в Венецию Эшли. — Голос Уэнсдей не повысился, но в нем зазвенела сталь, заточенная на остроту бритвы.       — Чтобы "не было скучно" после переговоров. Она превращает ключевую бизнес-поездку в свой личный дешевый роман. — Броуди внимательно посмотрела на подругу. Она видела не просто гнев начальницы на нерадивого сотрудника. Она видела нечто гораздо более глубокое и личное.       — Уэнсдей, — Она была спокойна и рациональна, как всегда. — Дыхание. Ее личная жизнь - это ее личный ад. Не позволяй вывести тебя из равновесия. Она делает это нарочно, провоцирует. Сосредоточься на работе. На "Карбоне". На контракте. Это то, что имеет значение. Все остальное - просто шум. — Аддамс закрыла глаза на секунду, вбирая этот холодный, логичный совет. Ее грудь медленно поднялась и опустилась. Когда она вновь открыла глаза, в них снова был лед, но уже не кипящий, а вечный.       — Ты права. Чертовски права, — Она кивнула и развернула монитор к себе. — Шум. Не более того. Энид буквально впорхнула в свою квартиру, скинула туфли и, не сдерживая улыбки, прокричала:       — Эш! Ты дома? — Из спальни вышла Эшли, улыбающаяся, в мягком домашнем халате. Ее темные волосы были собраны в небрежный хвостик.       — Конечно, дома. Что такое? Ты сияешь.       — Мы едем! — Энид подхватила ее за талию и закружила. — В Венецию! Я договорилась с боссом, все оплачено! Ты едешь со мной! — Эшли взвизгнула от восторга, ее лицо озарилось искренней радостью.       — Что? Серьезно? О боже, Энид! Это же потрясающе! Венеция! Как Аддамс согласилась на такое?... — Они прыгали по гостиной, смеясь, как два счастливых ребенка. Но в самый разгар веселья, обнимая Эшли, прижимаясь к ее мягкому, уютному телу, Энид вдруг замерла. Перед ее внутренним взором, четко и навязчиво, всплыл образ: Уэнсдей, уходящая от нее по коридору. Идеальная линия ее спины, узкая талия и то, что было ниже - две округлые, упругие полусферы, обтянутые темной тканью строгого платья. Они плавно, почти гипнотически колебались при каждом ее шаге. Безупречно, мощно, сексуально. Эта картинка была такой яркой, такой живой, что у Энид на мгновение перехватило дыхание. Она резко отстранилась, стараясь вернуться в момент, к Эшли, к ее теплой, понятной радости.       — Да. Сама не понимаю. Но это потрясающе, — Повторила она, уже не так уверенно. Вечером, они погрузились в некую пучину страсти: для Эшли это было страстно, нежно, полно любви. Она вся отдавалась ощущениям, впитывая каждое прикосновение Энид. Но Синклер была где-то далеко. Ее пальцы скользили по коже девушки, а в голове мелькали те самые кадры: холодный взгляд Уэнсдей, ее сжатые губы, ее... Задница. Блондинка закрывала глаза, стараясь углубиться в процесс, целовала Эшли, но образ начальницы не отпускал, вызывая странную смесь вины и возбуждения. Она закончила, прижавшись лицом к плечу Эшли, с чувством, что совершила какую-то мелкую, но значимую измену. Позже они начали собирать вещи. Энид с энтузиазмом набросилась на шкаф, пытаясь заглушить внутренний диссонанс действием.       — Так, Италия! Весна! — Объявила она, вытаскивая яркие платья, шелковые блузки, легкие брюки цвета увядшей розы. Они устроили настоящий парад мод прямо в спальне. Эшли, смеясь, примеряла широкополую соломенную шляпу, а Энид закидывала в чемодан изящные туфли на каблуке и ультрамодные солнцезащитные очки.       — Обязательно возьмем это бикини! — Энид показала крошечный кусочек бирюзовой ткани.       — Ты с ума сошла! Там же еще не сезон и на тебя будет смотреть вся Италия — Засмеялась Эшли.       — Ничего. Мы же будем в отеле "Гритти". У них там какой-то свой подогреваемый бассейн, я слышала. — Она складывала вещи аккуратными свертками, перекладывая их шелковой бумагой. Яркие цвета ее гардероба - алый, изумрудный, васильковый - выглядели вызывающе живыми на фоне сдержанного интерьера. Энид говорила без остановки: о гондолах, о музеях, о ресторанах, о том, как они будут пить просекко на площади Сан-Марко. Но даже в этой суматохе, даже глядя на счастливое лицо Эшли, она ловила себя на том, что мысленно представляет, как ее строгая, черно-белая начальница смотрит на этот хаос цвета и беззаботности. И представляет ее осуждающий, ледяной взгляд. И ту самую, идеальную, недоступную черту, скрывающуюся под строгим платьем. Вещи собраны. Две уставшие девушки валялись на кровати. Шатенка вырубилась по щелчку пальцев. Энид лазила в телефоне, мимолетно вспоминая образ уходящей Уэнсдей. Пальцы, ничего не соображающие, быстро нашли номер, набирая сообщение. Синклер на секунду забыла обо всем, погружаясь в импульсивное желание:

Энид: — Мисс Аддамс, у Вас все еще потрясающая задница.

Сообщение улетело быстрее, чем Энид поняла, что сделала. Она резко затаила дыхание, пытаясь стереть то, что было отправлено. Руки вспотели, а сердце забилось быстрее. Глаза шокированно приоткрылись от быстрого ответа абонента на том проводе:

***

Уэнсдей пила свой любимый эспрессо, листая новости в нелюбимом железном приборе, как увидела уведомление от незнакомого номера. Читая сообщение, в голову пришла отличная идея, как показалось ей на тот момент. — А что если? — Улыбка растянулась на смуглом, безжизненном лице.

Уэнсдей: — 501 LEAHY LN. Приезжай и отшлепай меня.

Не взирая на позднее время, план был идеален. Уэнсдей решила сыграть на чувствах Синклер, а после - разочаровать. Она быстро написала адрес с вызывающим текстом, ожидая ответа.

***

Лицо Синклер покрылось темным румянцем. Она вскочила с кровати, попутно натягивая юбку и накидывая топ. За секунду собравшись, она вызвала такси и уже через 47 минут стояла у порога дорогущей квартиры. Звонок. Дверь открылась. На пороге черная фигура с растрепанными волосами и чашкой в руке. Одета в длинную футболку и короткие шорты, едва выглядывающие из-под майки.       — Синклер? Что вы здесь делаете? Как узнали мой адрес? — Черные глаза сверлили запыхавшийся силуэт напротив.       — Я... Эм... Мисс Аддамс. Извините, но разве не Вы написали мне сообщение час назад? — Голубые глаза сузились, рассматривая черные бездны.       — О чем Вы? Последние два часа я работаю без перерыва. — Внутри демоны раздора во всю плясали незамысловатый танец, победно улыбаясь своему плану. Синклер застыла, в момент осознав, где она и что произошло.       — Я... Мгмм... Извините, я... Я пойду. Не хотела Вас тревожить. — Энид быстро развернулась, прокручивая в голове последний час своей жизни, совершенно не понимая, зачем она приехала к Уэнсдей и для чего отправила это сообщение. Когда Аддамс закрыла дверь, из нее вырвался громкий смешок, с сопровождающими мыслями: — Серьезно, Синклер? Приехала с другого конца города из-за смс? Piccolo idiota. Тебя так легко вывести из равновесия. — Щеки залились румянцем, настроение поднялось и девушка, будто порхая, погрузилась в работу, мимолетно радуясь своей провокацией.

***

      — Милая? Ты где была? Я проснулась, а тебя нет. — Два зеленых глаза осматривали блондинку немного щурясь.       — Я... Я ненадолго отъезжала по работе, это было срочно. — Синклер не была фанатом лжи, но сказать прямо, что совершил ее воспаленный мозг - она не могла.       — Ложись спать, любовь моя. — Она легла рядом, обнимая хрупкую фигуру, утыкаясь ей в шею. — Боже, Синклер, ты просто нереальная идиотка. — Последнее, что мелькнуло в уме девушки.

