Il diario di Enid

***

Коридор отеля "Гритти Палас" был ледяным и безжизненным, словно склеп. Уэнсдей стояла посреди роскошного номера, сжимая в руках стакан с виски, которое не могло заглушить жгучую, всепоглощающую боль в груди. Отражение в зеркале было чужим: растрепанная, в черном кружевном белье, которое теперь казалось насмешкой над ее одиночеством. Она слышала каждый свой вздох, каждый стук собственного сердца, раздававшийся в оглушительной тишине, нарушаемой лишь плеском воды в канале. А в соседнем номере Энид Синклер совершала свое маленькое предательство. Она лежала рядом с Эшли, ее рука лежала на чужой груди, но мысли были далеко. Она притворялась, что спит, чувствуя, как собственная гордость медленно и мучительно умирает под грузом тоски по другой. По ней. Четыре года. Четыре долгих года она пыталась забыть ту, чье имя было выжжено у нее в душе. Как только дыхание Эшли стало ровным и глубоким, Энид осторожно высвободилась из ее объятий. Она не смотрела на спящую девушку. Она накинула шелковый халат, его ткань казалась ледяной на ее горячей коже, и выскользнула за дверь. Она переступила через все: через приличия, через обещания, через собственную гордость. Оставалось только бежать. И она побежала. Босиком по холодному мрамору коридоров, сердце колотясь в такт отчаянным мыслям. Она не сомневалась, куда бежать. Она знала номер. Всегда знала. И тогда она начала стучать. Не просто стучать - она била в тяжелую дубовую дверь кулаком, со всей ярости, на которую была способна. Это был не звонок, не просьба - это был вызов. Глухой, яростный, отчаянный стук, который, казалось, эхом отзывался по всей Венеции, заставляя старые стены содрогаться. Она била и била, не думая ни о чем, кроме необходимости быть там, за этой дверью. Уэнсдей замерла. Звук ворвался в ее уединение, как взрыв. Она знала, кто это. Знало, кажется, пол-Италии. Сердце упало куда-то в пятки, а потом взлетело к самому горлу. Она медленно, почти на автомате, подошла к двери, повернула тяжелую, холодную ручку и открыла. На пороге, вся в слезах, с распухшими от поцелуев другой губами, с глазами, полными такой же дикой, невыносимой боли, стояла Энид. Ее шелковый халат сполз с одного плеча, под ним мелькало ее тело, а в спутанных светлых волосах застряли лепестки роз - свидетельство чужой постели. Не сказав ни слова, не дав себе ни секунды на сомнение, блондинка вцепилась в нее. Ее руки впились в черные косы, отчаянно, почти больно притягивая ее к себе, впиваясь в припухшие, темные губы. Это был не поцелуй, а нападение. Голодное, соленое от слез, отчаянное. В нем была вся ярость, вся тоска, вся невыносимая боль четырех лет разлуки. Аддамс на мгновение остолбенела, ее тело напряглось под этим напором, но затем, затем она почувствовала вкус ее слез. И собственная броня дала трещину. Но разум взял верх. Она отстранилась. Ладонь уперлась в грудь Энид, создавая барьер. Ее черные глаза, все еще полные ледяной боли и ревности, смотрели прямо в растерянные, мокрые от слез синие.       — Эшли, — Произнесла брюнетка. Ее голос был низким и хриплым, без единой нотки вопроса. Это был холодный, констатирующий факт, нож, вонзенный в самое сердце их встречи.       — Что с ней? Она же твоя девушка. Ты оставляешь ее там, одну, в своей постели? — Девушка вздохнула, ее грудь тяжело вздымалась. Слезы снова потекли по щекам, но теперь это были слезы ярости, нетерпения и безумной надежды.       — Заткнись, Аддамс, — Выдохнула она, голос дрожал, срываясь на высокой ноте. — Просто заткнись. Никаких слов. Никаких вопросов. Я пришла не для разговоров. Я пришла за тобой. Так что, ради всего святого, просто... Возьми меня. Трахни меня. Сломай. Сделай так, чтобы я забыла, как дышать. Чтобы забыла свое имя. Чтобы забыла все в этом мире, кроме тебя. — Ее мольба, похожая на приказ, оборвалась, когда она прижалась лбом к плечу, ее тело дрожало от напряжения и неподдельного, животного желания. И этого было достаточно. Что-то щелкнуло внутри Уэнсдей. Все ее сомнения, вся ее гордость, вся боль - рассыпались в прах перед этой животной потребностью, которая отражала ее собственную. Ее пальцы вцепились в пряди светлых волос, откинув голову назад. Ее взгляд стал темным, почти черным, полным первобытной власти и давно сдерживаемой страсти.       — Dannazione, Sinclair, — Губы искривились в жестокой, но на этот раз настоящей усмешке. — Ты этого хотела. Ты это получишь. Ты будешь молить меня остановиться. Но я не остановлюсь. Не сегодня. Не после четырех лет ожидания. — Она резко развернула и толкнула девушку к стене. Холодная венецианская штукатурка впилась в горячую кожу. Брюнетка прижалась к ней сзади, грудь к спине, губы к уху. Дыхание Уэнсдей было горячим и прерывистым.       — Четыре года, Синклер, — Прошептала она, голос вибрировал от злости, желания и неподдельной боли. — Четыре года я слышала твой смех в своих кошмарах. Четыре года я чувствовала призрак твоих рук на своей коже. А ты... Ты находила утешение в другой. В такой, как она. — Ее руки скользнули под халат, грубо срывая его с плеч. Пальцы впились в бедра, оставляя красные, влажные следы на бледной коже.       — Нет! — Взмолилась Энид, упираясь лбом в стену, голос был приглушен, но полон отчаяния. — Только не это. Не сейчас. Я не думала ни о ком. Никогда. Только о тебе. Всегда о тебе, моя темная девочка. Только о тебе.       — Врешь, — Резко сказала брюнетка, кусая за плечо, заставляя взвыть от боли и наслаждения, смешанных воедино. Ее рука опустилась между ног, и она обнаружила там огненную, пылающую влажность.       — Ты вся горишь для меня. После всего. После того, как я тебя бросила. После того, как ты пришла ко мне от другой. Неужели с ней настолько... Прискорбно? Такая мокрая... Вся для меня, моя маленькая волчица?       — Да! — Крикнула блондинка в ответ на прикосновение. Тело выгнулось, подставляясь ей еще больше. — Только для тебя! Всегда! Я ненавижу тебя за это. — Всхлипнула она, слова тонули в рыках и стонах. — Я ненавижу тебя за то, что ты заставила меня ждать. За то, что ты заставила меня прийти к тебе первой! Снова! — Аддамс грубо повернула ее к себе, их губы снова встретились в яростном, безжалостном поцелуе, в котором смешались слезы, помада и вкус долгой разлуки. Она сбросила ее на широкую кровать, черное белье резко контрастировало с бледной, розовеющей кожей блондинки. Она смотрела на нее, как хищник на долгожданную добычу, с голодом, который нельзя было больше сдерживать.       — Но я пришла к тебе первая. Ты просто... Была занята. — Злостно прорычала Аддамс. — А теперь умоляй меня, — Приказала девушка, становясь на колени между раздвинутых ног. Ее пальцы снова нашли клитор, двигаясь с жестокой, точной эффективностью, заставляя Синклер биться в конвульсиях под ней. — Моли меня, чтобы я не остановилась. Скажи, как ты скучала по этому. По моим рукам. По тому, как я тебя унижаю и хочу одновременно.       — Пожалуйста, Уилла! — Кричала она, впиваясь пальцами в шелковые простыни, бедра судорожно подрагивали, следуя за движениями ее пальцев. — Я молила тебя каждый день. В своих мыслях. Во сне. Я кончала, представляя твое имя на своих губах. Уэнсдей. Пожалуйста, не останавливайся. Я твоя. Твоя девочка. — Первый оргазм накатил на нее внезапно и сокрушительно. Волна огненного, всепоглощающего удовольствия, от которой перехватило дыхание и помутилось в глазах. Она закричала, тело затрепетало, беспомощно и бурно, под непрекращающимися, умелыми руками Аддамс. Это был взрыв, освобождающий часть адского напряжения, копившегося годами.       — Молодец, моя хорошая девочка, — Прошептала брюнетка, наблюдая, как ее тело бьется в наслаждении, и голос впервые за вечер смягчился, наполнившись гордостью и нежностью.       — Кончила для меня так быстро... Так соскучилась по моим рукам? — Энид могла только кивать, все еще дрожа от пережитого, грудь быстро вздымалась. Девушка не давала ей опомниться. Она перевернула ее на живот, сила была непререкаема. Она провела руками по дрожащим бедрам, лаская их.       — Я так по тебе скучала, моя маленькая волчица, — Шепнула брюнетка, наклоняясь к уху, прежде чем войти в нее сзади, глубоко и резко, заставляя Синклер снова закричать, на этот раз от заполненности, от боли, смешанной с невероятным, пронзительным наслаждением.       — Чья ты? — Рычала Уэнсдей, двигаясь в жестком, безжалостном ритме, который отзывался эхом во всей комнате. Ее руки держали бедра Энид в стальных тисках. — Скажи мне. Чья ты?       — Твоя! — Рыдала блондинка, голос срывался на каждом толчке, на каждом проникновении, которое заставляло ее визжать от нарастающего удовольствия. — Боже, только твоя. Всегда твоя. Твоя шлюха.       — Громче — Требовала Аддамс, наклоняясь к ее уху, дыхание было горячим и прерывистым. Ее собственное тело было на грани. — Чтобы слышала вся эта проклятая Италия! Чтобы слышала она. Чтобы все знали, что ты моя!       — ТВОЯ! — Громче кричала Энид, теряя рассудок, пальцы впились в собственную грудь. Второй оргазм был еще сильнее, долгим и судорожным, выворачивающим наизнанку. Она плакала, смеясь сквозь слезы, пока волны удовольствия перекатывались через нее, оставляя ее полностью опустошенной и безмерно счастливой.       — Уилла! Я... Я люблю тебя. — Услышав это, Аддамс перевернула ее на спину. Лицо было серьезным и влажным от пота, по ее щеке скатилась слеза - редкая, искренняя. Она смотрела ей прямо в глаза, входя в снова, медленнее, но глубже, достигая самого нутра, каждой клеточки ее существа.       — Я скучала по твоим слезам, — Шепнула она, тон окончательно сломался, потеряв всю свою жестокость. В нем была только голая, неприкрытая правда и любовь. — По твоим мольбам. По тому, как ты сдаешься мне. Только мне. Ты так прекрасна, когда вся мокрая от меня... Моя умница, моя девочка. — Она наклонилась и поцеловала ее. И этот поцелуй был другим. Нежным. Глубоким. Полным той самой тоски и любви, что пожирала их обеих все эти годы. Энид обняла ее, притянула к себе, почувствовала, как по щекам текут слезы. Она поняла - это не просто секс. Это воссоединение. Это прощение. Это любовь.       — Кончай со мной, — Тихо попросила она, глядя в ее черные, полные слез глаза. — Заставь меня помнить только тебя. Люби меня... Пожалуйста... — Молила Синклер. Уэнсдей снова ускорила ритм, но теперь ее движения были наполнены не гневом, а чистой, неистовой страстью. Их лбы соприкасались, их дыхание смешалось воедино.       — Ты нужна мне, как воздух. — Выдохнула Аддамс, и это прозвучало как самая страшная и самая прекрасная тайна, наконец раскрытая.       — Только ты, моя Энид. Моя девочка. Третий оргазм Энид пришел не как взрыв, а как бесконечная, теплая, охватывающая волна, накрывающая ее с головой. Она кричала. Она смотрела в глаза Уэнсдей и громко, блаженно стонала, чувствуя, как ее тело медленно, волна за волной, растворяется в чистом экстазе и любви. Она держала ее так крепко, как будто боялась, что это снова исчезнет.       — Я тебя люблю... Я тебя люблю... — Шептала блондинка, обнимая ее, чувствуя, как Аддамс чуть ли не достигает пика, тело содрогалось в мощных конвульсиях. Они лежали, сплетенные, кожа к коже, слушая, как их сердца успокаиваются. Уэнсдей первой нарушила молчание. Ее пальцы, еще несколько мгновений назад такие грубые и требовательные, теперь мягко провели по мокрой от пота спине Энид.       — Ты дрожишь, cara mio. — Прошептала она, и голос был низким, бархатным, почти незнакомым после недавней ярости.       — Потому что ты свела меня с ума, — Выдохнула Энид, прижимаясь лицом к шее, вдыхая запах - темный кофе, дорогие сигареты и что-то неуловимо ее, Уэнсдей.       — Я вся пустая. И снова полная только тобой. — Аддамс медленно перевернула девушку на спину, откинувшись на локте, чтобы смотреть на нее. Черные омуты, обычно такие бездонные и холодные, теперь пылали восхищением. Она скользнула кончиками пальцев по плечу, по ключице, задерживаясь на учащенно бьющемся пульсе у основания горла.       — Я забыла, какая ты прекрасная, — Призналась брюнетка, и это прозвучало как самое сокровенное признание. Ее пальцы медленно, словно составляя карту сокровищ, спустились к ее груди.       — Такая идеальная. Каждый сантиметр. — Она наклонилась и взяла сосок в рот. Нежно, почти ласково, кончиком языка водя по набухшей, сверхчувствительной плоти. Энид вздохнула, тело выгнулось, предлагая себя еще больше.       — Аддамс... — Это было стоном, мольбой и благодарностью одновременно.       — Тише, детка, — Прошептала она, переходя ко второй груди, лаская ее пальцами, пока губы и язык работали с первой. — Я только начинаю восхищаться тобой. Такая сладкая... Такая отзывчивая. Вся горишь для меня, да, моя умница?       — Да, Аддамс, только для тебя. — Энид запутала пальцы в черных как смоль волосах, не притягивая, а просто чувствуя их тяжесть. Девушка спустилась ниже. Ее губы оставляли влажный, горячий след по животу, по дрожащей коже бедер. Она обхватила ее задницу обеими руками, сжимая упругие ягодицы с низким, одобрительным стоном.       — Боги, Энид... Твоя задница... Она такая сочная, такая соблазнительная. Я могла бы часами только смотреть на нее. И чувствовать. — Она впилась зубами в нежную плоть, заставляя Энид взвизгнуть от неожиданной боли, тут же сменяющейся волной пьянящего удовольствия. — Моя собственная маленькая сука... Вся такая послушная. — Она устроилась между ног, раздвинув их еще шире. Горячее дыхание обожгло влажную, вздутую плоть, заставив скулить от предвкушения.       — Уилла, пожалуйста.       — Пожалуйста, что, милая? — Ее голос был соблазнительно мягким. Она провела кончиком носа по внутренней поверхности бедра, дразня ее, заставляя ждать. — Скажи мне. Ты же моя послушная девочка, правда?       — Пожалуйста. Сделай это. Я нуждаюсь в тебе. Я вся твоя. — Синклер была уже на грани, ее бедра непроизвольно двигались, ища контакта. Уэнсдей наконец подарила ей то, чего она так жаждала. Не язык, а сначала - долгий, влажный, глубокий поцелуй прямо в ее самую чувствительную точку. Энид вскрикнула, голова запрокинулась на подушки. А потом пришел и язык. Медленный, бесконечно нежный и точный. Он скользил по ее складкам, ласкал, исследовал каждый миллиметр, находил клитор и окружил его влажным, горячим адом.       — Да. Вот так... О, Боже, Уилла... Именно там... — Блондинка бредила, ее пальцы снова впились в простыни. Уэнсдей не торопилась. Она пила ее, словна утоляя многолетнюю жажду. Холодные руки крепко держали за бедра, не давая ей убежать от этого медленного, сладкого удовольствия. Она смотрела снизу, ее темные глаза были полны благоговения и похвалы.       — Ты на вкус просто божественна, моя девочка, — Проговаривала она, ненадолго отрываясь, подбородок блестел от соков.       — Сладкая, как грех. И вся моя. Вся моя послушная, маленькая сука. Кончай для меня. Кончай на моем языке. Дай мне все. — Ее слова, грязные и нежные одновременно, свели блондинку с ума. Язык Уэнсдей ускорился, стал более настойчивым, более виртуозным. Она знала каждое ее место, каждую точку, которая сводила с ума. Она ввела два пальца внутрь, глубоко, найдя тот самый угол и девушка взвыла. Четвертый оргазм накатил на нее не как взрыв, а как бесконечная, яркая волна белого света. Он начался глубоко внутри, в том месте, где ее пальцы творили магию, и разлился по всему телу, заставляя каждую мышцу сокращаться в экстазе. Она не кричала - она пела, долгий, прерывающийся, сдавленный стон, пока волны удовольствия перекатывались через нее снова и снова. Она держалась за голову брюнетки, не отталкивая, а прижимая ближе, глубже, пока тело не обессилело. Уэнсдей не останавливалась, пока последние судороги не покинули тело, мягко продлевая ее наслаждение, лаская языком, нежным, успокаивающим. Наконец она поднялась, губы блестели, а взгляд был полным безраздельного обожания. Она легла рядом, притянула к себе совершенно обессилевшую Энид и покрыла ее лицо нежными поцелуями.       — Ты была такой прекрасной. Такая хорошая девочка для меня. Моя идеальная, моя Энид. — Все еще дрожа, девушка прижалась к ней, целуя шею, плечо, губы, чувствуя на них свой собственный вкус.       — Ты потрясающая. Я так давно мечтала об этом. О тебе, о твоих руках, о твоих словах. То, как ты произносишь мое имя... Это чистый рай, — Выдохнула она, ее голос был хриплым от стона. — Никто... Никто никогда не делал со мной такое. Только ты. Ты всегда знаешь, как... Как разломать меня и собрать заново. Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя, моя темная, прекрасная девочка. — Они лежали, переплетенные, в полной тишине, залитые лунным светом, пробивавшимся сквозь ставни. Четыре года боли и невысказанных слов растворились в венецианской ночи, уступив место знакомому теплу и обещанию нового утра.       — То есть все-таки я трахаю лучше? — С усмешкой спросила кареглазая.       — Господи, Аддамс, серьезно? Ты еще не забыла об этом? — Хихикнула Синклер, проводя пальцами по футболке девушки.       — Как я могла? — Черноволосая закатила глаза, кратко целуя розовые опухшие губы. — Так что? — Энид громко цокнула, стукач пальцем по темным губам.       — Да, Аддамс, ты лучше всех. Лучше каждой в этом мире. Ликуй. — Уэнсдей улыбнулась, моментально пряча улыбку в шее блондинки.       — О, Уилла, твоя улыбка такая прекрасная. Я хотела бы видеть ее чаще. — Руки Синклер водили по всему телу напротив. Тишина после ласк была обманчивой. Блондинка лежала, прижавшись, слушая, как собственное сердце постепенно успокаивается. Но под кожей все еще бежали токи, и тихое, глубокое желание не угасало, а лишь тлело, готовое вспыхнуть с новой силой. Четыре года без нее. Ей было мало, чертовски мало. Синклер начала двигаться, почти незаметно - легкое, едва уловимое движение бедрами, трение о гладкую кожу бедра Уэнсдей. Потом сильнее. Настойчивее.       — Уилла... — Тембр голоса был низким, хриплым от недавнего крика, но в нем звенела новая нота - нетерпеливая, жаждущая.       — Еще. Пожалуйста. Мне нужно еще. — Брюнетка, которая уже почти погрузилась в затуманенное удовлетворением спокойствие, открыла глаза. Ее взгляд, томный и расслабленный, за секунду стал острым, сфокусированным, хищным. Уголок рта дрогнул в едва заметной улыбке.       — Ненасытная маленькая шлюха. — Прошептала она беззлобно, почти с восхищением. Ее рука скользнула вниз, между тел и два длинных пальца без всяких предисловий легко, почти бесцеремонно вошли в нее. Энид вздохнула с облегчением и выгнулась, встречая это движение. Но Уэнсдей не стала двигаться. Она просто держала пальцы внутри, чувствуя, как она пульсирует вокруг них, как ее внутренности сжимаются в тщетной попытке получить больше.       — Ты вся горишь изнутри, милая, — Констатировала брюнетка, наблюдая, как на лице появляется мука ожидания. — Вся влажная и такая нетерпеливая для меня. Это так мило. — И только тогда она начала двигать рукой. Медленно. Невыносимо медленно. Ее пальцы скользили внутрь и наружу с ленивой, почти развратной грацией. Каждое движение было точным, выверенным, чтобы задеть каждую чувствительную точку, но не дать того, чего она так отчаянно хотела - стремительного, яростного трения. Энид застонала, ее бедра начали двигаться в унисон, пытаясь ускорить этот невыносимый темп. В ответ Аддамс свободной рукой схватила ее за бедро, грубо прижав к матрасу, лишив возможности двигаться.       — Нет-нет, bambina piccola, лежи смирно. Терпи. — Ее голос был мягок, но в нем не было места непослушанию. Она продолжила свои медленные, исследующие толчки, а сама наклонилась и приникла губами к шее. Сначала это были нежные поцелуи, затем легкие покусывания. А потом ее зубы сжались на нежной коже у ключицы. Резко. Больно. Энид вскрикнула, но не отстранилась - ее тело, наоборот, напряглось и волна жара прокатилась от места укуса прямо в низ живота. Брюнетка не отпускала, пока на коже не проступил четкий, багровый след. Она провела по нему языком, словно оценивая свою работу.       — Метка, — Усмехнулась она ей на ухо, и горячее дыхание заставило девушку содрогнуться. — Чтобы все знали, чья ты. Моя собственная маленькая игрушка. — Ее пальцы внутри стали двигаться быстрее. Глубже. Тверже. Синклер застонала, чувствуя, как нарастает знакомое, сладкое давление внизу живота. Она уже почти там, она чувствует, как ее тело сжимается, готовое сорваться в пропасть. Вдруг пальцы замерли. Вышли из нее. Полностью. Энид издала звук, среднее между стоном и рычанием разочарования. Она была на самой грани, дрожащая, пульсирующая, обманутая.       — Зачем? Почему? — Она могла только хрипеть, глаза были полы слез от фрустрации. Аддамс приподнялась над ней, лицо было маской холодной, отстраненной страсти. Она легонько, почти нежно шлепнула ее по внутренней поверхности бедра, и звук хлопка громко прозвучал в тишине комнаты. Кожа тут же покраснела.       — Потому что я так хочу. Потому что ты заслуживаешь быть наказанной за свою ненасытность. И потому что я обожаю смотреть, как ты мучаешься. — Она перевернула ее на живот одним легким движением. Резкий шлепок обрушился на упругую задницу, заставляя ахнуть. Потом еще один. И еще. Она била не со всей силы, но достаточно, чтобы кожа загорелась, а по телу побежали мурашки стыда и возбуждения. Каждый шлепок сопровождался тихим, одобрительным воркованием.       — Какая же у тебя прекрасная задница, Синклер. Идеальная. Просто создана для того, чтобы на ней оставлять следы. — Блондинка уткнулась лицом в подушку, тело трепетало от смеси боли и всепоглощающего желания. Она была абсолютно подчинена, унижена и вознесена до небес одновременно. Уэнсдей остановилась. Ее ладонь легла на разгоряченную кожу, мягко поглаживая.       — Вставай. На колени. — Синклер, послушная и дрожащая, подчинилась. Она встала на четвереньки, чувствуя, как воздух касается ее горящей кожи. Уэнсдей устроилась на колени позади нее. Пальцы снова вошли, но на этот раз движение было не медленным и не нежным. Это было яростное, требовательное траханье. Быстрое и глубокое. Ее ладонь с каждым толчком ударяла по клитору, усиливая ощущения.       — Да! Да, вот так! Уэнсдей, пожалуйста! — Энид уже не просила, она умоляла, ее голос срывался на визг.       — Принимай, Синклер. Принимай, как следует. Ты же этого хотела? — Ее дыхание тоже сбилось, в голосе появилась хрипота, выдававшая собственное возбуждение. Она не останавливалась, пока Энид снова не затрепетала на грани. И снова остановилась. Отстранилась. Девушка рыдала, вся мокрая от слез и пота, ее тело было одним сплошным воплем о завершении.       — Встань. К стене. — Она потянула ее за волосы, заставив подняться и отступить к ближайшей стенке. Холодная штукатурка обожгла горячую кожу ее спины. Аддамс прижалась к ней всем телом, одна рука зашла ей под колено, подняв ногу и прижав к холодной поверхности, открывая себя еще больше. Пальцы другой руки снова нашли свою цель и вошли в нее, теперь под другим углом, еще более безжалостно.       — Прыгай на них, шлюшка. Давай же. Работай своими бедрами, — Она приказала ей прямо в ухо, и голос был головокружительно возбуждающим. Энид, обезумевшая от желания, начала двигать бедрами, насаживаясь на пальцы, пытаясь загнать их в себя как можно глубже. Уэнсдей помогала ей, встречая толчки своими, их тела слились в неистовом, почти жестоком ритме.       — Да! Вот так! О Боже, да! Грубее, Аддамс. Трахай меня. Сильнее! — Кричала она, а эхо разносилось по комнате. Брюнетка кусала плечи, шею, прижималась губами к уху, шепча бесконечную череду похвал и грязных оскорблений, которые сводили Энид с ума сильнее любого прикосновения.       — Ты так прекрасна в своем унижении, моя хорошая девочка. Такая послушная для меня. Кончай. Я разрешаю. Кончай на моих пальцах. Сейчас же. — Ее слова стали тем последним толчком, который был нужен. Оргазм накрыл ее с такой силой, что у нее потемнело в глазах. Это была не волна, а взрыв. Ее тело напряглось, прижатое к стене, крик был заглушен губами Уэнсдей в безмолвном, отчаянном поцелуе. Она билась в конвульсиях вокруг пальцев, и Аддамс не останавливалась, продлевая ее экстаз до грани боли, пока блондинка вновь не обмякла вся, полностью истощенная, вися на ней как тряпичная кукла. Уэнсдей медленно вынула пальцы, удерживая, чтобы она не упала. Мягко опустила на пол, на ковер и сама легла рядом, прижимая к себе ее дрожащее, покрытое потом, слезами и засосами тело. Они лежали так, тяжело дыша, в полной тишине, нарушаемой только биением их сердец. Уэнсдей ласкала ее волосы, ее спину, покрывая влажную кожу легкими, прощающими поцелуями. Стоны в комнате были густыми и бархатистыми, наполненные страстью и прерывистыми криками. Энид лежала на боку, пригревшись спиной к брюнетке, ее тело еще подрагивало в отсветах недавнего экстаза. Ладонь Аддамс лежала на ее бедре - тяжелая, теплая, обладающая. Она медленно, почти лениво водила большим пальцем по нежной коже внутренней поверхности бедра, круговыми, успокаивающими движениями. Затем ее пальцы скользнули выше, к подушке мягкой плоти у основания ягодицы. Касание было мимолетным, случайным, но Энид вздрогнула, и ее дыхание на мгновение прервалось. Уэнсдей не убрала руку. Она продолжила гладить, теперь уже целенаправленно приближаясь к самой сокровенной, тайной местности. Кончики пальцев, все еще влажные от соков, едва коснулись тугого мышечного кольца. Легко, как перышко. Энид издала тихий, прерывистый стон и непроизвольно, почти рефлекторно, прогнулась назад, чуть насаживаясь на этот соблазнительный намек. Ее дыхание стало тяжелым и горячим, она прижалась лбом к подушке, оставляя влажное пятно, а губы ее выдохли жар в шею Уэнсдей. Она тихо, жалобно заскулила, когда палец не повторил прикосновение, а лишь продолжал водить вокруг, дразня и мучая. Уэнсдей прижалась губами к уху, ее голос был низким, бархатным, полным темной ласки и абсолютного понимания.       — Ммм... Что такое, Энид? — Она прошептала, и ее горячее дыхание заставило блондинку содрогнуться с ног до головы. — Такая упрямая, такая нетерпеливая... Ты хочешь внимания? Или... Хочешь , чтобы тебя как следует заполнили? — Ее слова были не вопросом, а констатацией. Констатацией факта, который они обе прекрасно понимали. Энид, не в силах вымолвить ни слова, лишь бессознательно, в припадке чистой потребности, снова отодвинулась назад, пытаясь поймать пальцы, насадиться на них глубже, получить то, о чем не решалась даже попросить. Аддамс позволила ей это. Ее палец, смазанный влагой, снова нашел вход, надавил, но не вошел, а лишь уперся в тугую мышечную преграду, заставляя блондинку извиваться от нетерпения.       — Ты хочешь этого? — Голос был тихим, но в нем не было места отказу. — Хочешь, чтобы я вошла в тебя вот здесь? Чтобы заставила эту тугую плоть принять меня? — Синклер могла только кивать, ее рыдания были полны отчаяния и согласия.       — Да... Пожалуйста... Уэнсдей. — Тогда брюнетка надавила. Медленно, неумолимо, давая мышцам время приспособиться, поддаться. Энид вскрикнула - коротко, резко, от боли и шока, и тут же ее тело охватила давно забытая, еле знакомая волна жгучего удовольствия. Она замерла, вся в напряжении, чувствуя, как каждый миллиметр заполняется, как она растягивается, принимая в себя палец Уэнсдей. А потом она начала двигаться. Сначала неуверенно, робко, ощущая будто новизну и остроту каждого движения. Ее бедра сами начали находить ритм, мягко покачиваясь, насаживаясь на палец с тихими, похотливыми всхлипами.       — О, Боже... Боже... Черт, черт, черт, Аддамс, блять. — Она бормотала, уже не понимая слов, захлебываясь в позабытых ощущениях. Черноглазая не двигала рукой, позволяя Энид самой устанавливать темп, лишь крепко держала ее за бедро, фиксируя, направляя. Ее дыхание стало сбиваться.       — Вот так... Смотри на себя, какая ты развратная... Какая жаждущая... Ты принимаешь меня так жадно... — Вдохновленная ее словами, обезумевшая от нарастающего давления внутри, Синклер внезапно оттолкнулась от нее и встала на колени. Она была вся оголенная, дрожащая, с покрасневшей от шлепков задницей и с пальцем Уэнсдей, все еще глубоко вошедшим в нее. Она оперлась руками о изголовье, ее спина выгнулась, и она начала. Сначала это были робкие движения, но затем, с новым воплем, полным отчаянной нужды, она начала буквально прыгать на пальце. Это были грубые, резкие, отчаянные толчки, движения из последних сил, движимые только животным инстинктом получить больше, глубже, почувствовать полное заполнение.       — Да! Да, вот так! Аддамс, блять, трахай меня! Трахни мою задницу. Пожалуйста, Уилла, пожалуйста. Еще. — Ее крик был оглушительным, хриплым, лишенным всякого стыда. Она умоляла, требовала, молила о милости, которая ощущалась как совершенное надругательство. — Я твоя чертова сука! Твоя шлюха. Сделай со мной все, что захочешь. Используй меня. Пожалуйста. Продолжай, черт бы тебя побрал. — Аддамс смотрела на это с таким пылающим, хищным восхищением, что ее собственное тело горело. Она встала на колени позади нее, свободная рука впилась в бедро, оставляя синяки, а та, что была внутри, начала наконец двигаться в ответ, встречая ее отчаянные прыжки мощными, точными толчками.       — Так и есть. Ты вся моя. Каждый сантиметр на этом теле принадлежит мне. И я буду использовать тебя так, как посчитаю нужным. Ты будешь принимать меня везде, где я пожелаю. И ты будешь любить это. Кончай. Кончай на моем пальце в своей тугой заднице. Немедленно. — Ее приказ, ее грязные, унизительные слова стали тем триггером, который сорвал Энид с цепи. Ее тело затряслось в новом, невероятно мощном оргазме, более остром и глубоком, чем все предыдущие. Она закричала, и крик сорвался в немое рыдание, когда ее внутренности судорожно сжались вокруг пальца, выжимая из нее последние капли сил и сознания. Она рухнула на груду простыней, полностью опустошенная, с тихим стоном наслаждения и боли, все еще чувствуя, как самая сокровенная часть пульсирует вокруг пальца своей черной королевы. Уэнсдей медленно, очень медленно извлекла палец, наблюдая, как мышцы смыкаются снова. Она легла рядом, прижалась к ее мокрой спине, обняла и притянула к себе, покрывая влажные плечи и шею бесконечно нежными поцелуями, шепча на ухо слова одобрения и обладания, пока дрожь в теле Энид успокаивалась.       — Черт, Синклер, четыре года того стоило. Не так ли? — Она рассматривала красное лицо фигуры напротив.       — Боже. Аддамс, просто заткнись! — Блондинка хихикнула, тыкая девушку в бок, обвиваясь вокруг ее тела, исследуя его руками, полностью голая. — Какого черта ты вообще в одежде? — Энид злобно надула губы, рассматривая черные океаны.       — Даже не мечтай, Синклер. — Ухмыльнулась Аддамс, стукая пальцем по носу блондинки.       — Ты даже не снимаешь свою чертовски соблазнительную пижаму. — Выдохнула блондинка, недовольно хмыкая. — Я бегаю за тобой четыре года, дурочка. — Брюнетка повернула к ней голову, ее взгляд был черным и бездонным.       — Мое тело - не публичный парк, милая. И доступ к нему не приобретается по истечении срока подписки. — Ее фраза прозвучала как приговор, острый и окончательный. Но Энид уже подошла вплотную. Ее пальцы, легкие и настойчивые, коснулись воротника ночнушки.       — Уилла, милая, я просто хочу тебя чувствовать... Всю... — Голос стал шепотом, игривым и соблазняющим. Она не стала ее стягивать. Вместо этого ее руки поползли вниз, скользя по шелковой ткани ночной рубашки, ощущая под ней упругое тело. Ладони легли на грудь, сжимая через ткань, заставив ту сделать резкий, тихий вдох.       — Не смей, — Прошипела брюнетка, но в голосе уже была трещина, слабый звук, похожий на скрип льда. Синклер хихикнула, а ее губы нашли шею девушки, оставляя на ней влажные, горячие следы, которые сразу же темнели, превращаясь в фиолетовые отметины обладания. Она целовала, кусала, лизала эту холодную кожу, заставляя ее пылать. Пальцы не останавливались, гладя торс через ткань, скользя к животу, к бедрам.       — Ты такая напряженная, моя неприступная скала, — Шептала девушка прямо в ухо, заставляя Уэнсдей вздрагивать. — Вся сжалась, как пружина. Дай мне тебя расслабить. — И тогда рука, быстрая и змеиная, юркнула под резинку шорт. Пальцы не останавливаясь, скользнули под них. Уэнсдей попыталась отшатнуться, но было поздно. Кончики пальцев Энид уперлись в барьер тончайшего кружева. Она не стала его срывать. Блондинка начала водить по нему - медленно, гипнотизирующе, описывая бесконечные круги прямо по самому чувствительному месту. Уэнсдей издала звук, средний между стоном и сдавленным рычанием. Ее бедра непроизвольно дернулись навстречу прикосновению.       — Ох, вот видишь? — Ласково мурлыкала Энид, чувствуя, как кружево быстро становится влажным от реакции тела "ее" девушки. — Ты уже вся мокрая для меня... Такая податливая... Такая нежная. — Ее пальцы продолжали свое томное кружение, создавая невыносимое, сладкое трение через уже полностью промокшую ткань. Уэнсдей зажмурилась, ее дыхание стало прерывистым и хриплым. Она пыталась сопротивляться, пыталась сохранить контроль, но тело предавало с каждым круговым движением пальцев. Дрожь становилась все сильнее, ее колени подкосились, и она с силой оперлась лбом о плечо Энид, заглушая свои собственные стоны. И когда почти наступила кульминация - тихая, сокрушительная, тело затряслось, а пальцы впились в спину, оставляя болезненные царапины - Синклер немедленно убрала руку, смотря на Аддамс с торжествующим и немного удивленным выражением лица. Мгновение спустя ярость накатила на брюнетку волной. Она выпрямилась, ее глаза вспыхнули черным огнем. Щеки, обычно бледные, пылали румянцем унижения и гнева.       — Ты... Ты посмела... — Но Синклер не испугалась. На ее губах играла хитрая, знающая улыбка. Она облила взглядом всю черноглазую - смущенную, разгоряченную, все еще вздрагивающую от ее действий.       — Ой-ой-ой, — Сладко прощебетала она. — Какая же ты восхитительная, когда теряешь контроль. Вся красная, дрожишь... Моя девочка... Моя хорошая девочка. Ты почти кончила прямо через одежду, стоило мне только немного прикоснуться к тебе. Разве это не прекрасно? — Ее слова, полные нежности и восхищения, казалось, обжигали Уэнсдей сильнее, чем крик. Та отвела взгляд, сжав губы. Энид снова приблизилась, но теперь ее движения были нежными, почти что ритуальными. Она взяла лицо Уэнсдей в свои ладони.       — Я дам тебе кончить. По-настоящему. Но только если ты сама позволишь мне залезть под эти дурацкие шорты и коснуться тебя. Если ты сама попросишь меня трахнуть тебя. — Игра началась. Взгляд Уэнсдей был полон ненависти и... Предвкушения. Энид это видела. Она знала "свою" девушку. Целый час Синклер ее мучила. Она водила руками по всему телу, но избегала тех мест, что были под запретом. Она ласкала грудь через ткань, впивалась зубами в плечо, прижималась к ней так, что Уэнсдей могла чувствовать каждую выпуклость, но не получать желаемого контакта. Она шептала ей на ухо самые развратные обещания, описывая подробно, что она будет делать, когда та сдастся.       — Я буду медленно и грубо трахать тебя, Аддамс. Постепенно ускоряясь и заставляя кричать от удовольствия. А после, наконец, я возьмусь за твой зад. Поставлю к стене и всю ночь буду иметь как последнюю суку. — Уэнсдей стонала. Эти стоны были полны злости, отчаяния и невыносимого желания. Она кусала губу до крови, пытаясь не издавать звуков, но Энид была безжалостна. Ее пальцы снова и снова пролетали в опасной близости, дразня, но не давая облегчения.       — Перестань... — Наконец вырвалось у брюнетки, но это звучало как мольба.       — Скажи мне, — Потребовала блондинка, останавливаясь в сантиметре от заветной цели. — Скажи, чего ты хочешь. — Молчание. Напряженное, густое. Комната плыла в мареве нарастающего желания. Воздух был густым и сладким, как испорченный мед. Энид, чувствуя свою власть, вела эту пытку с мастерством виртуоза. Ее губы почти касались раковины уха Уэнсдей, и она шептала, обжигая каждым словом, каждым обещанием.       — Представляешь, как мои пальцы будут скользить внутри тебя? — Ее голос был низким, бархатным, полным дурманящей нежности. — Ты уже вся мокрая для меня. Я чувствую тепло даже через все эти слои. Ты ждешь этого. Ждешь, когда я заполню тебя, растяну эту упрямую, девственную плоть. Ждешь, что я буду первой. — Аддамс сжала зубы, ее тело напряглось в дуге.       — Синклер. Убери руки. — Шикнула она, но это звучало слабо, предательски дрожаще. Ее собственная рука, будто против воли, непроизвольно дернулась к заветному месту между ног, где пульсировала невыносимая, влажная пустота. Синклер была быстрее. Она резко шлепнула по ее запястью, не больно, но властно.       — Нет, моя хорошая, — Строго сказала она, и в голосе зазвучали стальные нотки. — Ты сама себя не тронешь. Только я. Только если ты попросишь. Или ты так и останешься на краю, вся взъерошенная и неудовлетворенная. — Чтобы усилить мучение, пальцы блондинки нашли пуговицы на рубашке. Она расстегивала их одну за одной: одна. Вторая. Третья. Бледная, идеально гладкая кожа живота и груди обнажилась, прикрытая лишь простым черным кружевным лифчиком.       — Не смей... — Снова попыталась возразить Уэнсдей, но протест застрял в горле, когда пальцы легли на ткань бюстгальтера, нашли под ней твердые, напряженные камешки сосков и принялись ласкать их - крутить, щипать, оттягивать. Брюнетка застонала, сама того не ожидая, ее бедра предательски дернулись, ища трения. Она пыталась оттолкнуть Энид, но ее руки были слабы, а движения - неуверенны. Она была поймана в ловушку собственного желания, и блондинка, ее Энид, знала каждую ниточку, каждый секретный рычаг.       — Ты вся горишь, — Дразнила она, проводя ногтем по кружеву, заставляя Уэнсдей скулить. — И пахнешь так возбуждающе... Готова ли ты сдаться? Готова ли признать, что хочешь этого? — Прошел еще один мучительный час. Час, в течение которого Энид доводила ее до грани безумия и вновь отпускала. Уэнсдей уже не грубила. Она скулила. Тихие, жалобные звуки вырывались из сжатых губ. Она ерзала на месте, ноги были влажными от собственного сока, а в глазах стояли слезы ярости и унижения от собственной слабости.       — Sinclair. Un'altra provocazione e ti ammazzo. — Процедила Аддамс, ерзая от рук блондинки.       — Уилла, твой итальянский в этом ключе лишь разжигает во мне все, что только можно. — Ее руки, наглые и бесцеремонные сжимали талию, бедра, проходились по ягодицам, мимолетно шлепая. — Эта задница когда-нибудь сведет меня с ума, если я не трахну ее. — Голубые глаза сверкали в темноте, заставляя черный мир Уэнсдей окрашиваться яркими красками.       — Энид... — Вырвалось с темных губ на выдохе.       — Ох, даже так? По имени? Это же такая редкость, Уилла. — Подкалывала девушка. Пальцы скользили по мокрому насквозь белью, нежно надавливая на комок нервов. Уэнсдей, тонко поскуливая, впивалась руками в спину, притягивая к себе. Момент и блондинка, с широко раскрытыми глазами лежала снизу.       — Все еще пытаешь надежду, Синклер? — Нежно ухмыляясь говорит брюнетка.       — Аддамс... Я могу ждать пять, десят, пятнадцать лет. Но я все равно трахну твой наглый рот. — Скалится блондинка, целуя и потягивая опухшие губы.       — Ох, ну конечно, Синклер. — Аддамс поглаживала белые пряди, рассматривая красное лицо рядом с ней. Комната залита мягким светом итальянской ночи, пробивающимся сквозь полупрозрачные занавески. Воздух все еще густой, пропитанный сладковатым ароматом секса, пота и дорогих духов Уэнсдей. Они лежат на смятых простынях, переплетенные в странной, интимной нежности после бури. Энид разлеглась совершенно обнаженной, ее кожа, покрытая легкой дымкой загара, кажется персиковой в полумраке. Ее распущенные белые волосы раскиданы по подушке, как снегопад. Одна рука покоится на тонкой талии брюнетки, пальцы легонько перебирают кружевную кромку ее лифчика. Тело расслаблено, удовлетворено, на губах играет едва заметная, торжествующая улыбка. Уэнсдей прижалась к ней боком, все еще частично одетая. Ее рубашка с расстегнутыми пуговицами сброшена на пол, но на ней остался тот самый изящный черный кружевной бюстгальтер, теперь слегка перекошенный, и те самые короткие шорты, которые Энид так яростно стаскивала с нее ранее. Кружево резко контрастирует с мертвенной бледностью ее кожи. Гладкие, темные волны волос растрепаны и прилипли ко лбу и щекам. Она лежит, уткнувшись лицом в шею, дыша ровно, но все тело кажется напряженным, будто все еще пытается осмыслить произошедший переворот. Тишину нарушает тихий, все еще слегка дрожащий голос черноглазой.       — Что мы будем делать с Эшли? — Она выговаривает имя девушки с усилием, как что-то раздражающее и далекое. — Она, наверное, ждет сообщений. — Энид лениво проводит рукой по ее спине, чувствуя под пальцами ткань шорт и голую кожу выше.       — Завтра утром, — Говорит она голосом, не терпящим возражений. — Я сама поговорю с ней. Объясню все. Скажу правду. Что ты моя теперь. — Брюнетка замирает на секунду, затем медленно отрывается от плеча и переворачивается, чтобы посмотреть в голубые океаны. Ее черные глаза, обычно такие бездонные и холодные, теперь полны тревоги и какой-то лихорадочной ясности.       — Нет, — Выдыхает она. — Не завтра. Не здесь. — Она кладет прохладную ладонь на горячую щеку Энид, заставляя ту смотреть на себя.       — Осталась всего одна ночь и один день. До отъезда в Нью-Йорк. Пусть все останется как есть. — Ее голос становится тише, почти заговорщическим. — И потом мы расскажем всем вместе. И ей. И нашим семьям. Так будет правильнее. — Энид смотрит на нее с удивлением, затем взгляд смягчается пониманием. Она видит не страх в глазах Уэнсдей, а странное, новое для нее чувство ответственности и желание контролировать ситуацию.       — Как скажешь, моя готическая принцесса, — Соглашается девушка, ее губы растягиваются в улыбке. — Наша маленькая тайна. Еще на сутки. — Затем выражение лица Аддамс меняется. В глазах вспыхивает знакомый, леденящий огонь, но теперь в нем примешана жгучая, только что открытая страсть. Она резко наклоняется и страстно целует блондинку. Это не тот поцелуй, что был раньше - медленный и дразнящий. Это властный, голодный, почти отчаянный, в котором - вся ярость, все смятение и вся обретенная ею принадлежность. Она отрывается так же резко, как и начала, ее дыхание сбито.       — А теперь иди, — Говорит она, но в голосе слышна неподдельная забота. — В свою комнату. Пока нас кто-нибудь не хватился. Утром встретимся на завтраке. — Синклер, немного ошеломленная, но бесконечно довольная, с нескрываемой неохотой скользит с кровати. Ее обнаженное тело кажется скульптурным в полумраке. Она находит на полу свой шелковый халат и накидывает его на себя, не застегивая. На пороге девушка оборачивается. Аддамс лежит на боку, подтянув колени к груди и смотрит на нее темным, нечитаемым взглядом, пальцы бессознательно теребят изящную простынь.       — До завтра, моя проклятая душа, — Шепчет Энид и бесшумно исчезает в коридоре. Уэнсдей остается одна в тишине, слушая, как собственное сердце постепенно успокаивается, наполняясь радостью и удовлетворением.