***

Крошечные черные часики на запястье Уэнсдей Аддамс тикали с безжалостной, механической точностью, отсчитывая секунды до начала утренней планерки. Солнце еще только пыталось пробиться сквозь свинцовые тучи над Нью-Йорком, но она уже была готова к бою. Стоя перед зеркалом в своей спальне с приглушенным светом, она оценивала свой образ последним, пронзительным взглядом. Мысль, острая и ядовитая, пронзила ее мозг, как игла: — Синклер, раз уж ты считаешь уместным являться на работу в полурастегнутой рубашке, демонстрируя всем эту жалкую попытку бунтарства, то как ты посмотришь на это? Поймешь ли ты наконец разницу между вульгарностью и истинной силой? — Ответом стал ее наряд. Ее оружие. Ее доспехи. Черная кожаная юбка-карандаш, столь узкая, что каждое движение отдавалось едва уловимым, сковывающим шепотом, облегала ее бедра и подчеркивала длину ног. Она была не просто облегающей; она была вторым слоем кожи, мрачным и соблазнительным. Сочеталась с ней рубашка из черного шифона с глубочайшим V-образным вырезом, который обнажал ключицы и намекал на сдержанную, смертоносную грацию. Рукава были длинными, чуть прикрывающими пальцы, что придавало образу таинственности. Ни капли кожи больше. Только намек. Искусство недосказанности, которое она отточила до совершенства. Туфли на шпильке, острые, как стилеты, завершали образ. Никаких украшений, кроме массивного серебряного кулона в виде скрипичного ключа на длинной цепи, холодно лежавшего на груди. Макияж - идеально подведенные смоляные глаза и ее фирменная алая помада, яркое пятно крови на монохромном полотне. Она выглядела так, будто сошла со страниц самого элегантного готического романа - леденяще красивой, отстраненной и невероятно, вызывающе сексуальной именно своей недоступностью. Планерка в конференц-зале протекала с тоскливой предсказуемостью. Отчеты о продажах, графики, обсуждение новых авторов. Уэнсдей сидела во главе стола, неподвижная, как изваяние, ее каменное лицо не выдавало ни единой мысли. Ее пальцы с идеальным маникюром цвета ночи медленно барабанили по полированной поверхности стола. Единственное, что нарушало монотонность, - это пустующее кресло напротив. Стул Энид Синклер. — Опоздание. Как вульгарно банально, — Пронеслось в голове Уэнсдей, и уголки губ дрогнули в едва заметной гримасе презрения. Но внутри что-то зашевелилось, темное и удовлетворенное. Игра начиналась. Ровно через час она поднялась с места, не дав сказать последнему выступающему и слова.       — На сегодня все, — Ее голос, низкий и безэмоциональный, разрезал воздух, как лезвие.       — Отчеты на мой стол до конца дня. — Не оглядываясь на сотрудников, она вышла в коридор и направилась в свой кабинет. Пространство было выдержано в ее стиле: много черного дерева, стеллажи с редкими коллекциями книг, ни единого лишнего предмета. Она села за массивный стол, взяла трубку внутреннего телефона и набрала номер своей подруги-ассистентки.       — Мара, — Произнесла она, едва та успела сказать "алло". — Как только мисс Синклер соизволит появиться на пороге издательства, немедленно отправь ее ко мне. Без задержек. — Положив трубку, она принялась просматривать бумаги, ее идеальные губы расплылись в предвкушающей улыбке. Энид Синклер влетела в роскошный холл "Raven Shadow Press" с вихрем сумок, растрепанных белых прядей и сбившимся дыханием. Она опоздала почти на полтора часа. Проклятый будильник, проклятый трафик, проклятое утро.       — Энид! — Голос Броуди, тихий и сдавленный, донесся с конца коридора. Девушка выглядела встревоженной. — Ты наконец...       — Знаю, знаю, я ужасно опоздала! — Защебетала блондинка, сгребая с себя бомбер. — У меня тут целая история с...       — Не сейчас, — Почти прошептала Мара, бросая нервный взгляд в сторону коридора, ведущего к кабинету начальства. — К Аддамс. Немедленно. Она ждет. С самого утра. — Ледяная струя пробежала по спине Энид. — Ко... Ко мне претензии? Из-за планерки? — Попыталась она улыбнуться, но улыбка вышла кривой и нервной.       — Не знаю. Но она сказала "без задержек". Беги, Энид. И да помогут тебе боги. — Сердце Синклер застучало чаще уже не от бега, а от нарастающей паники. Она быстро поправила свою разноцветную юбку и мятый пиджак, осознавая всю пропасть между своим видом и безупречным, строгим стилем издательства. Она двинулась по длинному, темному коридору к той самой двери из черного дерева с лаконичной табличкой: "Уэнсдей Аддамс. Главный редактор". Собрав всю свою храбрость, она постучала.       — Войдите, — Прозвучал из-за двери тот самый голос. Низкий, ровный, лишенный всяких интонаций. Голос, который она когда-то знала лучше любого другого и который теперь заставлял ее внутренне содрогаться. Энид толкнула тяжелую дверь и переступила порог. И замерла. Буквально. Воздух ушел из ее легких, а ноги будто приросли к порогу дорогого персидского ковра. Кабинет был погружен в полумрак, свет падал только от настольной лампы, выхватывая из темноты фигуру за столом. Уэнсдей не смотрела на нее, она была погружена в чтение какого-то манускрипта, ее профиль был резким и невозмутимым под светом абажура. Но Энид не видела ни манускрипта, ни кабинета. Она видела только ее. Черная юбка, облегающая каждую линию ее бедер, каждый изгиб. Шифоновая блуза, сквозь которую угадывались контуры ее тела, а глубокий вырез манил взгляд в запретную область. Длинные рукава, прикрывающие изящные запястья. И эти туфли... Боги, эти туфли. Она никогда, никогда не видела Уэнсдей такой. Их "отношения" были порывистыми, страстными, но однозначно готичными и закрытыми. Уэнсдей носила водолазки, строгие платья с высоким воротником, корсеты. Это... Это было иное. Это был взрослый, уверенный в себе, смертоносный и невероятно сексуальный зверь, затаившийся в тени своего же логова. Блондинка почувствовала, как по ее коже пробежали мурашки. Теплая волна прилива ударила в лицо, а затем разлилась жаром по всему телу, сконцентрировавшись низом живота. У нее пересохло во рту, а горло сжалось так, что стало трудно дышать. Она услышала собственное сердцебиение - громкое, навязчивое, предательское. Руки задрожали, и она судорожно сжала пальцы, стараясь взять себя в руки. — Она всегда была красивой. Но это... Это нечто иное. Это... Сводящее с ума. Почему? Почему сегодня? Для кого это? Не для меня. Точно не для меня. — Аддамс медленно подняла глаза. Ее взгляд, темный и бездонный, как провал в космос, упал на Энид, и в нем не было ни капли удивления или интереса. Только холодная констатация факта.       — Три минуты назад уборщица уже должна была вынести мусор после планерки, — Тон был тихим, но каждое слово било с невероятной силой. — Но вы, мисс Синклер, видимо, решили, что график - понятие растяжимое. Как и ваше трудовое соглашение. — Синклер попыталась что-то сказать, издать хоть какой-то звук. Но голос не слушался. Губы лишь беззвучно зашевелились, в то время как взгляд, против ее воли, скользил по силуэту Уэнсдей, задерживаясь на изгибе груди под тонким шифоном, на узкой полоске обнаженной кожи между юбкой и блузкой, на острых носках туфель. Она ловила каждую деталь, и каждая деталь заставляла ее трястись сильнее. Уэнсдей заметила это. Конечно, заметила. Ее алые губы тронула едва заметная, торжествующая ухмылка.       — Я что-то не так рассчитала с освещением? Или на мне есть пятно, которое требует столь пристального, я бы сказала, гипнотического изучения вместо того, чтобы слушать замечания по поводу вашей дисциплины? — Девушка резко покраснела до корней волос и, наконец, опустила глаза, уставившись на свои разноцветные скейтерские кеды. Стыд и возбуждение вели в ней яростную войну.       — Извините, мисс Аддамс, – выдавила она. — Такси...       — Удивительно, — Перебила ее Уэнсдей, откинувшись на спинку своего кресла. Оно тихо заскрипело.       — Весь Нью-Йорк смог добраться до своих рабочих мест. Весь Манхэттен. Но только не Вы. Это какая-то форма магии, не иначе. Или избранности. — Она провела пальцем по поверхности стола, следя за тем, как голубоглазая съеживается под ее словами.       — Ваша способность повсеместно создавать хаос и нарушать порядок действительно впечатляет. Это дар. Правда, абсолютно бесполезный в издательском деле. — Брюнетка помолчала, давая своим словам просочиться в сознание, смешаться с тем смущением и тем вожделением, которые она читала в ней как открытую книгу.       — Впрочем, возможно, я зря трачу время на упреки. Надеюсь, завтра опозданий на рейс самолета не будет. — Она встала. Медленно, грациозно, как пантера. И двинулась к Энид. Ее каблуки мерно стучали по паркету, и каждый удар отдавался в висках учащенным пульсом. Аддамс остановилась в шаге от нее, так близко, что блондинка почувствовала легкий аромат ее духов - ноты ночного жасмина, кожи и чего-то холодного, металлического.       — Самолет улетит ровно в семь тридцать, мисс Синклер, — Прошептала она, и ее голос теперь звучал тихо, но с железной, не терпящей возражений интонацией. Она наклонилась чуть ближе, дыхание коснулось щеки Энид.       — Не опоздайте. Ни на секунду. Потому что если Вы не будете на том трапе ровно в семь двадцать девять, он закроется. И самолет улетит без Вас. — Она сделала паузу, давая словам достичь цели. — Вы останетесь здесь. С вашим хаосом, вашими опозданиями и вашими несчастными рукописями. Понятно? — Синклер могла только кивнуть, завороженная ее близостью, ее видом, ее голосом. Ее все еще трясло от переизбытка эмоций. Уэнсдей выпрямилась, лицо снова стало непроницаемой маской.       — Прекрасно. Теперь можете идти. И попытайтесь провести остаток дня в соответствии с расписанием. Постарайтесь не разочаровать меня снова. — Энид, не помня себя, развернулась и почти выбежала из кабинета, сердце бешено колотилось где-то в горле. Она прислонилась к холодной стене в коридоре, пытаясь перевести дух. Перед глазами все стоял тот образ: Уэнсдей, залитая светом лампы, сексуальная и властная. И осознание того, что завтра они летят вместе. В Венецию. А внутри кабинета брюнетка снова села за свой стол. Ее пальцы потянулись к перу, но она задержала взгляд на той точке, где только что стояла запыхавшаяся, дрожащая Энид. Уголки ее губ снова дрогнули. Игра только начиналась. И она знала, что ее ход был безупречен. Частный терминал аэропорта был стерильным царством тишины и глянца. Воздух пах деньгами, холодным мрамором и слабым ароматом дорогого кофе. Уэнсдей Аддамс стояла у гигантского панорамного окна, за которым на летном поле замер частный реактивный самолет, похожий на изящного стального ястреба. Она была облачена в свой доспех - идеально скроенный черный костюм с узкими брюками и облегающим пиджаком, под которым виднелась рубашка цвета воронова крыла. Ее взгляд, холодный и безразличный, скользил по взлетной полосе, но на самом деле она вела внутренний отсчет. Ровно в 7:20 к ней подошла Мара. Ее ассистентка была воплощением деловой эффективности в строгом платье-футляре и с планшетом в руках.       — Уэнси, все готово к вылету, —Улыбаясь сообщила Мара. — Экипаж предупрежден. Багаж погружен. И я забронировала номера в Гритти Палас. Как ты и просила. Отдельные одноместные номера для каждого. Твой люкс с видом на Гранд-канал, как всегда. — Аддамс лишь кивнула, не отводя взгляда от окна. Где-то за спиной переминался с ноги на ногу Марк, нервно поглядывая на часы. Он пытался шутить про венецианских гондольеров, но шутки повисали в воздухе, натыкаясь на ледяную стену молчания босса. Тикали последние минуты. 7:25. 7:26. Марк прочистил горло.       — Надеюсь, мисс Синклер не заблудилась в терминале, — Слабо улыбнулся он. Девушка медленно обернулась. Ее взгляд был тяжелым и невеселым.       — Если она заблудится в пространстве из трех залов, то наши переговоры с Синьором Марчелло ей явно не по плечу, — Тон был ровным, но каждое слово резало, как скальпель. 7:28. По лицам Мары и Марка было видно, что они мысленно уже прощались с Энид и готовились к сцене гнева начальницы. И тут, словно разрядив электрическую атмосферу, в зал ворвался вихрь. Запыхавшаяся, раскрасневшаяся Энид, с огромной разрисованной рюкзаковой сумкой через плечо и в кроссовках, которые категорически не сочетались с деловым видом остальных.       — Я здесь! — Выдохнула она, останавливаясь перед ними и пытаясь поймать дыхание. — Я успела. — Мара и Марк синхронно перевели взгляд на Уэнсдей, ожидая взрыва. Но его не последовало. Брюнетка лишь медленно, с преувеличенной театральностью, свела взгляд с циферблата своих часов на Энид.       — Поздравляю, мисс Синклер, — Произнесла она без единой нотки поздравления в голосе. — Вы не опоздали. Вы успели. Создается впечатление, что для вас это высшая форма достижения. Аплодирую стоя. Мыслимо. — Энид сглотнула, смущенно опустив глаза под тяжестью трех пар взглядов - раздраженного, сочувствующего и пронзительно-холодного.       — Простите, мы с Эшли... – Начала она, но Уэнсдей ее снова перебила.       — Не важно. Мара, просветите мисс Синклер насчет ее условий проживания. Чтобы не заблудилась по пути от лифта к номеру. — Сама же развернулась и изящным движением руки показала всем следовать за собой к выходу на поле. Мара, понизив голос до шепота, быстренько протараторила Энид:       — Гритти Палас. Один из лучших в Венеции. Тебе забронирован отдельный одноместный номер на третьем этаже. Ключ и все данные у меня, получишь в отеле. — Синклер кивнула, все еще не в силах оторвать взгляд от спины Аддамс, которая грациозной, уверенной походкой шла к трапу самолета. Внутри царила роскошная, минималистичная тишина. Кожаные кресла, полированный металл, приглушенное освещение. Экипаж встретил их почтительным поклоном. Марк тут же устроился у окна и начал листать презентацию. Мара заняла место рядом с ним, доставая планшет. Энид замерла в нерешительности. Свободными оставались два кресла - одно рядом с Марой, и другое, у другого иллюминатора, рядом с Уэнсдей. Та уже заняла свое место, откинула спинку, и с холодным безразличием смотрела в окно, будто ожидая, что самолет взлетит уже сию секунду только по силе ее воли. Судьба, злая шутка или чей-то тонкий расчет - но свободное кресло было именно рядом с ней. Сердце Энид заколотилось. Она медленно, как приговоренная к казни, подошла и опустилась на мягкую кожу. От Уэнсдей исходил легкий, едва уловимый холодок и тот самый знакомый, сводящий с ума аромат - мята, дерево и кофе.       — Пристегнитесь, мисс Синклер, — Не глядя на нее, произнесла брюнетка. — Попытка взлететь без ремня безопасности будет выглядеть еще более комично, чем Ваш сегодняшний забег по терминалу. — Энид молча, с дрожащими пальцами, защелкнула ремень. Самолет тронулся, мягко покатился по полосе, а затем мощный гул двигателей вдавил ее в кресло. Она закрыла глаза, стараясь совладать с паникой, возбуждением и головокружением от близости Уэнсдей. Усталость, нервное напряжение и монотонный гул сделали свое дело. Несмотря на дискомфорт и адреналин, Энид почувствовала, как ее сознание начинает уплывать. Ритмичная вибрация, теплый воздух салона и непроходящее, сладкое напряжение постепенно сомкнули ее веки. Она провалилась в сон. И он был пылающим. Ей снилось, что они не в самолете, а в одной из бесчисленных комнат венецианского палаццо. Комнате с темными шторами и огромной кроватью под балдахином. И Уэнсдей была там. Но не та Уэнсдей, что сидела рядом - в строгом костюме и с холодным взглядом. А та, что являлась ей в самых потаенных фантазиях. Во сне девушка была в своем кабинете, в той самой юбке-карандаш и шифоновой блузке. Только теперь блузка была расстегнута, обнажая бледную, идеальную кожу, а юбка задралась выше бедер. Она подошла к Энид, которая сидела, прикованная к месту, и ее пальцы, холодные и уверенные, скользнули по шее, заставив ее содрогнуться.       — Ты так дрожишь, Энид, — Прошептал во сне голос Уэнсдей, но он был не ледяным, а густым, как мед, и обжигающим, как спирт. — Ты всегда так дрожишь, когда я рядом? Это от страха? Или от предвкушения? — Ее пальцы спустились ниже, разжали пуговицы на разноцветном пиджаке, коснулись оголенной кожи живота. Энид застонала во сне, тихо, беспомощно, ее тело выгнулось навстречу прикосновениям.       — Ты хочешь этого? – Продолжал нашептывать сонный образ Аддамс, ее губы приблизились к уху, дыхание обжигало. — Ты хочешь, чтобы я прикоснулась к тебе? Здесь? Или... Здесь? Ее рука скользнула под юбку Синклер, и та издала еще один стон, громче, отчаяннее, полный невыносимого желания. Ее бедра сами двигались навстречу этим холодным, мастерским пальцам.       — Уэнсдей... — Выдохнула она во сне, собственный голос показался ей чужим, хриплым и полным страсти.       — Уилла, пожалуйста... — Реальность и сон начали смешиваться. Ее физическое тело в кресле самолета отозвалось на сновидение. Она тихо, но вполне слышимо застонала сквозь сон. Ее пальцы сжали подлокотники кресла. Губы шептали, бормотали неразборчиво, но среди этого бормотания четко и ясно проскальзывало имя.       — Уэнсдей... Да... Мххм... — Рядом раздался резкий, металлический щелчок. Это Уэнсдей отстегнула свой ремень безопасности. Энид не проснулась сразу. Она продолжала метаться во сне, ее сновидение достигло апогея: пальцы Уэнсдей владели ею с жестокой, беспощадной точностью, доводя до края, до исступления. Она снова застонала, громче, и ее бедра совершили легкий, предательский толчок вперед на мягком кожаном сиденье. И тут ледяное прикосновение обожгло запястье. Энид резко открыла глаза. Ее вырвало из объятий горячего сна в холодную реальность салона частного самолета. И первое, что она увидела, было лицо Уэнсдей Аддамс, склонившееся над ней. Их лица были так близко, что она могла почувствовать на своей коже ее дыхание. Но выражение на этом лице не было ни страстным, ни нежным. Оно было исполнено леденящего, ядовитого презрения и бесконечного удовольствия от пойманного момента.       — Мисс Синклер, — Произнесла она тихим, шипящим, как лезвие по шелку, голосом, который был слышен только ей. Ее пальцы все еще сжимали запястье, холодные, как сталь.       — У меня складывается впечатление, что вам снится крайне неподходящий для рабочей поездки сон. — Энид попыталась отшатнуться, но ее рука была в плену. Она вся горела, щеки пылали румянцем стыда. Девушка чувствовала, как влага предательски выступила между ее бедер, пропитав тонкую ткань трусиков. Она пыталась отдышаться, но воздух словно застрял в горле.       — Мне... Мне просто... — Начала она заплетающимся языком.       — Вам просто снится, что Вы занимаетесь сексом со мной. — Закончила за нее Уэнсдей, ее черные глаза сверлили блондинку, не оставляя ни шанса на отговорку.       — Довольно откровенно, я бы сказала. Со стонами. И с моим именем на устах. Это интересно. — Она отпустила запястье, и Синклер инстинктивно прижала руку к груди, как ужаленная.       — Я... Это не... — Голубоглазая была на грани истерики. Она мельком посмотрела на Мару и Марка, но те, к счастью, были поглощены кто презентацией, кто видом из окна, делая вид, что ничего не слышат, хотя напряжение в салоне стало осязаемым. Уэнсдей вновь откинулась на свое кресло, движения были медленными и полными насмешливой грации.       — Мне казалось, у Вас есть девушка. Эшли, кажется? Милая особа. С глупым выражением лица, как и у Вас. Прелестная парочка. — Она сделала паузу, давая утонуть в пучине собственного унижения.       — Так почему же Вам снится именно моя персона? Неужели Ваша милая Эшли не справляется со своими обязанностями? Или ее прикосновения не дотягивают до... Моих? — Она произнесла последнюю фразу с такой язвительной интонацией, что Энид вздрогнула всем телом. Дрожь, которую она пыталась подавить, прокатилась по ней новой волной. Она сжалась в кресле, стараясь стать меньше, незаметнее, но Уэнсдей видела все. Видела, как дрожат руки, как учащенно бьется пульс на шее, как грудь тяжело вздымается под цветной блузкой. Аддамс наблюдала за этой дрожью, за этим смущением, за этим вспыхнувшим и не угасающим страхом и желанием. И в глазах вспыхнул новый огонек - не просто насмешки, а нечто более опасное, более хищное. Она решила подлить масла в огонь. Распалить ее еще больше. Медленно, почти лениво, протянула руку. Но не к Энид. К своему собственному подлокотнику. Пальцы с идеально острым маникюром цвета оксидированного серебра легли на регулятор кресла. И она наклонила спинку еще дальше назад, в положение полной релаксации, томно потянувшись. Это движение было на удивление сладострастным. Оно вытянуло линию ее тела, подчеркнуло изгиб бедер, обтянутых тканью брюк, на мгновение обрисовало упругий контур груди под пиджаком. Затем она повернула голову в сторону Энид. Ее взгляд упал на дрожащие руки, на пересохшие губы.       — Успокойтесь, мисс Синклер, — Прошептала она так, что ее слова были похожи на ласку и на удар одновременно. — Это всего лишь сон. Реальность... Она куда прозаичнее. В реальности Вы летите в Венецию, чтобы работать. А я - Ваш начальник. И единственное, что должно вас интересовать в моем лице, - это то, подпишу ли я Ваш следующий контракт или ваше расчетное письмо. Все остальное... — Она обвела Энид медленным, унизительным взглядом с ног до головы, — ... Является плодом вашей нездоровой фантазии. Постарайтесь держать ее при себе. Или, по крайней мере, тише. Вы мешаете полету. — Она отвернулась, снова уставившись в иллюминатор, демонстративно закончив разговор. Но ее поза - расслабленная, почти вальяжная - и едва уловимая улыбка, затаившаяся в уголках ее губ, говорили о другом. Они говорили о том, что игра только продолжалась. И что следующий ход будет за ней. А Синклер сидела, вжавшись в кресло, вся еще трясясь от пережитого унижения, стыда и невыносимого, животного возбуждения. Между ее бедер все еще пульсировало, напоминая о сне. О том, как пальцы Уэнсдей... Она сжала кулаки, пытаясь взять себя в руки, но это было бесполезно. Образ брюнеткм - и во сне, и наяву - стоял перед ней, жгучий и недостижимый. И она понимала, что этот полет станет для нее самым долгим и самым сладостно-мучительным в ее жизни. Стыд пылал на щеках Энид жгучим румянцем, смешиваясь с ледяным ужасом от того, что ее поймали. Но под этим стыдом, глубже, в самой сердцевине ее существа, клокотало нечто иное - порочное, возбужденное, почти ликующее. — Она слышала. Слышала мои стоны. Слышала, как я называла ее имя. — Мысли путались, пытаясь найти точку опоры. Она попыталась думать об Эшли. О своей милой, веселой девушке с каштановыми волосами и смехом, как колокольчики. Эшли, которая целовала с нежностью, любила с легкостью, засыпала рядом, обнявшись, после просмотра глупых сериалов. Они были хорошей парой. Милой. Удобной. Но в тот момент, глядя на профиль Уэнсдей - острый, холодный, отточенный, как лезвие бритвы, - Энид с мучительной ясностью осознала: между ней и шатенкой никогда не было и не будет этого. Этой токсичной, опасной химии, что превращает кровь в ртуть, а кожу в чувствительный радар, улавливающий каждое движение объекта желания. Не было этого всепоглощающего напряжения, этой игры на грани унижения и экстаза. С Эшли было безопасно. С Уэнсдей - словно идешь по острию ножа, и каждый шаг обещает либо смерть, либо невыносимое наслаждение. И от этого осознания ее возбуждение, уже и так зашкаливающее, вспыхнуло с новой силой. Она ерзала на кресле, пытаясь найти положение, в котором влажная ткань трусиков не будет так навязчиво тереться о ее распухший, чувствительный клитор. Но каждое движение лишь усиливало трение, заставляя тихо постанывать и сжимать бедра. Она была вся мокрая, ее возбуждение было таким явным и сильным, что, казалось, должно было проступить сквозь кожу сиденья. Именно это осознание - полная, предательская влажность - и натолкнуло ее на безумную, отчаянную мысль. Игру. Ответную игру. Она не может просто сидеть и краснеть. Нет. Она должна сделать ход. Смертельно опасный, самоубийственный, но ход. Сердце колотилось где-то в горле. Она сделала глубокий вдох, собираясь с духом, и повернулась к Уэнсдей.       — Мисс Аддамс? — Голос прозвучал хрипло, чуть дрожа, но она заставила его быть тверже. Уэнсдей медленно, с преувеличенным нежеланием, отвела взгляд от иллюминатора. Ее брови чуть приподнялись в немом вопросе. Ну что еще?       — Мне неудобно, — Выдохнула Энид, делая вид, что пытается устроиться в кресле. Она слегка раздвинула бедра, едва заметное движение, но рассчитанное именно на эту девушку.       — Не могу найти удобное положение. Может, Вы... Поможете? Подскажете? Вы всегда знаете, как найти лучший выход. — Глаза Аддамс сузились. В них мелькнула тень любопытства, смешанного с предвкушением. Она уловила вызов. Игривый, рискованный тон. Она сделала паузу, наслаждаясь моментом, затем ее губы тронула едва заметная, хищная улыбка.       — Помочь? — Повторила она, растягивая слово. — И в чем именно заключается ваша проблема, мисс Синклер? Вам нужно подложить подушку? Или, может быть, вам нужно другое положение? — Это была ловушка. И Синклер бросилась в нее с готовностью самоубийцы.       — Вот именно, — Прошептала она, ее рука, дрожащая, но решительная, двинулась вперед. Она не стала ждать разрешения. Она просто взяла руку Уэнсдей - ту самую, что только что сжимала ее запястье, - холодную, с идеальным маникюром. И повела ее. Брюнетка не сопротивлялась. Она наблюдала с ледяным, заинтересованным любопытством, позволяя блондинке распоряжаться своей рукой, как марионеткой. Синклер провела ее пальцами по своему бедру, чувствуя, как под тонкой тканью юбки ее кожа горит. А затем, задерживая дыхание, она прижала ладонь и длинные, холодные пальцы Уэнсдей прямо к самому интимному месту. К тому месту, где ткань была горячей, прилипшей и влажной от возбуждения. Контакт был электрическим. Энид ахнула, ее глаза закатились от неожиданности и наслаждения. Она почувствовала, как пальцы Аддамс на мгновение непроизвольно сжались, ощущая через ткань всю ее готовность, всю ее мокрую, горячую податливость.       — Да... — Выдохнула девушка, ее голос был низким, хриплым, полным неподдельной страсти. Она слабо поводила бедрами, усиливая давление.       — Вот так. Теперь... Теперь удобнее. — Она не отпускала руку черноволосой. Вместо этого она своей дрожащей рукой снова изменила ее положение, сдвинула пальцы чуть выше, чтобы кончики ногтей оказались точно там, где пульсировал клитор, даже через одежду.       — Вот, — Повторила она, почти теряя сознание от собственной наглости и от этого пыточного удовольствия. — Теперь точно удобнее. — И тогда Уэнсдей вырвала свою руку. Резко, будто обожглась. Ее лицо не выражало ни смущения, ни гнева. На нем читалось лишь леденящее, аналитическое презрение, смешанное с нескрываемым удовольствием. Она медленно, с демонстративной брезгливостью, вытерла пальцы о салфетку, что лежала на ее подлокотнике.       — У Вас есть девушка, мисс Синклер, — Произнесла она тихо, но так, что каждое слово впивалось в Энид, как игла. — Милая девочка с каштановыми волосами. Эшли. Она ведь ждет Вас дома? Целует ваши фотографии перед сном? — Она сделала паузу, давая яду просочиться в душу. — Всем Синклер свойственно изменять своим милым половинкам? Или это привилегия исключительно для Вас? — Последняя фраза прозвучала как пощечина. Четыре года назад. Пьяная связь на вечеринке. Та, о которой они говорили бесконечное количество раз. Та, которую Энид пыталась забыть, зарывшись в объятия других девушек, в том числе и Эшли. Энид замерла. Возбуждение внутри нее не утихло, но теперь оно было приправлено горьким вкусом вины и стыда. Она смотрела на Уэнсдей, на ее насмешливый, все понимающий взгляд.       — Я не изменяла, — Выдохнула она. Это была правда. Технически. Если не считать затуманенный разум от напитка Кайлы.       — О, нет? — Уэнсдей мягко покачала головой, ее губы изогнулись в жестокой усмешке. — А что же это тогда было? Просто... Поиск удобного положения? — Она посмотрела на свою руку, которую только что вытерла, затем снова на Энид. Ее взгляд скользнул вниз, к все еще влажной от возбуждения юбке, и снова встретился с глазами.       — Похоже, Вы нашли его. Поздравляю. Надеюсь, оно того стоило. — Она отвернулась, закончив разговор, но напряжение в салоне достигло точки кипения. Воздух был густым и сладким от невысказанных желаний, от горьких упреков и от невероятной, невыносимой сексуальной игры, которая только что состоялась между ними. Внутри Уэнсдей Аддамс бушевала тихая, идеально контролируемая буря. Когда горячие, дрожащие пальцы Энид прижали ее руку к тому самому месту, к источнику этого влажного, предательского тепла, сквозь ткань белья, у нее в висках застучала кровь. Громко, навязчиво, примитивно. В ее сознании, обычно кристально ясном и упорядоченном, молнией пронеслись образы: как она резко наклоняется, прижимает наглую девчонку к креслу, залезает ей в эту дурацкую разноцветную юбку, рвет тонкую ткань трусиков и входит прямо здесь, под мерный гул двигателей, заглушая стоны своим ртом. Она почти физически ощутила, как влага Энид обжигает ее пальцы, как тело сомкнется вокруг нее в спазме, как по спине побегут мурашки от ее прикосновений. Она сдержалась. С усилием, которое стоило ей немалой внутренней работы. Она отдернула руку, будто обожглась о грех, и вытерла пальцы с демонстративным презрением, которое лишь отчасти было наигранным. Настоящее презрение было к себе самой - за ту мгновенную, животную слабость. За то, что эта глупая, эмоциональная девочка все еще могла так легко раскачать ее до основания. И тогда Энид, вся пунцовая от стыда, но все еще пьяная от собственной наглости, попыталась все испортить еще больше. Она заговорила о прошлом. О Кайле. О том, что пора забыть.       — Забыть? — Мысленно усмехнулась Уэнсдей. — Как можно забыть вкус предательства? Он, как изысканный яд, с возрастом становится только насыщеннее. — Она не ответила. Вместо этого, резко расстегнула ремень безопасности. Ей нужно было пространство. Дистанция. Холодный воздух туалетной кабинки, чтобы прийти в себя. Она встала, и делая это, намеренно, грубо задела коленом бедро Энид. Она почувствовала, как та вздрогнула и прикусила губу, подавив стон. Это было мелко, по-детски, но черт возьми, приятно. Уходя, она бросила последнюю фразу, утыканную шипами, и направилась прочь, чувствуя на спине жгучий, полный ненависти и желания взгляд Энид Синклер. Она не пошла в туалет. Она прошла немного по проходу, сделала вид, что поправляет сумку на полке, и замерла в тени у служебной двери, откуда ей был прекрасно виден их ряд. Она знала. Она знала, что произойдет. Энид никогда не умела контролировать свою ненасытную чувственность. И она не ошиблась. Сначала Энид просто сидела, тяжело дыша, сжав кулаки. Затем ее рука, все еще дрожащая, неуверенно опустилась на подлокотник. Пальцы скользнули вниз, к поясу юбки. Неловкое движение, быстрый взгляд по сторонам - Марк и Мара спали. И тогда ладонь прижалась к тому месту, куда всего минуту назад была прижата рука брюнетки. Аддамс наблюдала, не дыша. Ее собственная кровь стучала теперь где-то в горле, густая и медленная. Блондинка откинула голову на подголовник, глаза закрылись. Ее пальцы двигались под тканью, сначала робко, затем все увереннее, ритмично нажимая, вдавливая ткань в распухшую, мокрую плоть. Она кусала губу, чтобы не стонать, но тихие, прерывишие всхлипы все равно вырывались наружу. Ее бедра слабо подрагивали, повинуясь движениям руки. Она была отвратительна в своей слабости. И прекрасна. Абсолютно беззащитная и вся отданная на растерзание собственному пороку. Уэнсдей выждала. Она дождалась того момента, когда дыхание стало совсем частым и поверхностным, когда ее шея выгнулась, а пальцы замерли в одном точке, готовые подтолкнуть к краю. И тогда она сделала шаг из тени. Она подошла совершенно бесшумно встала рядом с креслом, скрестив руки на груди. Она смотрела на Энид, на ее запрокинутое лицо, на полуприоткрытый рот, на дрожащие веки. На руку, судорожно застывшую в самом пиковом моменте.       — Ну что же, мисс Синклер, кажется, Вы снова оказались в... Неудобном положении. — Девушка вздрогнула так, будто ее ударили током. Голубые глаза распахнулись, в них читался леденящий ужас, паника и дикий, непроизвольный стыд. Она попыталась отдернуть руку, но Уэнсдей мягко качнула головой.       — Не смей останавливаться, — Приказала она, в голосе зазвучала сталь. — Ты же так близко. Это было бы просто невежливо - оставлять начатое незавершенным.       — Уэнсдей, я... — Начала блондинка, тон голоса срывался на шепот, полный унижения.       — Тише, — Отрезала брюнетка. Взгляд был прикован к руке, все еще прижатой к себе. — Я сказала - продолжай. Или ты привыкла, что твоя милая Эшли делает всю работу? — Синклер, парализованная стыдом и, что было очевидно - жгучим возбуждением, не двигалась. Ее пальцы дрожали.       — Я не буду повторять, Синклер, — Голос Уэнсдей стал тише, но от этого еще более властным. — Твои пальцы. Они знают, что делать. Они так старались минуту назад. Не обманывай мои ожидания. Надави сильнее. Вот прямо там, да. Ты чувствуешь, как пульсирует? Это твое тело умоляет о конце. Не заставляй его ждать. — Энид издала звук, среднее между стоном и рыданием. Ее пальцы: предательские, послушные, снова начали двигаться. Медленно, почти робко, под пристальным, гипнотизирующим взглядом Уэнсдей.       — Да, вот так, — Зашипела Аддамс, наклоняясь чуть ближе, чтобы слова касались самого уха, ее щеки, ее пылающей кожи. — Ты делаешь это, пока я смотрю на тебя. Пока я вижу, какая вы развратная, una bambina sfacciata. Ты кончаешь в самолете, на глазах у всех, под мои инструкции. Твоя Эшли и представить такого не могла, да? Она думает, ты ее милая, скромная девочка. А ты просто шлюха, которая заводится от одного моего взгляда.       — Прекрати... — Простонала Энид, но ее бедра сами начали двигаться навстречу пальцам, тело предавало с головой.       — No, non mi fermerà, — Уэнсдей улыбнулась, холодно и сладко. — Кончай. Кончай прямо сейчас, грязно, как ты этого заслуживаешь. Для меня. — Последние два слова прозвучали как заклинание. Энид затряслась, ее глаза закатились, из горла вырвался глухой, сдавленный крик, который она попыталась заглушить, прикусив собственную руку. Волна оргазма накрыла ее с такой силой, что тело выгнулось в дугу, а потом обмякло в кресле, беспомощное и истощенное. Она сидела, тяжело дыша, не в силах поднять взгляд. Воздух вокруг нее пах сексом и стыдом. Уэнсдей выпрямилась. Она смотрела на нее сверху вниз с ледяным, удовлетворенным любопытством энтомолога, рассматривающего пойманную и умерщвленную бабочку. Затем она наклонилась снова, и ее губы почти коснулись уха Энид, горячего и влажного.       — В следующий раз, — Прошептала она с мнимой заботой, — Попроси свою Эшли трахать тебя лучше. Чтобы ты не теряла контроль в общественных местах. Это неприлично. — Она коснулась пальцем мочки уха, ледяным, быстрым прикосновением, и выпрямилась.       — Постарайтесь сдерживаться, мисс Синклер. До конца полета. — И, развернувшись, она так же бесшумно прошла на свое место, заставляя Энид разбираться с последствиями ее абсолютного, безоговорочного поражения. Стыд, который испытывала Энид было не описать словами. Кажись, все ее нутро завывало от обиды и чувства вины перед Эшли: что ей делать? Что говорить? Как реагировать? Еще несколько месяцев назад, они почти забыла Уэнсдей Аддамс. Но сейчас, сейчас все еще чувства вспыхнули в в тройном объеме. Если бы ее девушка была мисс мира, она все равно предпочла бы ей - Уэнсдей Аддамс: самую горячую девушку в мире. Периферийным зрением Энид ловила каждый миг, каждый микроскопический сдвиг в позе Уэнсдей. Она видела, как та сидит, выпрямившись, как статуя, уставившись в иллюминатор, но вся ее сущность была напряжена до предела, сконцентрирована на одном - не выдать себя. Воздух между ними гудел от невысказанного напряжения, тяжелый и сладкий, как испарения от яда.       — Я правда не могу поверить, что тебе абсолютно плевать, — Выдохнула она, и голос был низким, хриплым, полным наглого вызова. Она повернулась к Уэнсдей всем телом, вторгаясь в ее личное пространство, заполняя его своим теплом и ароматом дикой розы. Уэнсдей даже не дрогнула, но Энид увидела, как напряглись тонкие мышцы на ее челюсти.       — Ладно, — Продолжила Синклер, наклоняясь так близко, что губы почти касались холодной кожи Уэнсдей. — Докажи. Докажи, что тебя ни капли не заводит, что я тут сижу, дышу на тебя, что я вся изнутри дрожу от того, что могу сделать с тобой прямо сейчас.       — О, черт. Я абсолютно мокрая. Это пиздец как мокро. Одно прикосновение, один единственный палец - и я кончу, как последняя шлюха, — Пронеслось в голове Уэнсдей с ослепительной, унизительной ясностью. Она впилась ногтями в ладонь, пытаясь болью заглушить пульсацию между ног, это стыдное, предательское тепло, растекающееся по внутренней поверхности бедер. Она держалась, сохраняя ледяную маску, но ее боковое зрение считывало все: взгляд Энид, темный и голодный, дрожь на ее губах, то, как грудь поднималась под тонкой тканью футболки. Но Энид не останавливалась. Она будто видела крошечную трещину - которую та не смогла подавить.       — Ну что, Аддамс? — Насмешливо протянула она, и голос стал бархатным, соблазняющим. — Боишься, что твой весь этот готический флер растает, как только я дотронусь до тебя по-настоящему? — Ее дыхание, горячее и влажное, обожгло шею Аддамс. Она медленно, будто играя, провела кончиком носа по ее чувствительной коже от мочки уха до ключицы, заставляя мурашек бежать вслед за этим прикосновением. Затем язык, быстрый и жгучий, как змеиное жало, коснулся той же траектории, оставляя после себя влажный, холодный след.       — Я успокоюсь, только если сама в этом убежусь, — Прошептала она, и губы коснулись уха брюнетки. — Дай мне потрогать. Дай мне убедиться, что там, под этой строгой одеждой, действительно холодно и сухо, как в твоем семейном склепе. Что ты не вся горишь изнутри для меня. — Ее рука скользнула по плечу, через ключицу, и легла плашмя на низ живота, чуть выше лобковой кости. Даже через слои ткани Энид почувствовала, как напряглось и затрепетало все ее тело. Уэнсдей резко отстранилась, глаза, наконец, метнули в блондинку. молниеносный, ядовитый взгляд.       — Синклер, убери руку. Немедленно. Это больше не работает. — Но это лишь подлило масла в огонь. Улыбка Энид стала еще шире, еще наглее. Она чувствовала свою власть, свою силу над этой всегда контролирующей себя девушкой. И в тот самый момент, когда Аддамс, пытаясь собраться с мыслями для очередного колкого замечания, на долю секунды увела взгляд в сторону, Энид совершила наглый, молниеносный бросок. Ее рука рванулась вниз. Пальцы ловко проскользнули под тугой пояс брюк, под обшлаг, в узкую щель между тканью и горячей кожей живота. Не останавливаясь, не встречая сопротивления - лишь сдавленный, едва слышный хриплый вздох - рука рванулась дальше, вниз, под край ее белья, прямо в густую, жгучую влагу. И Энид ахнула. Ее пальцы погрузились не просто во влагу. Они утонули в настоящем, кипящем потопе. Тонкий хлопок трусиков был промочен насквозь, липко и горячо прилипая к коже. Сама плоть была невероятно горячей, вздувшейся, пульсирующей от готовности. Синклер почувствовала, как ее пальцы мгновенно стали мокрыми по самые суставы от этого обильного, постыдного сока.       — О боже, Аддамс... — Выдохнула блондинка, ее глаза расширились от шока и захлестывающего возбуждения. Она не могла оторвать взгляд от лица брюнетки, застывшего в маске чистого, животного ужаса.       — Ты вся залита. Ты же вся течешь, как сучка в течке. — Она пошевелила пальцами, и мокрый, грязный звук прозвучал неприлично громко в тишине самолета. Уэнсдей вздрогнула, ее бедра непроизвольно дернулись, предавая еще сильнее.       — Это все для меня? — Синклер наклонилась еще ближе, губы почти касались пухлых губ, дыхание смешалось с ее дыханием.       — Вся эта лужа, весь этот горячий мед между ног у идеальной, холодной мисс Аддамс? Ты же вся дрожишь. Ты кончишь, если я просто так вот останусь здесь, да? — Она легонько надавила пальцем на тот самый чувствительный, распухший бугорок, скрытый под мокрым бельем, и Уэнсдей издала звук, нечто среднее между стоном и сдавленным рыданием, ее тело выгнулось, полностью выходя из-под ее контроля.       — Сто-стой. — Выдохнула Уэнсдей, но это прозвучало как мольба, а не как приказ.       — Остановиться? — Переспросила Энид, притворно-невинно. — Но ты ведь даже не сказала "пожалуйста". И потом, разве ты правда этого хочешь? Твое тело говорит совсем другое. Оно умоляет меня продолжать. Оно умоляет меня засунуть пальцы глубже и вымазать всю эту черную ткань в твоих собственных соках. — Она медленно, демонстративно провела мокрыми пальцами по низу живота, оставляя влажный след на темной ткани брюк. Она наблюдала, как глаза Уэнсдей стекленеют от возбуждения и стыда, как ее губы застыли в немом вопле.       — Ты так красива, когда теряешь контроль, — Прошептала Энид. — Вся такая мокрая, горячая и беспомощная. Моя маленькая, готическая развратница...       — Синклер, мать твою, проснись уже наконец. Мы прилетели десять минут назад. — Сухой, холодный голос вырвал блондинку с этого сладкого сна, сна, в котором она была слишком смелой, дабы это стало реальностью. Затуманенный мозг не воспринимал информацию от слова совсем. Открыв глаза, она увидела расплывчатый черный силуэт, махающий перед ней рукой.       — Так устала, что не можешь проснуться? — Прыснула Аддамс. — Собирайся. — Энид осознала, что последнее ее воспоминание - как размякшее тело облокотилось о кресло и растворилось во сне. А этот сон... Всего лишь жаждущее продолжение, которому так и не суждено было сбыться.