***

Солнечные лучи безжалостно резали глаза, а звук вилок о тарелки казался оглушительно громким. Аддамс  сидела с идеально прямой спиной, ее черные глаза, холодные и бездонные, были прикованы к одному месту. К Энид Синклер. Блондинка, сияющая в своем розовом сарафане, словно ничего и не произошло прошлой ночью, щебетала с Марой. Ее смех звенел фальшивой нотой для ушей Уэнсдей. И тут к ней подошла Эшли. С ухмылкой она обвила тонкую талию своей рукой, притянула к себе. Синклер на мгновение застыла, ее лицо исказила чуть заметная гримаса отвращения, плечо непроизвольно дернулось, будто от прикосновения к раскаленному металлу. Этот жест не ускользнул от внимания Уэнсдей. Ее пальцы сжались вокруг ножа для масла так, что костяшки побелели. Взгляд, которым она пронзала руку Эшли на талии, мог бы испепелить на месте. В воздухе запахло озоном и ледяной яростью. Энид встретилась с этим взглядом и побледнела. Ее веселая маска мгновенно сползла, сменившись на чистый, животный страх. Она резко отстранилась от шатенки, делая вид, что поправляет прядь волос.       — Мисс Аддамс! — Ее голос прозвучал слишком громко и высоко, заставив несколько человек обернуться. — Вы... Вы хотели те документы. По проекту. Прямо сейчас. Простите, дорогие коллеги, ненадолго. — Не дав Эшли и слова вымолвить, девушка схватила Аддамс за запястье и почти потащила за собой по коридору, в свою комнату. Дверь захлопнулась с глухим стуком. В безопасности своей комнаты она прислонилась к двери, ее грудь тяжело вздымалась. Уэнсдей стояла перед ней, неподвижная и молчаливая, как статуя из черного мрамора. Ее молчание было страшнее любой истерики.       — Прости, прости, я не знала, что она так... Я не хотела... — Энид запнулась, ее слова путались. — Я не буду. Клянусь. Я даже не дам ей поцеловать себя в щеку. Никаких прикосновений. Только... Только не смотри на меня так. Пожалуйста. — Брюнетка медленно наклонила голову. Уголки ее губ дрогнули в едва уловимой усмешке. Она сделала шаг вперед, затем еще один, загоняя Энид в пространство между собой и дверью.       — Успокойся, Синклер, — Ее голос был тихим и бархатистым, как шипение змеи. — Я не собираюсь ее убивать. Пока что. — Она приблизила свое лицо к лицу голубоглазой, их лбы почти соприкоснулись.       — Ты спрашивала, ревную ли я. — Прошептала она, и дыхание, холодное и сладкое, обожгло губы блондинки. — Каждый день. Каждый раз, когда я видела, как ее жалкие пальцы касаются тебя. С первого мгновения, как она положила на тебя свою никчемную лапу, я хотела разорвать ее на крошечные, окровавленные кусочки и скормить хомячку. — Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Энид вздохнула, ее страх начал растворяться, сменяясь чем-то горячим и влажным внизу живота. И тогда Уэнсдей действует. Резко, без предупреждения. Ее руки скользят под подол ярко-розового сарафана. Холодные пальцы впиваются в горячие бедра, проводя по коже и находят кружевные трусики. Те самые, что были на ней прошлой ночью.       — Уилла... — Пытается запротестовать девушка, но ее голос превращается в стон. Пальцы Уэнсдей неумолимы. Она водит вверх вниз по тонкому кружеву. Она не ласкает, она завоевывает. Ее движения резкие, требовательные, она находит клитор и принимается теребить его через уже промокшую ткань, снова и снова, с безжалостной точностью.       — Аддамс... Там... Кто-то может... — Хрипит та, ее глаза закатываются, она цепляется за плечи брюнетки, чтобы не упасть.       — Пусть услышат, — Парирует Аддамс, дыхание ровное, лишь глаза горят адским огнем. — Пусть все знают, чья ты. — Энид извивается под руками, бедра сами идут навстречу этим грубым, сводящим с ума прикосновениям. Она пытается сдержать стоны, прикусывая губу до крови, но тщетно. Тихий, прерывивый стон вырывается из ее груди, затем еще громче. Тело напрягается как тетива, ноги подкашиваются. Она кончает, резко, молча, с тихим всхлипом, ее тело бьет мелкая дрожь, и она обвисает всей тяжестью на Уэнсдей, пряча лицо в черные волосы. Аддамс медленно вынимает руку из-под платья. Ее пальцы блестят на свету. Она подносит их к своему лицу, внимательно изучая, затем переводит леденящий взгляд на обессиленную блондинку. На ее губах играет та самая, едкая, ядовитая ухмылка.       — И даже через белье, Синклер. От моих рук. Как это... Предсказуемо. Твоя девчонка явно плохо тебя трахала. — Она облизывает свои пальцы, не отрывая от Энид влажного, темного, все сметающего на своем пути взгляда. Энид медленно выпрямилась, все еще опираясь спиной о дверь. Ее дыхание постепенно выравнивалось, а по щекам разливался румянец, который не был вызван только что пережитым оргазмом. В ее глазах, еще затуманенных наслаждением, вспыхнул знакомый Уэнсдей огонек - дерзкий, не желающий сдаваться. Она не опустила взгляд и не смутилась от колкости. Вместо этого ее губы растянулись в медленной, вызывающей улыбке, полной обещания ответной мести.       — Предсказуемо? — Ее голос был низким, хриплым от недавних стонов, но в нем звенела сталь. Она ловким движением, все еще не совсем уверенным в коленях, поменялась с Уэнсдей местами, прижав ее спиной к двери.       — О, дорогая. Ты сама сделала меня такой. — Ее руки скользнули под черный пиджак, пальцы впились в тонкую ткань рубашки на ее спине. Она прижалась всем телом, чувствуя, как та замерла в ожидании.       — Ты говоришь о ревности? — Энид прошептала ей прямо в губы, ее дыхание было горячим и сладким. — Но это ведь ты вся сжимаешься в комок, когда на меня смотрит кто-то другой. Это твои пальцы сейчас дрожат, хоть ты и пытаешься это скрыть. Ты хочешь пометить меня, чтобы все знали? Они и так знают. — Она отстранилась на дюйм, ее глаза сияли торжеством и похотью.       — Ты хочешь знать, что я твоя? — Голос стал звенящим и четким. Она медленно, не сводя с Уэнсдей взгляда, провела языком по ее губам, смазывая с них остатки себя.       — Тогда докажи это. Не в порыве ревности. А когда будешь полностью владеть собой. Приди ко мне сегодня ночью, когда все уснут. И посмотрим, кто из нас окажется предсказуемым. Она оттолкнулась от двери, оставив Уэнсдей ошеломленной и, впервые за долгое время, совершенно не готовой к такому повороту. Энид направилась к своему гардеробу, ее походка снова была уверенной, почти хищной.       — А теперь извини, — Бросила она через плечо, и в ее тоне снова звенели краски, но теперь они были подконтрольны только ей. — Мне нужно переодеться. Ты кое-что тут испортила, глупышка. — Уэнсдей цокнула, закатив глаза, тихонько шлепая блондинку по заднице.       — Невыносимая. — С усмешкой произносит Аддамс и выходит с комнаты.       

***

Последний вечер в Италии выдался теплым и душным, словно сама атмосфера не хотела отпускать их. Воздух в номере Энид был густым и сладким, смесью аромата цветущих за окном олеандров, дорогого парфюма, въевшегося в одежду со съемок, и терпкого запаха красного вина. Для команды "Raven Shadow Press" он был горько-сладким: конец успешной, но изматывающей работы, прощание с яркими пейзажами и возвращение к привычной рутине. И потому было решено провести его вместе, без лишней помпы, здесь, в этом уютном хаосе. Номер напоминал поле боя после модной битвы. На кресле горой лежали шелковые блузы и кожаные юбки, на спинке стула висело несколько ремней с массивными пряжками, а на полу притулилась пара забытых каблуков. На мини-баре царил приятный беспорядок из полупустых бутылок лимончелло, остатка бароло и нескольких банок местного пива. Марк, развалившись в самом глубоком кресле, с жаром жестикулировал, едва не опрокидывая свой бокал. Мара, свернувшись калачиком на широком подоконнике, с теплой улыбкой смотрела на него, лениво попивая вино. Ее босые ноги качались в такт речи. Уэнсдей сидела на жестком стуле, который сама придвинула к стене, вне круга теплого света от главной лампы. Неподвижная, в своей неизменной черной одежде, она медленно вращала в длинных, бледных пальцах почти полный бокал красного вина, которое, казалось, темнело и густело от ее прикосновения. Ее черные глаза, два кусочка обсидиана, были устремлены в пространство, но при этом видели все. Особенно она видела ту мелодраму, что разворачивалась прямо перед ней. Напротив, на широком диване, устроилась Энид. Она поджала под себя ноги, облаченные в мягкие пижамные шорты с принтом "Hello Kitty" и казалась центром этого маленького мира. И прямо в этом центре бушевал ее личный, невыносимый шторм по имени Эшли. Шатенка, прилетевшая на последние дни, была как котенок, который постоянно требует внимания. Она то и дело пристраивалась к Синклер, обвивала ее руку своими, клала голову ей на плечо, поправляла прядь белых волос.       — Мне все еще не верится, что ты здесь, посреди всей этой красоты, — Тихо, но очень отчетливо сказала Эшли, чтобы ее точно услышали все.       — Я скучала по тебе каждую секунду. — Она уткнулась носом в ее шею, демонстративно вдыхая запах шампуня. Энид нервно улыбнулась и аккуратно высвободила руку, чтобы взять свой бокал с соком.       — Я тоже рада тебя видеть, Эш. Но давай не будем... При всех. Ладно? — Ее голос прозвучал слабее, чем она хотела.       — Ой, извините, — С наигранной игривостью воскликнула Эшли, обращаясь ко всем. — Мы же никому не мешаем своей любовью, правда? Марк? Мара? — Марк, пойманный на полуслове, смущенно заерзал.       — Э... Ну, в общем-то... Я только за! Любовь - это прекрасно! — Мара тактично промолчала, подняв бровь в сторону Уэнсдей. Аддамс не пошевелилась. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она просто подняла бокал и сделала крошечный, едва заметный глоток. Но взгляд, скользнувший по шатенке, был красноречивее любых слов. Он был ледяным, оценивающим и полным такого безразличия, что от него становилось жарко. Эшли почувствовала этот взгляд и на мгновение сбилась, ее улыбка стала напряженной.       — А Вы, мисс Аддамс, ничего не скажете? — Не унималась она, чувствуя себя уязвимой. — Вас не бесят публичные нежности? Или Вы просто ревнуете? — В комнате повисла гробовая тишина. Даже Марк перестал жестикулировать. Блондинка замерла, сжав свой бокал так, что костяшки побелели. Уэнсдей медленно перевела свой взгляд с бокала на Эшли. Она не улыбнулась, не нахмурилась. Ее лицо было маской совершенного спокойствия.       — Ревность - это эмоция, основанная на страхе потерять то, чем ты не обладаешь с уверенностью, — Голос прозвучал ровно и глухо, как камень, падающий на дно колодца. — Я предпочитаю наблюдать. Это куда более познавательно. Например, сейчас я наблюдаю за отчаянной попыткой самоутвердиться через демонстративный физический контакт. Это довольно... Примитивно. — Эшли покраснела до корней волос. Она открыла рот, чтобы что-то ответить, но не смогла. Ее нижняя губа задрожала.       — Уэнсдей, хватит, — Тихо, но твердо сказала блондинка. — Прошу тебя. — Брюнетка лишь отвела взгляд, снова уйдя в себя, будто сказала все, что хотела. Но напряжение в воздухе стало осязаемым, как паутина. Энид почувствовала, как закипает от стыда и раздражения. Она пыталась мягко отвергнуть Эшли весь вечер: аккуратно высвобождала руку под предлогом поправить подушку, отодвигалась, чтобы "дать себе пространства", отворачивалась, чтобы что-то сказать Марку. Но ее веселье становилось все более фальшивым, натянутым. Она ловила себя на том, что краем глаза ищет взгляд Уэнсдей, и каждый раз, встречаясь с ним, ее сердце делало болезненный кувырок. Эшли не могла не заметить этой холодности. Ее навязчивое веселье сменилось растерянностью, а затем тихой, щемящей грустью. Она замолчала, ее плечи опустились. Она, видимо, решила, что проблема в ней, что она делает что-то не так, недостаточно хороша для этой богемной компании. И в отчаянной попытке все исправить, вернуть ту близость, которую чувствовала раньше, она решилась на отчаянный шаг. Когда Марк снова пустился в рассказ, пытаясь разрядить обстановку, Эшли внезапно повернулась к Энид. В ее глазах стояли слезы.       — Ты ведь меня еще любишь, да? — Прошептала она так, чтобы слышала только девушка. — Просто скажи, что любишь. — И не дожидаясь ответа, она взяла ее лицо в свои руки и попыталась поцеловать. Это был не нежный, а какой-то жадный, испуганный поцелуй, требующий подтверждения, доказательства. Синклер застыла на миллисекунду, ее глаза расширились от ужаса и неловкости. Она мягко, но с силой, которой от нее никто не ожидал, отстранила Эшли.       — Эш, что ты делаешь? Перестань! Не сейчас, хорошо? Ты же пьяная, — Голос дрожал, в нем слышались паника и раздражение. И в этот момент ледяная тишина была снова разорвана. Не звуком, а действием. Уэнсдей медленно, с преувеличенной театральностью, поставила свой бокал на стол. Звук стекла, ударившегося о дерево, прозвучал громко, как выстрел. Она не смотрела на них, она смотрела куда-то в пространство перед собой, но каждый мускул в ее теле был напряжен, как струна. И снова тот взгляд - взгляд хищницы, внезапно увидевшей, как другая особь посягает на ее добычу. Он длился всего секунду, но Эшли почувствовала его на физическом уровне - девушка вздрогнула и отпрянула от Энид, как будто ее коснулся раскаленный металл. Обстановка была окончательно испорчена. Мара зевнула с преувеличенной театральностью и потянулась.       — Ох, кажется, пора сворачиваться. Завтра ранний вылет, а я уже еле глаза открываю. — Марк, с облегчением ухватившись за предлог, поспешно закивал:       — Ага, абсолютно согласен! Мне бы уже лечь, силы на завтра очень нужны. — Они начали прощаться быстро, не смотря в глаза друг другу, избегая любого возможного контакта. Эшли была тихой и подавленной, она напоминала сдувшийся воздушный шарик. Энид, с облегчением, смешанным с жгучим чувством вины, помогла ей собраться и, обняв за плечи, повела к их общему номеру. Дверь закрылась, и в номере воцарилась тяжелая тишина.       — Ты ненавидишь меня, да? — Тихо спросила зеленоглазая, садясь на кровать и не глядя на блондинку. — Ты вся напрягалась, когда я к тебе прикасалась. И она... Она смотрела на меня, как на насекомое.       — Нет, Эш, все не так, — Устало сказала девушка, садясь рядом. — Я просто устала. Очень. И мне было неловко перед всеми. Уэнсдей... Она всегда такая. Ты не должна так реагировать.       — Она всегда такая, когда дело касается тебя, — Горько заметила Эшли. — Я не слепая, Эни. Я вижу, как она на тебя смотрит, когда ты не видишь. И я вижу, как ты на нее смотришь. — Она упала на подушку и повернулась к стене. — Просто оставь меня. Я хочу спать. — Синклер посидела еще минуту, глядя на содрогающиеся от тихих слез плечи. Чувство вины душило. Она укрыла ее одеялом, потушила свет и вышла из комнаты, притворив дверь так тихо, что не был слышен даже щелчок замка. Коридор отеля был пуст и погружен в полумрак, нарушаемый лишь редкими ночными лампами. Ее босые ноги бесшумно скользили по холодному кафельному полу. Она не колебалась ни секунды. Подойдя к двери номера Уэнсдей, она постучала едва слышно, ожидая движений в комнате. Дверь открылась мгновенно, словно ее ждали. Брюнетка стояла на пороге, все еще одетая в черное. Комната за ней была освещена лишь одной высокой свечкой, отбрасывающей длинные, пляшущие тени на стены. Энид шагнула внутрь, и дверь закрылась, отсекая остальной мир. Она хотела что-то сказать, извиниться, объяснить, но слова застряли в горле комом. Уэнсдей первой нарушила тишину. Она отошла к центру комнаты, ее силуэт вырисовывался на фоне свечи. Ее голос был низким, ровным и обманчиво спокойным, но в нем чувствовалась острая, как бритва, кромка.       — Твое личное солнце сегодня было особенно лучистым, — Произнесла она, не оборачиваясь. — Ее потребность в демонстрации собственности могла бы вызвать зависть у самых ревностных пчел. Я чуть не ослепла от этого сияния привязанности. Надеюсь, у тебя не осталось ожогов. — Блондинка вздохнула, скинула тапочки и подошла к ней сзади, обняв за талию и прижавшись лбом к ее спине.       — Уилла, перестань, пожалуйста... Это было ужасно неловко.       — Я? Я ничего не делаю. Я лишь наблюдала за трогательным зрелищем. Она чуть не приклеилась к тебе намертво. Надеюсь, ты проверила карманы на предмет клея. Было бы неудобно возвращаться в Нью-Йорк в таком сцеплении. — Энид повернула ее к себе. В свете свечи лицо Уэнсдей было загадочным и прекрасным, а в глазах, таких темных, что невозможно было различить зрачок, все еще тлела холодная тень.       — Ты знаешь, что все это значит ровно ничего. Абсолютно ничего. Она просто чувствовала себя неуверенно и пьяная. А я... Я не знала, как остановить это, не устроив сцену. Я пыталась быть поласковее, чтобы не ранить ее чувства. — Аддамс позволила себе редкую, едва заметную улыбку, уголки ее губ дрогнули.       — Сцена была бы куда более честным зрелищем. Хотя и менее изощренным. Ее попытка пометить тебя на публике была довольно прямолинейна. Почти трогательно.       — Она спит. Глубоким сном обиженного ребенка, — Тихо сказала Энид, проводя пальцами по ее ладони и переплетая их со своими. — И будет спать до самого утра. А этот вечер... Он был ужасен с той самой минуты, как ты перестала смотреть на меня и ушла в себя. Мне нужна была только ты. Все время нужна была только ты. — Уэнсдей наконец разжала пальцы, позволив полностью сплести их в замок.       — Твое заявление принято к сведению. — Голос потерял ледяную остроту, в нем появились бархатные, глубокие нотки. Она потянула девушку за собой, вглубь комнаты, где пляшущие тени от свечи поглотили их, оставив снаружи лишь тишину и притворный сон того, что должно было остаться в прошлом. Здесь же, в полумраке, пахнущем воском и Уэнсдей, было только настоящее, горько-сладкое, сложное и по-настоящему реальное.       — Принято к сведению? И это все? А по-моему, я только что стала свидетелем редчайшего природного явления. Уэнсдей Аддамс, холодная и невозмутимая, ревнует. — Брюнетка не отступила, но взгляд сузился, превратившись в две черные щелки.       — Ревность - иррациональное чувство. Я просто констатировала факт неадекватного поведения.       — Ага, конечно, — Протянула Энид, проводя кончиком пальца по воротнику ее черной рубашки. — Констатировала. С таким видом, будто собиралась препарировать ее взглядом и заспиртовать для своей коллекции. Это было горячо. — Она наклонилась, ее губы почти коснулись уха Уэнсдей, дыхание, теплое и сладкое, обожгло кожу.       — Кажется, ты обещала кое-что доказать, малышка Аддамс, — Шепнула она, и голос звучал как обет и как вызов. — Днем. Помнишь? Так что доказывай. Покажи мне этот ад. Я готова гореть. — Аддамс замерла. На мгновение показалось, что даже тени на стене застыли. Потом она медленно повернула голову, и их взгляды встретились - вызов и обещание, дерзость и одержимость.       — Четыре года без тебя были сказкой. — Шутя произнесла черноволосая. — Тихая, предсказуемая, скучная. Без тебя. Без этого хаоса в виде белых волос, без этого невыносимого смеха, который сводит с ума, без этой навязчивой привычки трогать все своими... — Ее голос прервался, когда взгляд скользнул вниз, к рукам блондинки. Энид заметила это. Она всегда замечала, когда Уэнсдей теряла контроль. Это было ее личной победой, самым ценным трофеем. И сейчас она видела это снова - едва заметное напряжение в челюсти, легкую дрожь в кончиках пальцев, когда та смотрела на ее руки, на то, как они скользили по ее собственной рубашке.       — Своими что? — Игриво подколола она, намеренно медленно проводя пальцами по своему запястью, затем по тыльной стороне ладони, демонстративно вытягивая каждый палец, зная, что это сводит с ума. — Своими руками? Этими самыми? — Она поймала взгляд и заставила смотреть, как пальцы с легким нажимом скользят вниз, к пуговицам на ее собственной шелковой пижаме. Она расстегнула одну. Потом вторую. Оголив участок кожи у основания горла.       — Ты так на них смотришь... Как будто хочешь запомнить каждую линию, каждую венку. Или как будто боишься, что они вот-вот куда-то денутся. — Холодная королева не отвечала. Она дышала глубже, грудь заметно вздымалась под тонкой черной тканью. Она смотрела, завороженная, как загипнотизированная змея, на эти руки - на эти пальцы с коротко подстриженными ногтями, выкрашенными в черный лак с серебряными блестками, на тонкие запястья, на то, как они двигались - уверенно, соблазнительно, с легкой дрожью возбуждения, которую могла заметить только она.       — Smettila, — Хрипло выдохнула девушка, но это прозвучало не как приказ, а как мольба.       — Прекратить? — Энид притворно надула губки. — Но ты же только что сказала, что это ад. Ад должен быть мучительным, разве нет? — Ее пальцы потянулись к следующей пуговице, обнажая ключицы, верхнюю часть груди. Она сделала шаг вперед, заставляя брюнетку отступить к стене. Тени свечи поймали их, слив воедино.       — Ты вся трясешься, — Прошептала Синклер, уже не скрывая торжества. — И это я еще почти ничего не сделала. Просто смотрю на тебя. Просто дышу на тебя. Просто... Трогаю. — Она наконец коснулась ее. Не себя, а ее. Кончиками пальцев провела по скуле, затем опустилась к уголку губ, задержалась там, чувствуя, как под кожей бьется лихорадочный пульс.       — Твоя невозмутимость, Аддамс, она трещит по швам. И я вижу каждую трещинку. Вижу, как ты хочешь, чтобы эти руки были на тебе. Везде. — Уэнсдей резко выдохнула, ее самообладание рухнуло. Она схватила Энид за запястья, не сжимая, а просто чувствуя их под своими пальцами, горячими и живыми.       — Да, — Прошипела она, и в ее голосе было столько голода, что у голубоглазой перехватило дыхание. — Черт возьми, да. Эти руки... Они сводят меня с ума. Каждый день. Каждую ночь. Эти четыре года я пыталась стереть из памяти, как они выглядят, когда ты... — Синклер не дала ей договорить. Она вырвала одну руку из хватки и вцепилась пальцами в черные, идеально гладкие волосы, с силой притягивая к себе для поцелуя. Это был не поцелуй. Это было столкновение. Это было землетрясение. Голод Уэнсдей был яростным, почти животным. Она кусала губы, впивалась в них, как будто хотела поглотить, втягивала в себя ее дыхание, ее стоны. Собственные руки, обычно такие точные и контролируемые, дрожали, когда она запустила их под расстегнутую пижаму Энид, касаясь обнаженной кожи спины и боков. Блондинка оторвалась, чтобы перевести дух, ее губы были красными, распухшими, а в глазах стоял туман страсти.       — Докажи, — Снова выдохнула она, уже серьезно, вся дрожа от желания. — Докажи, что твой ад лучше любой ее сказки. — Аддамс ответила действием. Она развернула ее и прижала к стене, своим телом пригвоздив на месте. Ее губы нашли шею, и она не целовала, а впивалась в кожу, оставляя метки, которые завтра будут скрывать высокие воротники, следы своего права, своего безумия. Ее руки скользнули вниз, с силой сжали бедра, прижимая к себе так, что Энид застонала, запрокинув голову. Она полностью отдалась этому, этой буре, этому адскому, прекрасному безумию, которое приносила с собой только Уэнсдей Аддамс. И глядя на свои руки, вцепившиеся в ее плечи, оставляющие на черной ткани следы своих пальцев, она знала - они горели вместе. Стена была холодной против обнаженной спины, но кожа под ладонями Уэнсдей пылала адским пламенем. Воздух в комнате был густым, тяжелым от запаха воска, пота и их смешанного дыхания: прерывистого, хриплого, животного. Энид запрокинула голову, обнажая горло и Уэнсдей немедленно впилась в него зубами - не кусая, а владея, заявляя права, и низкий, рычащий стон вырвался из ее груди.       — Cazzo, stai tremando così tanto, Sinclair, — Тембр был густым, хриплым от желания, губы скользили по мокрой коже к ее уху. — И это только начало. Ты хотела ад? Добро пожаловать в преисподнюю, моя дорогая. — Руки, быстрые и точные, как скальпель, разорвали шелковую пижаму. Ткань соскользнула с плеч тихим шелестом, и девушка отбросила ее в сторону, черные глаза, расширенные до бездны, пожирали каждую деталь обнаженного тела, выставленного перед ней в свете пляшущего пламени. Энид попыталась прикрыться, инстинктивно, стыдливо, но брюнетка грубо отдернула руки, прижала их запястьями к стене над головой.       — Нет. Я сказала смотреть. Смотреть, как ты горишь для меня. Только для меня. — Взгляд был физическим прикосновением, обжигающим и унизительным. Он скользил по вздымающейся груди, соскам, набухшим и затвердевшим от холода и желания, по трепещущему животу, по дрожащим бедрам. Он изучал, присваивал, пожирал.       — Боже, Уэнсдей Аддамс... — Простонала блондинка, она сорвалась на визгливый вопль, когда холодные пальцы Аддамс, точные и безжалостные, впились в ее грудь, сдавили, заставили выгнуться от боли и невыносимого наслаждения.       — Не произноси его имени здесь. Здесь нет места богам. Только ты и я, и этот огонь между нами. — Она наклонилась и взяла ее сосок в рот. Это не было лаской. Это была казнь. Горячий, влажный рот, язык, яростно кружащий вокруг гиперчувствительного нерва, зубы, сжимающие плоть с такой силой, что граница между болью и экстазом исчезла полностью. Энид закричала, ее тело затрепетало в железной хватке, из глаз брызнули слезы.       — Да! Да, вот так! Пожалуйста! Еще! Sei il migliore, Addams! — Брюнетка переключилась на другую грудь, оставляя первую мокрой, покусанной, невыносимо чувствительной. Ее свободная рука скользнула вниз, по животу, к влажной, пылающей плоти между ног. Синклер замерла, затаив дыхание, вся сущность сфокусировалась на этом движении.       — Cazzo, già tutto bagnato, — Прошипела Уэнсдей, ее пальцы кружили вокруг клитора, не касаясь, только дразня, заставляя каждое нервное окончание взвыть от нетерпения. — Вся для меня. Вся эта липкая, отчаянная нужда. Это невыносимо? Скажи мне.       — Да! Черт возьми, Аддамс, да! Невыносимо! — Взвыла Энид, пытаясь двигать бедрами, поймать пальцы, но ее держали неподвижной.       — Chiedi.       — Пожалуйста! Пожалуйста, Уилла! Пожалуйста, коснись меня! Дотронься! — Уэнсдей впервые коснулась ее - не пальцем, а всей ладонью, жестко, властно прижалась к вздымающейся плоти, и девушка взвыла, увидев звезды. Ее ноги подкосились, но Уэнсдей не отпускала, прижимала к стене своим телом, своим весом.       — Нет, ты никуда не денешься. Ты получишь все, что заслужила. Весь ад. До последней искры. — И тогда ее пальцы вошли. Не один, а два сразу, без предупреждения, с такой силой и решимостью, что крик сорвался на высочайшую, истеричную ноту. Она была тесной, обжигающе горячей, и пальцы Уэнсдей заполнили ее с первобытной, животной полнотой.       — Боже мой! Боже мой! — Блондинка не могла вымолвить больше ничего, только металась в хватке, ее внутренности судорожно сжимались вокруг вторжения.       — Я предупреждала. — Каждое слово брюнетки сопровождалось мощным, глубоким толчком, выбивающим дух. Ее ритм был неистовым, яростным, лишенным всякой нежности, только чистый, нефильтрованный порыв. Это было завоевание. Поглощение. Энид плакала, смеялась, молила, ее ногти впивались в плечи Уэнсдей, оставляя красные полосы. Химия между ними была токсичной, взрывчатой - каждое прикосновение поджигало новый пожар, каждый взгляд прожигал насквозь. Они дышали друг другом, пили друг друга, теряли себя в этом взаимном уничтожении. Уэнсдей приблизилась, поймала губы в поцелуй, дикий, с кровью, с языком, который проникал так же глубоко, как и ее пальцы. Энид кусала в ответ, отвечая на каждую ярость своей.       — Ты чувствуешь это? — Хрипела Аддамс, ускоряя движения, ударяя пальцами точно в ту точку, от которой сознание уплывало. — Чувствуешь, как я тебя наполняю? Это я. Только я. Никто другой.       — Да! Ты! Только ты! Я... Я не могу... Я сейчас взорвусь... Che meraviglia che scopi, Addams... — Внутри все сжалось в тугой, раскаленный узел.       — Твои слова, Синклер, рушат мой чертов контроль. — Спазмы становились все сильнее, неконтролируемее. Мир сузился до этой стены, до этого тела, пригвожденного к ней, до этих пальцев, разрывающих на части.       — Кончай, — Приказала Уэнсдей, и ее голос прозвучал как последнее заклинание. — Кончай, Stronza, для меня. — Оргазм накатил на Синклер не волной, а цунами. Он вырвался из самых глубин существа с оглушительным, сокрушительным ревом. Ее тело выгнулось так сильно, что казалось, хрустнут кости, из горла вырвался раздирающий вопль. Смазка заполнила всю руку Аддамс. Слезы хлынули градом, внутренности судорожно бились вокруг пальцев, выжимая из себя каждую каплю наслаждения. Свет померк, затем вспыхнул ослепительным белым огнем. Она рухнула, обмякшая, вся мокрая от пота и слез, но Уэнсдей не отпустила ее, не дала упасть, продолжала мягко, почти нежно, двигать пальцами внутри, продлевая конвульсии, выжимая последние остатки экстаза, пока Энид только слабо стонала, безвольная, уничтоженная. Они медленно сползли на пол, на грубый ковер. Аддамс вынула пальцы, поднесла их к своим губам, не отрывая от блондинки темного, пылающего взгляда и медленно, демонстративно облизала их, один за другим, с видом гурмана, пробующего самый изысканный десерт.       — Вкус твоего краха... Он восхитителен, — Хрипло произнесла девушка. Энид, все еще дрожащая, с трудом приподнялась на локтях. Ее тело было разбито, но глаза горели новым, ненасытным огнем. Ад не закончился. Он только начался.       — Ты... Ты думаешь, это все? — Она подползла к Уэнсдей, снова наступая, голос был низким, хриплым, полным обещания мести. — Ты оттрахала меня. Теперь моя очередь. — Она толкнула Уэнсдей на спину, на ковер и та позволила ей. Губы растянулись в той редкой, хищной улыбке, которая сводила с ума. Ее собственная черная рубашка была расстегнута, грудь обнажена, кожа сияла перламутром пота в свете свечи.       — Попробуй, — Бросила она вызов, и черные глаза блестели азартом и безумием. Энид не заставила себя ждать. Она набросилась на нее, как голодная волчица, ее губы и зубы обрушились на грудь, шею, плечи. Она кусала, сосала, оставляя темно-багровые следы на фарфоровой коже, метки, которые будут болеть завтра. Ее руки рвали с Уэнсдей остатки рубашки, швыряя их в сторону. Она откинулась, пожирая взглядом длинные, изящные конечности, острые бедра, плоский живот и то темное, аккуратное пятно внизу живота, которое сводило ее с ума.       — Уилла, прошу, позволь. — Голубые глаза горели от возбуждения и дикого желания.       — Cazzo, stronza, когда ты просишь об этом я еле сдерживаюсь. Прекрати.       — Ох, Аддамс, ты такая горячая. Я так безумно хочу тебя, хочу почувствовать твою плоть. Я так хочу оттрахать тебя до полусмерти. — Блондинка примкнула к черному белью лицом, вдыхая ее дикий, мускусный аромат, смешанный с собственным, и застонала от желания.       — Ты вся... Вся так пахнешь мной, — Шепнула она, и ее язык, широкий и плоский, прошелся поверх черного кружева, собирая ее сок. Уэнсдей резко вдохнула, ее бедра непроизвольно дернулись навстречу. Ее невозмутимость трещала, и Энид видела это, наслаждалась этим.       — Заткнись, просто заткнись, Синклер — Выдохнула брюнетка, но в голосе уже не было прежней твердости, только хриплое, нетерпеливое желание. Энид не послушалась. Она впилась в тонкую ткань. Языком, губами, зубами. Она не ласкала, а пожирала ее с той же яростью, с какой Уэнсдей взяла ее. Язык нашел клитор, жестко, быстро закружил вокруг него, впился, нащупывая ту самую точку, которая сводила с ума.       — Сссинклер... — Аддамс сдавленно простонала. Низко, гортанно, по-звериному. Ее пальцы впились в белые волосы, прижимая лицо к себе, к источнику наслаждения, требуя больше, глубже, быстрее.       — Да. Черт. Не останавливайся. Я прикажу отрубить тебе голову, если остановишься.        — Я ждала таких слов гребанных четыре года, Аддамс. И готова ради такого не останавливаться всю ночь. — Девушка двигались в унисон с бедрами Аддамс. Тело черноглазой было сведено одной сплошной струной напряжения.       — Ты так прекрасна, когда теряешь контроль, — Проскулила Синклер, ненадолго отрываясь, ее губы и подбородок блестели. — Вся мокрая, вся моя. Вся... Сломленная.       — Заткнись! — Простонала Аддамс, но это была мольба, а не приказ. Ее глаза закатились, грудь вздымалась частыми, прерывистыми рывками. Энид снова погрузилась в процесс, удвоив усилия. Она чувствовала, как тело под ней сжимается, готовое взорваться. Она знала ее, знала каждую клеточку, каждый нерв. Она знала, что любительница черного близка. Воздух в комнате был густым и сладким, как мед, пропитанный парфюмом. Руки Энид, всего мгновение назад такие умелые и жадные на бледной коже, замерли. Пальцы, впившиеся в бедра, будто в мрамор, разжались. Блондинка медленно отстранилась, ее глаза, яркие, как хрусталь, сияли в полумраке комнаты непокорной, хищной усмешкой. Уэнсдей издала низкое, горловое ворчание протеста, ее тело, разгоряченное и готовое, изогнулось в поисках потерянного контакта, как тростинка на ветру.       — Шшш, моя готическая принцесса, — Голос прозвучал нарочито мягко, сиропно, но в нем сквозила стальная, негнущаяся воля. Она нежно, почти с неприкрытым удовольствием, которое ядовито контрастировало с порочностью момента, взяла запястье брюнетки. Кожа была холодной и бледной, почти фарфоровой на фоне ее собственного загорелого золота.       — Ты же такая сильная. Такая терпеливая. Закончи сама. Разве ты не хочешь показать мне, на что ты способна? — Аддамс попыталась вырвать руку, черные бездны, обычно пустые и бездонные, вспыхнули настоящей, неистовой яростью. В них читалась вся натура - дикая, гордая, не терпящая принуждения.       — Энид, не смей... — Тон голоса был низким и хриплым, прерываемый коротким дыханием. — Не играй со мной.       — Я и не играю, — Энид улыбнулась, оскалившись и хватка на запястье стала железной, не оставляющей пространства для дискуссий. Она медленно, неотвратимо, словно ведя вслепую, повела ее руку вниз, по плоскому животу, к тонкому кружеву черных трусиков, которые были полностью промокшие от возбуждения. — Я просто буду твоим гидом. Моя прекрасная, непокорная Аддамс. Моя девочка. Опусти руку. Да, вот так. Чувствуешь себя? Чувствуешь, как ты вся горишь для меня? — Пальцы легли поверх пальцев Аддамс, прижимая ее ладонь к влажной ткани. Уэнсдей вздрогнула, веки дрогнули, но она не отводила взгляда от голубых омутов. Кофейные зрачки были полны вызова и бездонной, ненасытной потребности, которую одна лишь блондинка умела вызывать.       — Хорошо, — Прошептала Синклер, губы почти касались уха девушки, дыхание было горячим шипением на шее. — Теперь пальцами. Не торопись. Я хочу видеть, как ты это делаешь. Медленно. Только кончиками пальцев. Обведи клитор. Да, именно так, моя умница. Моя старательная, жадная девочка. — Уэнсдей, стиснув зубы до хруста - подчинилась. Ее собственные пальцы, дрожащие от ярости и нетерпения, скользнули под кружево, нащупали горячую, вздувшуюся плоть. Она застонала, голова откинулась назад, обнажая длинную, бледную шею - жест уязвимости, который она ненавидела и который Энид обожала.       — Нет-нет-нет, — Тут же остановила ее блондинка, голос стал твердым, как алмаз. — Я не разрешала тебе торопиться. Медленнее. Ты же слышишь меня? Моя темная ночь. Ты делаешь это так красиво, когда слушаешься. — Она наблюдала, как двигается рука брюнетки под тканью, как напрягаются мышцы живота, как губы складываются в беззвучное ругательство.       — Вот так... Чуть быстрее... Да, — Синклер направляла, голос был низким, бархатным, полным абсолютной власти. — Сильнее. Вспомни, как ты это делала для меня. Вспомни, как я стонала. — Пальцы девушки массировали комок нервов под тканью, слушая каждый приказ фигуры напротив. — Да, вот так... О, Боже, какая ты у меня грязная девочка... Какая жаждущая, ненасытная... Как же я хочу увидеть тебя без этих трусиков... — Энид закатила глаза, представляя брюнетку полностью голой. Волны удовольствия начали накатывать на Аддамс, все сметая на своем пути: гордость, гнев, железный контроль. Дыхание стало частым, прерывистым, губы приоткрылись в беззвучном стоне. Она уже была на краю, ее тело напряглось, как тетива лука, готовое сорваться в объятия пика.       — Стоп. — Голос Энид прозвучал как выстрел. Ее рука снова сжала запястье с такой силой, что та аж вскрикнула от неожиданности и боли, резко прекратив все движения за мгновение до кульминации. Боль, острая и унизительная, смешалась с невыносимой фрустрацией.       — Я сказала "стоп", — Синклер прошипела ей на ухо, вонзая в мочку острые клыки. — Кто разрешил тебе кончать? Я? Я не давала такого разрешения. — Уэнсдей зарычала, буквально зарычала, низко и по-звериному, от ярости и бессилия.       — Энид, черт бы тебя побрал, ради всего святого... — Она попыталась снова пошевелить рукой, но хватка была неумолима, как тиски. — Дай мне кончить!       — Ты просишь? — Блондинка приподняла бровь, ее лицо выражало наслаждение от каждой секунды мучений. Она наклонилась ближе. — Как именно? Я не услышала волшебного слова, моя жадная маленькая ведьмочка. Ты должна просить правильно.       — Синклер! — Кинула та, ее голос сломался, в нем послышалась та самая надтреснутая нота, которую Синклер жаждала услышать. — Я не могу больше...       — Ладно, — Энид снизошла, ее улыбка медленно расползалась по красному лицу — Но медленно. Только кончиками двух пальцев. Легко-легко. Едва касаясь. Да, вот так... Видишь, как тебе хорошо? Видишь, как ты вся дрожишь? Вся твоя мощь, вся твоя ярость... И ты вся моя. — Она играла с ней, как кошка с мышкой. То позволяла нарастить темп, заставляя задыхаться от предвкушения, то снова останавливала за мгновение до пика, заставляя лежать неподвижно и смотреть на нее полными ярости глазами.       — А теперь скажи, чья ты? — Приказала Энид, двигая ее рукой вновь, на этот раз быстрее, тверже, безжалостнее.       — Твоя. — Быстро ответила Аддамс, сопротивление таяло с каждым движением.       — Громче! Я не расслышала!       — Я твоя! — Крикнула Уэнсдей.       — Умница, моя послушная, готовая на все девочка. — Когда брюнетка практически дошла до пика, раздвигая ноги шире, Синклер вновь остановила ее, услышав итальянские ругательства. Блондинка тихонько хихикнула.       — Ох, Аддамс, тебя злит это? — Она уставилась на замершую руку брюнетки. И тогда Аддамс сделала свой ход. Она медленно отодвинула мокрое белье, открывая Энид вид на ее мокрую плоть, которая светилась от обильной смазки, тихо приговаривая:       — Ты вед хотела увидеть? Хотела бы коснуться? Синклер? Тебе нравится? Злит, что я не даю тебе трахнуть себя? Да, я знаю, как ты злишься, cara mio. — Глаза Синклер расширились от шока и возбуждения, осматривая каждую новую открытую деталь.       — Боже... Позволь мне... Дай коснуться тебя. Прошу.       — О, моя растерянная девочка, так просто ты этого не получишь. Что ты хочешь, чтобы я сделала дальше? — Контроль плавно перетек к обладательнице кофейных глаз.       — Кончай, Аддамс... — Молила Энид, прижимаясь лбом ко лбу Уэнсдей и глядя прямо в черные, полные экстаза и покорности глаза. — Кончай для меня. Сейчас же. — Рука Аддамс задвигалась в новых движениях, постепенно ускоряясь, и, когда она практически достигла заветного оргазма, тихо прошептала:       — Я почти, Синклер. Прикоснись. — Блондинка простонала от такой просьбы, еле касаясь оголенной и мокрой плоти. И тогда она кончила, моментально. Смазка залила всю ладонь блондинки. Она постаралась провести и собрать ее всю, но Аддамс резко убрала ее руку.       — Достаточно, моя девочка. Довольствуйся малым. — Брюнетка позволила себе негромкий смешок, любуясь раздражением Энид от такого малого контакта.       — Твое лицо... Не описать словами, какая ты злая, Синклер. Мне нравится.       — Аддамс! — Злостно выругалась она и позволила брюнетке рухнуть в пучину, наблюдая, как волны оргазма смывают с лица все ее надменное выражение, всю маску неприступности, оставляя лишь чистое, беззащитное наслаждение. Когда дрожь окончательно стихла, Синклер довольно хихикнула. Она мягко поднесла пальцы к своим губам, слизывая с них каплю ее стыда и торжества.       — Хорошая девочка, — Шепнула она наконец, целуя девушку в потный висок. — Моя очень, очень хорошая девочка. Такая умница.