***

Самолет плавно коснулся взлетно-посадочной полосы аэропорта. Воздух, встретивший делегацию издательства "Raven Shadow Press", был густым, теплым и пряным, пахнущим соленым дыханием лагуны, влажным камнем и сладковатым дымком далеких кафе. Издательство арендовало частный транспорт, который увозил их по водным артериям города прямо ко входу их отеля. Сам Венеция раскрывалась перед ними, как гигантский, слегка потрепанный драгоценный ларец: фасады палаццо, позолоченные закатом, таинственные каналы, мосты, словно кружевные мотивы, брошенные на воду. Их отель, был не просто зданием, а произведением искусства. Палаццо XVII века, бережно реконструированный в роскошную пятизвездочную гостиницу. Высокие резные потолки с фресками, изображающими сцены из мифов, массивные люстры из муранского стекла, отбрасывающие радужные блики на стены из веронского мрамора. Воздух в вестибюле был напоен ароматами старого дерева, полированного воска и едва уловимого, изысканного парфюма. Номера соответствовали величию заведения. Уэнсдей Аддамс, как глава компании, получила угловой люкс "Венецианская Ночь". Пространство было выдержано в сумрачной, но роскошной палитре: стены, обитые темно-бардовым шелком, тяжелая мебель из черного дерева, гобелены с готическими узорами и огромное окно с видом на боковой канал, где по ночам слышалось лишь тихое плескание воды о старые сваи. Воздух здесь был прохладным, неподвижным и безмолвным, словно в усыпальнице венецианского дожа. Номер Энид Синклер, по иронии судьбы или воле администратора, располагался по соседству. Его дверь была из светлого ясеня, резная и уютная. Внутри царил полный контраст: стены пастельных тонов, балкон с коваными решетками, выходящий на оживленную улицу, легкий шелк на окнах и веселая, творческая небрежность - разбросанные эскизы обложек, яркие платья на стуле, аромат цитрусовых духов. Мара и Марк, жили этажом выше, в таких же прекрасных, но менее помпезных номерах. Три дня их жизни текли в едином ритме деловых встреч и венецианских впечатлений. Они постоянно пересекались. В узком, затемненном коридоре отеля, когда Энид, смеясь над шуткой Марка, выскакивала из лифта и почти сталкивалась с неподвижной, как тень, Уэнсдей. Их тела на мгновение оказывались в сантиметрах друг от друга, и блондинка чувствовала исходящий от Аддамс холодок и едва уловимый запах свежего пергамента и полыни. За завтраком в столовой с видом на Гранд-канал: Уэнсдей сидела одна с чашкой черного кофе, изучая контракты, а Синклер была солнцем, вокруг которого вращалась веселая планета коллег, но их взгляды, словно снайперские прицелы, раз за разом находили друг друга через весь зал. Вечером, в вестибюле, когда уставшая группа возвращалась с ужина, голубоглазая, зевая, роняла папку с эскизами, и молчаливая тень наклонялась, чтобы поднять ее. Пальцы Уэнсдей холодным прикосновением касались ладони девушки, и между ними проскакивала немая, электрическая искра. Каждая такая встреча была каплей, точившей камень. На четвертый день случилось непредвиденное. В их крыле отеля начались плановые работы, и воду отключили до утра. Синклер как раз стояла под душем, вся в белой пене шампуня, когда струя воды с шипением иссякла, оставив ее липкой, раздраженной и беспомощной. Завернувшись в пушистый халат цвета фуксии, она постучала в номер к Маре. Ответа не последовало - вероятно, она еще гуляла с Марком по набережной. Мысль о засохшей пене на коже и невыносимом зуде сводила ее с ума. Стиснув зубы, она накинула тот же халат, который скорее подчеркивал, чем скрывал формы ее тела, и вышла в коридор. Ее шаги были быстрыми и решительными. Она остановилась не у двери администратора. Она остановилась у соседней. У той самой. Твердый, но тихий стук в дверь из темного ореха. Дверь открылась почти мгновенно, будто за ней стояли и ждали. Уэнсдей предстала на пороге в своей классической черной пижаме из шелковистого сатина, с книгой в руке - трактатом о средневековых ядах. Ее взгляд был вопрошающим и холодным, как вода в венецианском канале ночью.       — Мисс Аддамс. Воду отключили. У меня вся голова в пене. Мары нет. Можно я помоюсь? — Выпалила Энид, делая вид, что это чистая практичность, но глаза горели озорным, дерзким вызовом. Уэнсдей медленно отвела взгляд в сторону, тонкие пальцы сжали корешок книги. Казалось, она взвешивала все неудобства этого вторжения в свое стерильно чистое пространство. Но после мучительно долгой паузы она отступила, пропуская девушку внутрь своим фирменным, почти незаметным кивком. Ванная комната была такой же, как и она сама: безупречно чистой, эстетичной и прохладной. Все принадлежности стояли по струнке, под идеальными углами. Белый мрамор, хром и темная сантехника. Энид, чувствуя себя варваром, ворвавшимся в святилище, поспешила закончить дело. Шум воды должен был заглушить бешеный стук ее сердца. Но когда она вышла из душа, ее охватил лихой, бесшабашный порыв. Полотенце лежало мокрым комком на полу, а халат - на холодной мраморной раковине. Она вышла в гостиную номера. Совершенно голая. Вода стекала с тела ручейками, оставляя темные следы на темном полированном паркете. Ее кожа горела - и от горячей воды, и от смелости собственного поступка. Она остановилась перед брюнеткой, которая сидела в глубоком кресле, снова уткнувшись в книгу, но замершая, как статуя. Черные омуты были прикованы к одной строке, но Синклер была уверена - она не видела ни слова.       — Я приняла душ, спасибо, — Голос Энид звучал низко, хрипло и невероятно соблазнительно. Она медленно провела ладонями по своему мокрому телу, от талии к бедрам, демонстративно выгибая спину. Мышцы ее живота играли под влажной кожей. Ее поза была вызовом, мольбой и утверждением одновременно. Уэнсдей не двигалась, но Энид видела, как напряглась венка в ее шее, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотники.       — Я знаю, что ты меня хочешь, — Продолжила Энид, делая шаг ближе. Она позволила пальцу медленно, томно провести по линии своей ключицы, затем опуститься ниже, к влажной теплой груди, кружа вокруг светлого соска, который налился и затвердел от возбуждения и прохладного воздуха. — Я видела твой взгляд на презентации, во время ужина, здесь, в коридоре. Я знаю, что ты любишь меня. Все эти годы... Так что хватит притворяться. Хватит этой игры. — Она соблазнительно вильнула бедрами, заставляя свет играть на мокрой коже. Синклер играла с ней, как кошка с мышкой, зная, что каждое движение - это удар молота по ледяной крепости Уэнсдей.       — Трахни меня. Прямо сейчас. На этом полу. В этом кресле. Мне все равно. Я просто не могу больше ждать. Иначе, — Продолжила блондинка, ее голос стал еще тише, еще интимнее, она наклонилась чуть ближе, и капля воды с мокрой пряди упала на открытую страницу книги Уэнсдей, оставив темное пятно, — Я пойду прямо сейчас, вот такая, мокрая и готовая, позвоню Эшли. Она сядет на первый же рейс из Нью-Йорка. Не будет так долго раздумывать. Она не станет отвергать то, что так очевидно. — Девушка сделала паузу, давая этим словам просочиться сквозь все щиты и доспехи. Она видела, как горло Уэнсдей сжалось от сглотнутого кома. Как ее собственные пальцы впились в бархат кресла.       — Четыре года, Уилла, — Шепнула блондинка, и в ее голосе вдруг прорвалась настоящая, неподдельная боль и тоска, обнажая ту самую уязвимость, что всегда скрывалась за ее яркой улыбкой. — Четыре года я не перестаю думать о тебе. Ни на один день. Твои руки. Твой голос. Твое молчание, которое кричит громче любых слов. Я сходила с ума по тебе. И я знаю, что ты тоже. — Искушение было колоссальным. Оно витало в комнате, густое, тяжелое, сладкое и опасное, как самый изощренный яд. Воздух трещал от статического напряжения. Энид видела борьбу на идеально маскирующемся лице Уэнсдей. Видела, как взгляд, наконец, сорвался со страницы и утонул в ее глазах, затем опустился на мокрые, полуоткрытые губы, на капли воды, скатывающиеся по шее к налитой груди, на изгиб талии, на сокровенную темноту между дрожащих бедер. Видела, как зрачки Уэнсдей расширились, поглощая весь свет комнаты. Видела, как ее собственная грудь едва заметно вздымалась под черным шелком, учащая дыхание. Видела, как тонкие пальцы сжались так, что костяшки побелели. Это была агония контроля. Тело Уэнсдей кричало "да", в нем просыпалась древняя, дикая жажда, которую она годами держала в ледяных оковах. Казалось, еще мгновение - и плотина рухнет. Ее губы дрогнули, готовые издать хриплый стон или произнести страстное согласие. Молчание затягивалось, становясь таким же плотным и натянутым, как тело Синклер. Но затем, с нечеловеческим, титаническим усилием воли, Аддамс медленно, очень медленно перевела взгляд обратно на книгу. Она сделала это так, словно преодолевая невероятную тяжесть. Голос ее прозвучал, когда она наконец заговорила. Он был низким, глухим, без единой ноты колебания, выкованным из чистой стали.       — Нет. — Одно единственное слово. Абсолютное. Ледяное. Оно повисло в воздухе, разрушая все построенные Энид замки. Оно было не отказом, а приговором. Уэнсдей поднялась с кресла, ее движения были снова отточенными и безэмоциональными. Она прошла мимо обнаженной и замершей девушки, словно не замечая, подошла к комоду и достала оттуда большой, жесткий банный халат цвета угля.       — Надень. Я давно ничего не помню. И ты никаким образом не интересуешь меня. Ни в каком плане. Тем более, у тебя отношения. Я не заинтересована в твоем теле, и, в тебе самой. — Сказала она, протягивая халат, ее голос был ровным, лишенным каких-либо оттенков. Она не смотрела на нее, взгляд был устремлен куда-то в точку на стене позади девушки. Энид, онемевшая от шока и унижения, машинально накинула халат. Грубая ткань неприятно зачесала ее влажную кожу.       — Ты... — Начала Энид, но голос ее сорвался.       — Это непрофессионально, мисс Синклер, — Отрезала Уэнсдей, наконец поворачивая к ней свой ледяной взгляд. В глазах не было ни гнева, ни страсти, лишь пустота арктической пустыни. — И крайне наивно. Вода будет включена через два часа. До завтрашнего совещания. — С этими словами она открыла дверь в коридор, дав понять, что разговор окончен. Энид, закутанная в чужой, пахнущий полынью халат, на цыпочках выскользнула в пустой коридор. Дверь за ней закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Уэнсдей осталась стоять посреди своей безупречной комнаты, спиной к двери. Только когда шаги Синклер затихли вдали, ее плечи дрогнули. Она медленно поднесла руки к лицу, и ее пальцы сжались в кулаки так сильно, что коротко остриженные ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Она дышала глубоко и редко, пытаясь загнать обратно того демона, который всего минуту назад рвался наружу. Она не позволила себе ни единого звука, ни единой слезы. Она просто стояла там, в центре бури собственных подавленных эмоций, и снова возводила ледяную стену, кирпичик за кирпичиком, до тех пор, пока ее лицо снова не стало непроницаемой маской. Но книга о ядах на полу, с размытой от воды страницей, была немым свидетелем того, какую битву она только что проиграла и выиграла одновременно. Вся эта ложь была профессионализмом Аддамс, выточенным за многие годы. Только благодаря ему брюнетка сдержалась, хотя, казалось, это было невозможно. Девушка не отпустила за четыре года, не забыла. К тому же, она еще и страшно желала эту девушку каждой частичкой своего тела. Ее стойкий характер твердил "нет", всякий раз видя любые намеки от блондинки, напоминая о том, что Уэнсдей - скала, на которую невозможно так просто взобраться. Унижение переплавилось в стальную решимость. Энид лежала на своей кровати, уставившись в потолок, и чувствовала, как по щекам у нее катятся не слезы боли, а горячие слезы гнева. Она позволила себе быть уязвимой, обнаженной - в прямом и переносном смысле - и что получила? Холодный, профессиональный отказ. Как будто она была надоедливой стажеркой, а не девушкой, которая четыре года хранила в себе это пламя. Она встала. Движения были резкими, точными, лишенными обычной плавности. Она не стала выбирать что-то броское или соблазнительное. Она надела простое черное платье без рукавов, облегающее, строгое, почти похожее на униформу. Его цвет был немым укором. Она не стала наносить макияж, чтобы скрыть бледность и следы недавних слез. Пусть видит. Пусть видит, что она сломана, и пусть знает, что это она, Уэнсдей Аддамс, стала тем молотом, что нанес последний удар. Ее шаги по коридору были твердыми и быстрыми. Она не колебалась. Девушка подошла к той самой двери из темного ореха и постучала дважды - коротко, жестко, как в дверь кабинета начальника. Дверь открылась почти сразу, будто Уэнсдей тоже не спала и стояла по ту сторону, прислушиваясь к каждому шороху. Она была все в том же, ее лицо - идеальная маска бесстрастия. Но на этот раз Энид встретила ее взгляд таким же пустым, ледяным озером. Ни тени обиды, ни искры прежнего озорства. Только бездонная пустота.       — Нам нужно поговорить, — Произнесла блондинка голосом, лишенным каких-либо интонаций. Это был ровный, механический тон. Не дожидаясь ответа, она прошла мимо девушки в номер, нарушая личное пространство с новой, деловой бесцеремонностью. Она окинула взглядом комнату - кресло, где сидела Аддамс, нетронутую кровать, к которой она направилась. Медленно, с преувеличенной демонстративностью, опустилась на край матраса, положила сумочку рядом с собой и достала телефон. Ее движения были театральными и безжалостными. Уэнсдей закрыла дверь и осталась стоять посередине комнаты, скрестив руки на груди. Ее поза была защитной, но взгляд пытался просверлить Энид, понять, что происходит, вернуть себе контроль над ситуацией. Синклер не смотрела на нее. Она уставилась на экран телефона, нашла номер и нажала на вызов, включив громкую связь. Гудки прозвучали оглушительно громко в звенящей тишине комнаты.       — Эни? Милая, что случилось? Ты в порядке? — Голос Эшли прозвучал бодро, с легкой ноткой беспокойства. Он был таким живым, теплым, настоящим. Прямой антипод ледяному молчанию, наполнявшему комнату.       — Эш. Привет, — Тон на мгновение смягчился, став нарочито нежным, почти слащавым. Она посмотрела прямо на Уэнсдей, ловя ее взгляд, и губы растянулись в безжизненной улыбке. — У меня тут небольшой кризис. Мне очень тебя не хватает.       — Что случилось? — Она стала серьезнее.       — Я просто... Я здесь одна. Осознала кое-что. И я хочу, чтобы ты была здесь. Прямо сейчас. Оставь все дела. Возьми первый рейс до Венеции. Я оплачу все. Бизнес-класс, отель, все, что угодно. Приезжай ко мне. — В воздухе повисла пауза. Аддамс замерла, пальцы впились в собственные локти. Она видела каждое движение лица, слышала каждую фальшивую нотку в ее голосе и не могла ничего сделать.       — Энид, это... Это так внезапно. У меня работа, встречи...       — Я знаю. Пожалуйста, Эш. — Энид сделала свою просьбу откровенно-просящей, игривой. — Мне нужна ты. Только ты. Я устала от этих игр. Я хочу быть с тобой. По-настоящему. Начнем все с чистого листа. Здесь, в Венеции. Это будет наше начало. — Молчание на другом конце провода было слышно еще громче, чем гудки. Энид продолжала смотреть на Уэнсдей, и в ее глазах читался вызов: Смотри. Смотри, как легко меня может сделать счастливой кто-то другой.       — Хорошо. — Наконец сказала шатенка, и в ее голосе послышалась улыбка, радость и легкое головокружение от такой романтической спонтанности. — Хорошо, я еду. Я посмотрю рейсы и скину тебе все.       — Идеально. Жду тебя. Люблю тебя, — Бросила блондинка в трубку и тут же положила телефон на колени, обрывая соединение. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Она была плотной, тяжелой, как свинец. Энид медленно подняла глаза на Аддамс. Маска на ее лице треснула, уступив место холодной, неумолимой ясности.       — Все, — Произнесла она. Голос снова стал ровным и металлическим. — Игра окончена. Я прекращаю. Все эти взгляды, эти намеки, эта пляска вокруг тебя. Эти четыре года надежды. Все. — Она встала с кровати, будто заключая деловую сделку.       — Ты права. Это непрофессионально. И наивно. Я была наивной девочкой, которая думала, что ты способна на что-то настоящее. Я пыталась пробиться через эту стену, вернуть то, что, как мне казалось, мы потеряли. Но я осознала ошибку. Ты не можешь простить мне измену, которой даже не было. Ты наказала меня за мое воображение, за мою тоску по тебе. И это твое право. — Она сделала паузу, давая каждому слову вонзиться, как отточенный клинок. — Но с сегодняшнего дня это заканчивается. Я выключаю это. Я стираю тебя из этого уравнения. Я больше не буду смотреть на тебя так, как смотрела. Не буду искать твоего одобрения. Не буду задерживаться в коридоре в надежде на случайную встречу. Никаких намеков. Никаких эмоций в твою сторону. Ты стала черной дырой, Уэнсдей, и я перестаю бросать в нее свою энергию. — Сердце бешено колотилось в груди, крича от боли, но ее лицо было непроницаемо. Она видела, как под маской Уэнсдей что-то рушится. Как ее глаза, всегда такие пронзительные, стали стеклянными. Как грудь едва заметно вздымалась, выдавая учащенное, сдавленное дыхание. Между ними по-прежнему проскакивали молнии химии. Воздух трещал от невысказанного желания. Они жадно пожирали друг друга глазами - Энид своим холодным взглядом решимости, Уэнсдей - взглядом человека, который видит, как спасательный круг уплывает навсегда. Они видели боль друг друга, и это было самой жестокой формой эмоций - видеть, как ломается тот, кого ты все еще желаешь и любишь.       — С этого момента, — Закончила блондинка, подбирая слова с убийственной точностью, — Мы просто коллеги. Мисс Аддамс и мисс Синклер. Руководитель и редактор. Ничего больше. И никогда. — Она сделала шаг к выходу, но обернулась на пороге. На лице на мгновение промелькнула тень старой, страстной Энид, ирония и горькая тоска.       — И знаешь, что самое большое сожаление? — Голос внезапно стал тихим и искренним, сбрасывая всю напускную холодность и обнажая незаживающую рану. — Что ты трахаешь лучше всех, кого я когда-либо знала. Все эти четыре года моей самой сумасшедшей, самой недостижимой фантазией было трахнуть тебя. Не просто переспать. А именно трахнуть. Отчаянно, грязно, до потери пульса. Чтобы ты забыла, как дышать и как тебя зовут. Чтобы ты кричала мое имя, а после трахала бы меня снова до потери пульса, как самую грязную шлюху. — Она горько усмехнулась, и в углу ее глаза наконец блеснула предательская слеза, которую она тут же смахнула резким движением руки.       — Жаль, что этого никогда не случится. Мне будет этого не хватать. Но это моя потеря, и я смирюсь с ней. Как смогла смириться с твоим отсутствием все эти годы. — Она выпрямилась, снова надевая маску.       — Таких разговоров между нами больше не будет. С этого момента — Только рабочие вопросы. Я желаю Вам хорошего вечера, мисс Аддамс. — И не дожидаясь ответа, Энид развернулась и вышла в коридор, закрыв за собой дверь без единого звука. Уэнсдей осталась стоять на том же месте. Она не двигалась, застывшая, как статуя. Затем ее колени подкосились, и она медленно опустилась на пол, на холодный паркет. Она обхватила себя руками, но не для утешения, а словно пытаясь удержать себя от распада. Ее тело содрогнулось от беззвучного, удушающего спазма. Она не плакала. Она просто сидела там, в центре идеально убранной комнаты, раздавленная тяжестью собственного выбора и окончательностью этих слов. Ледышка, растаявшая изнутри, оставив после себя лишь бесконечную, оглушительную тишину. Дверь закрылась. Навсегда.

***

Утро после той ночи началось с идеально отлаженного спектакля. Энид спустилась к завтраку последней, когда команда уже собралась за длинным столом в светлой, залитой солнцем столовой. Она была одета в элегантный костюм песочного цвета - деловой, безупречный и абсолютно закрытый. Ни намека на вчерашнюю уязвимость или ярость.       — Доброе утро, всем! — Бросила она легкой, непринужденной улыбкой в сторону коллег. Ее взгляд скользнул по Уэнсдей, сидевшей во главе стола, ровно на столько, сколько требуется для профессионального приветствия. Не больше миллисекунды.       — Доброе утро, Энид, — Хором отозвались остальные. Она заняла место напротив Аддамс, аккуратно разложила салфетку на коленях и обратилась к официанту:       — Cappuccino, per favore. E un croissant fresco. — Она говорила исключительно с ним, полностью игнорируя напряженную тишину, нависшую над ее собственным столом. Уэнсдей, пившая свой черный кофе, не отрываясь смотрела на нее. Ее всегда заводил и удивлял хороший итальянский Синклер. Ее речь была для нее музыкой. Она ждала запинки, случайного взгляда, тени вчерашней боли - чего угодно, что дало бы ей понять, что дверь все же приоткрыта. Но ничего. Энид повернулась к Марку, сидевшему слева, и оживленно начала обсуждать погоду, вид на канал и прелесть венецианского мармелада. Ее смех был легким и естественным. Она была душой компании - но компания эта больше не включала Уэнсдей Аддамс. И тогда брюнетка услышала это. Ту самую, обещанную дистанцию, выстроенную со скрипалевской точностью.       — Мисс Аддамс, — Обратилась к ней Энид, и ее голос был вежливым, теплым, но абсолютно плоским, словно она читала с заранее подготовленной памятки. — Вы не могли бы передать соль, пожалуйста? — Девушка вздрогнула. Это "Вы" прозвучало громче любого крика. Оно было вежливым, профессиональным и окончательным. Оно било сильнее, чем хлопок той самой двери. Она молча протянула солонку. Их пальцы не соприкоснулись.       — Благодарю Вас, — Сказала та, и тут же вернулась к разговору с коллегой, будто Уэнсдей была просто невидимой мебелью. Это было идеально. Смертельно идеально. Обладательница кофейных глаз чувствовала, как у нее подкашиваются ноги даже сидя. Она пыталась пить кофе, но он был горьким, как яд. Она наблюдала, как Энид живет, дышит, улыбается - и полностью исключила ее из своего личного пространства. Это было сдержанное слово, превращенное в оружие массового поражения. И оно било точно в цель. Через час команда выходила из отеля. Энид шла впереди с группой младших дизайнеров, обсуждая последние детали коллекции. Она не обернулась ни разу, чтобы проверить, идет ли Уэнсдей сзади. Она просто делала свою работу. Палаццо синьора Марчелло встретило их мраморной прохладой и запахом старинного дерева. В огромном кабинете с позолоченными потолками началась встреча. Синклер заняла место напротив итальянского партнера, оставив Уэнсдей сидеть во главе стола. И начался самый изощренный этап пытки для Аддамс. Синклер была блестяща. Она говорила уверенно, приводила точные цифры, парировала вопросы о производственных мощностях с легкостью гроссмейстера. Она была полностью погружена в работу. Но ее взгляд никогда, ни на секунду, не пересекался со взглядом Уэнсдей. Она смотрела на синьора Марчелло, на свои бумаги, в окно, на коллег - но ее зрительный конус словно был вырезан ровно вокруг кресла Аддамс, создавая слепую, мертвую зону. Брюнетка пыталась ловить ее взгляд, пыталась найти хоть какую-то щель в этой броне. Ничего. Она была непробиваема. Была идеальным солдатом, идеальным профессионалом. И каждый уверенный довод, каждое ее деловое предложение, адресованное исключительно Марчелло, было еще одним гвоздем в крышку гроба их общих прошлых и возможных будущих мгновений. Уэнсдей чувствовала физическую боль. Головокружительную, тошнотворную пустоту в груди. Она смотрела на девушку - на ее сосредоточенное лицо, на ее изящные руки, перебирающие образцы тканей, на губы, которые всего сутки назад говорили такие жестокие и правдивые слова - и понимала, что теряет ее. Окончательно. Безвозвратно. Она получила то, чего хотела: абсолютно профессиональные, лишенные всякого подтекста отношения. И это оказалось адом. И когда синьор Марчелло с широкой улыбкой достал массивную перьевую ручку и с театральным щелчком поставил свою подпись под контрактом, раздались радостные возгласы. Команда ликовала. Это была огромная победа. Все вскочили со своих мест. Начались объятия, поздравления, смех. Уэнсдей механически пожимала руки партнерам, ее лицо сквозь силу изображало удовлетворение. Она искала в этой суматохе блондинку. И она увидела ее. Синклер обнимала ассистентку, смеялась, высоко подняв бокал с просекко, который тут же внесли слуги. Ее глаза сияли от искренней радости за общий успех. Она была счастлива. Без нее. Затем их взгляды все же встретились. На мгновение. В гуще празднующей толпы. Уэнсдей замерла, и во взгляде было все: боль, растерянность, немой вопрос, мольба. Энид улыбнулась. Это была теплая, дружеская, абсолютно искренняя улыбка коллеги, довольного удачно проделанной работой. Она подняла в ее сторону бокал в немом тосте - и тут же отвернулась, чтобы чокнуться с синьором Марчелло. Это было последним, смертельным ударом. Ее счастье было настоящим. Оно просто больше не было связано с Уэнсдей. Ресторан на набережной гудел от восторга. Столы ломились от изысканных закусок, морепродуктов и местного вина. Были тосты, смех, музыка. Энид была в центре всего этого. Она рассказывала забавные истории с прошлых съемок, заразительно смеялась, танцевала с коллегами. Она была тем магнитом, который притягивал всеобщее внимание и радость. Она была жива. Потрясающе жива. И абсолютно недосягаема. Она подошла к Уэнсдей только один раз. Весь вечер брюнетка сидела в углу, наблюдая за этим праздником словно сквозь толстое стекло, и пила вино, не чувствуя его вкуса.       — Мисс Аддамс, — Раздался рядом голос, все такой же ровный и вежливый. Уэнсдей взглянула на нее. Энид стояла с полным бокалом, ее щеки были розовыми от вина и веселья.       — Я хотела лично поздравить Вас с успехом. Ваше руководство было бесценным. Спасибо за возможность работать над этим проектом. — Это была речь победившей стороны. Красивая, корректная и убийственная. Синклер чокнулась с ее бокалом. Стекло издало легкий, звенящий звук - похоронный звон по всему, что могло быть между ними.       — За успех, — Прошептала брюнетка, не в силах вымолвить больше ничего.       — За успех, — Ярко улыбнулась Энид и растворилась в толпе, оставив ее одну с ледяным вином и абсолютной, всепоглощающей тишиной внутри. Она сдержала слово. Полностью и безоговорочно. Она ушла. И праздник вокруг Аддамс длился еще много часов, но она его не слышала. Слышала только эхо того, как захлопнулась дверь. Навсегда. Праздник удался. Вино лилось рекой, смех был громким и искренним. Даже ледяная маска Уэнсдей под влиянием алкоголя и всеобщего ликования дала трещину. На ее губах мелькала редкая, почти неуловимая улыбка в такт шуткам коллег. Она ловила себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует не контроль, а легкое, пьяное головокружение. И в его центре всегда была она - сияющая, магнитная Энид. Все возвращались в отель шумной гурьбой, под звездным венецианским небом. Смех эхом раскатывался по спящим каналам. Уэнсдей, шатаясь, дошла до своего номера, и тишина обрушилась на нее, оглушительная после веселья. Опьянение не притупило боль, а лишь обострило ее. Одиночество в роскошных стенах стало невыносимым. Она смотрела на свое отражение в огромном зеркале - растрепанные косы, запекшаяся помада, глаза, полные тоски и алкогольной отваги. И решение пришло само, горячее и безрассудное. Она не будет мириться с этой ледяной дистанцией. Она сделает первый шаг. Тот самый, которого от нее всегда ждали. Соблазнительно. Она должна быть соблазнительной. Должна напомнить ей о том, что было между ними. С дрожащими пальцами она скинула строгий костюм и надела то черное шелковое белье, что купила когда-то на удачу, но ни разу не надела. Тонкие бретельки, кружева, обтягивающие ее бледную кожу. Поверх накинула шелковый халат, который лишь подчеркивал то, что скрывал. Ее сердце колотилось, смешивая страх с пьяной надеждой. Коридор отеля показался бесконечным. Она приложила ладонь к холодной деревянной двери номера Энид, сделала глубокий вдох и постучала. Легко, почти нежно. И вместо ответа услышала стоны. Приглушенные, но узнаваемые. Женские. И прерывистое, тяжелое дыхание. Уэнсдей замерла, рука застыла в воздухе. Кровь отхлынула от лица, оставив ледяную пустоту. Опьянение мгновенно испарилось, сменившись трезвой, режущей болью. За дверью наступила тишина. Затем послышались шаги. Дверь открылась. На пороге стояла Энид. Запыхавшаяся, с распущенными волосами, падавшими на вспотевшую шею. На ее плечах был наспех наброшен тот самый шелковый халат, который Уэнсдей подарила ей еще четыре года назад, на Рождество. Он был распахнут. Глаза Синклер были темными, блестящими, в них читалось и замешательство, и вызов. И за ее спиной, в глубине номера, у большой кровати, стояла Эшли. Полностью обнаженная, с наглой, победоносной ухмылкой на лице. Она лениво натягивала на себя простыню, не скрываясь. Картина была настолько ясной и жестокой, что у Уэнсдей перехватило дыхание. Брюнетка посмотрела на девушку. Не с гневом, не с яростью. Со смирением и бесконечным, всепоглощающим сожалением. Сожалением о каждом неправильном слове, каждом упущенном моменте, каждой секунде, которую они потратили не на это.       — Я... — Голос звучал хрипло и тихо. Она сделала шаг назад, словно обжигаясь о увиденное. — Я пришла чтобы сделать первый шаг. Глупо, да? — Она горько усмехнулась, и в горле встал ком. — Теперь я понимаю, что это лишнее. Все действительно кончено. Я просто хотела... Не столько важно. — Синклер смотрела на нее, и ее собственное счастье мгновенно померкло, сменилось острой, знакомой болью. Она видела дрожь в руках, ее бледность, ее беспомощность в этом откровенном наряде, надетом явно для нее. И в глазах не было осуждения. Была та же самая тоска.       — Последний поезд, Аддамс, ушел еще вчера ночью, — Тихо, но четко сказала она. Ее голос дрогнул. — Когда ты оставила меня голой перед тобой... Униженной, раздавленной... И просто выгнала. Ты смотрела на все, что я могу предложить, на всю мою боль и любовь, и твоим ответом было молчание. Ты сама все решила. — Они стояли друг напротив друга, разделенные не просто дверным проемом, а целой пропастью из обид, невысказанных слов и непоправимых ошибок. Они обе любили. Любили так сильно, что от этой любви теперь сходили с ума. Но они обе понимали - та ночь сломила что-то слишком важное. Доверие. Веру в то, что их любовь сильнее их же гордости. Уэнсдей медленно кивнула, не в силах ничего сказать. Она поняла. Поняла все. Она отвела взгляд от Энид, посмотрела куда-то в пустоту за ее плечо, и лицо застыло в маске прежнего, ледяного безразличия. Ее последняя крепость.       — Я желаю тебе счастья, Синклер, — Прошептала она и, развернувшись, пошла прочь по коридору, не оглядываясь. Ее шелковый халат развевался за ней как траурный флаг. Энид не сразу закрыла дверь. Она смотрела ей вслед, пока та не скрылась за поворотом, и только тогда прислонилась лбом к косяку, чувствуя, как по ее щекам катятся тихие, горькие слезы. Позади нее Эшли что-то говорила, но она ее уже не слушала. Она слышала только звук того, как навсегда захлопнулась дверь в сердце ее холодной королевы.