***

Тишина после бури была густой и сладкой, как забродивший нектар. Воздух в комнате все еще трепетал от эха крика Энид, смешанного с запахом их тел. Блондинка наблюдала, как последние судороги удовольствия сходят с тела "ее" девушки, как строгое, замкнутое лицо превращается в маску беззащитного, почти детского изумления. Она медленно, почти с благоговением, наклонилась и начала целовать ее. Сначала губы коснулись влажного виска, где пульсировала жилка, потом - закрытых, дрожащих век. Каждый поцелуй был тихим, нежным признанием. Она целовала уголки губ, сведенные последней судорогой удовольствия,       — Я так по тебе скучала, — Голос Энид был хриплым от эмоций, которые она больше не могла сдерживать. Ее губы скользнули к мочке уха, и она уловила легкий, едва заметный вздох в ответ. — Ты даже не представляешь. Каждый день. Эти четыре года... Они были пустыми без тебя. — Блондинка прижалась щекой к щеке, чувствуя, как остывает горячая кожа. Ее рука легла на грудь, ощущая под ладонью бешеный, но замедляющийся стук сердца.       — Я хотела этого с самого первого дня, — Призналась Синклер, и в голосе не было привычной игривости или власти, только голая, уязвимая правда. — Помнишь? Ты вошла в кабинет, вся в черном, с лицом, будто сошедшим с фрески забытой гробницы. И я... Я просто поняла. Ты была той самой бурей, в которую я хотела броситься с головой. Той самой тайной, которую я хотела разгадывать всю жизнь. — Она отстранилась, чтобы посмотреть в глаза. Темные бездны были по-прежнему затуманены, но в них уже проглядывал привычный ей скептицизм.       — Будь моей, — Выдохнула Энид, гладя большим пальцем бледно-розовые щеки. Голос дрогнул. — Официально. Полностью. Будь моей девушкой. Моей второй половинкой. Моим вечным кошмаром и единственным сном. Я не хочу больше ждать. Я не хочу никого другого. Только ты. — Миг тишины. Затем уголки губ Уэнсдей дрогнули. Не в улыбку, а в нечто более сложное - в знакомую, ядовитую, почти неуловимую усмешку. Из ее груди вырвался звук, низкий и хриплый, больше похожий на карканье ворона, чем на смех. Уэнсдей медленно провела языком по сухим губам, взгляд пронзил насквозь.       — Заманчивое предложение, — Ее тон был тихим, но четким, как удар лезвия по стеклу. — Но, кажется, ты все еще официально не рассталась с Эшли. — Воздух в комнате снова застыл, но на этот раз в нем не было сладости, только внезапный, леденящий холод. Усмешка медленно сползла с лица Энид, сменившись маской ледяной, абсолютной ярости. Ее небесные глаза, только что такие мягкие и полные любви, сузились до двух щелочек. В них вспыхнул не просто гнев, а нечто первобытное, хищное. Она медленно, с почти звериной грацией, приподнялась над брюнеткой, опираясь на руки по обе стороны от головы. Тело напряглось, как тетива лука.       — Хорошо, — Прошипела она, и голос низко вибрировал, обещая насилие. — Отлично. Я решу этот вопрос. Первым же рейсом назад в Нью-Йорк. Эшли - прекрасная девушка, но... Не для меня. Для меня единственной настоящей любовью всегда была ты - Уэнсдей Аддамс. Я поговорю с ней и расстанусь сразу, как мы окажемся дома. — Она наклонилась ниже, так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Глаза горели нежно-голубым пламенем.       — И теперь, — Энид произнесла это слово с тихой, смертоносной уверенностью, — Никаких больше отговорок. Никаких "но". Только я и ты. Официально. Поставим точку, Уэнсдей. Скажи "да". — И прежде чем Аддамс успела издать хотя бы звук, Синклер снова закрыла ее рот своим. Но это был уже не нежный, исследующий поцелуй. Это был поцелуй-захват, поцелуй-притязание, полный огня и отчаянной потребности. Губы жадно двигались, требуя ответа, забирая себе дыхание, согласие, ее саму. Она впилась пальцами в простыни по бокам от головы брюнетки, тело дрожало от сдерживаемой ярости и желания. Когда Синклер наконец оторвалась, ее грудь тяжело вздымалась. Она смотрела на девушку снизу вверх, ожидая, готовая как к бою, так и к мольбе. Уэнсдей медленно приподняла руку и кончиками пальцев провела по своим слегка распухшим, покрасневшим от поцелуя губам. В бездонном взгляде плясали тени. Она замерла на мучительно долгую минуту, наслаждаясь напряжением, витающим в воздухе, вкуся власть, которую она держала над бушующим ураганом в облике девушки под ней.       — Ты так отчаянно нуждаешься в порядке, — Наконец произнесла она. Ее голос был низким и ровным, как гладь озера перед бурей. — В ярлыках. В том, чтобы приручить то, что по своей природе не должно быть приручено. — Девушка замерла, лицо исказилось от боли, но она не отступила.       — Это не ярлык, — Хрипло прошептала она. — Это констатация факта. Как гравитация. Как смерть. — Аддамс позволила уголку своего рта дрогнуть в едва уловимой, почти невыносимо жестокой усмешке.       — "Девушка", — Произнесла она это слово с легкой насмешкой, растягивая его, как будто пробуя на вкус что-то странное и не совсем приятное. — Какое банальное слово для такого апокалипсического события. — Она снова замолчала, наблюдая, как Синклер задерживает дыхание, как пальцы впиваются в матрас, готовая вот-вот рассыпаться от напряжения. И тогда, наконец, Уэнсдей медленно кивнула. Один раз, коротко и резко, как удар гильотины.       — Хорошо. — Тишина. А потом... Слезы хлынули из голубых глаз мгновенно, без предупреждения, горячими, солеными потоками. Они катились по щекам и падали на лицо брюнетки, как теплый, внезапный дождь. Она не всхлипывала, не рыдала - она просто плакала, беззвучно и сокрушительно, вся мощь и ярость растворились в этом облегчении.       — Моя, — Послышался вздох, голос сломанный и прерывистый. Она прижалась лбом к плечу Аддамс, ее тело затряслось. — Моя девушка. Ты... Ты моя. — Она повторяла это снова и снова, как мантру, как заклинание, обвивая руками и притягивая к себе с такой силой, будто хотела вобрать в себя, спрятать от всего мира. Ее слезы текли по шее Аддамс, смешиваясь с потом, ее дыхание было горячим и влажным на коже.       — Шшш, cara mio, не плачь. — Уэнсдей отвечала на объятия. Она лежала неподвижно, позволяя блондинке держаться за нее, как за якорь в бушующем море. И только рука медленно поднялась и легла на взмыленную спину Энид. Пальцы: длинные, бледные, прохладные, коснулись мокрой кожи. Она не вытирала слезы с грубой нежностью. Нет. Она собрала их. Провела подушечками пальцев по скулам, по линии челюсти, словно собирая редкие, драгоценные капли яда, сочащиеся из самого сердца бури. Ее прикосновение было методичным, почти клиническим, но от этого не менее интимным и любящими. Она изучала влажность, соленость, температуру этого проявления чувств, как если бы каталогизировала редкий феномен. Синклер замерла, рыдания стихли, сменившись прерывистым, затаенным дыханием. Она смотрела на девушку широко распахнутыми, полными слез глазами. Аддамс позволила своему взгляду встретиться с этим затопленным синим океаном. Ее собственные черные глаза были непроницаемы, как обсидиан, но в их глубине мерцало нечто неуловимое: тепло, нежность, признание. Признание силы, которая только что была проявлена ради нее. Она потянула лицо блондинки чуть ближе. Не сильно, а с безжалостной, неоспоримой точностью.       — Да, — Произнесла Уэнсдей. Ее голос был тихим, ровным, лишенным эмоций, и от этого слово прозвучало как приговор, как нерушимый закон, высеченный в камне. — Официально. — Она сделала крошечную паузу, давая этим словам проникнуть в самую плоть, в самую душу. — Я твоя девушка. А ты... Ты - моя. — И прежде чем девушка успела снова разрыдаться или закричать от радости, Аддамс закрыла ее рот своим. Это был поцелуй констатации. Утверждения. Ее губы были прохладными и уверенными, они двигались медленно, властно, запечатывая договор. Она вкушала соленость слез на губах Энид, смешанную с ее собственной сущностью и это было странно, интенсивно, идеально. Она оторвалась, всего на дюйм, ее дыхание смешалось с дыханием Энид.       — Дурочка, прекрати эту гигиенически неопрятную утечку жидкости, — Сказала она с тенью усмешки. — Ты вся мокрая. Во всех смыслах. — Она хихикнула, тыкая блондинку в бок. — Синклер фыркнула сквозь слезы, между рывками смеха и плача, и прижалась лбом к плечу.       — Не могу, — Сдавленно. — Ты моя. Ты на самом деле моя.       — Очевидно, — Улыбаясь ответила Аддамс. Ее рука снова поднялась к щеке, на этот раз чтобы окончательно убрать влагу большим пальцем. Движение было более целеустремленным, менее собирающим и более очищающим. Они оставались так еще некоторое время, пока дрожь не покинула тело Энид, а дыхание не выровнялось, став глубоким и спокойным. Напряжение окончательно растворилось в воздухе, сменившись новой, странной тишиной - не неловкой, а обжитой. Признанной. Без лишних слов Аддамс отодвинулась, освобождая пространство под одеялом. Энид, ее глаза все еще красные и опухшие, но сияющие безмерным облегчением и счастьем, мгновенно последовала за ней, прижимаясь всем телом к спине, как вкопанный штопор. Она обвила рукой талию, прижала ладонь к плоскому животу, втянула носом запах ее кожи, на этот раз: смесь старой бумаги, металла, секса и чего-то неуловимого. Брюнетка не сопротивлялась. Она позволила этому человеческому одеялу из плоти, тепла и легкого дрожания укрыть себя. Ее собственная рука легла поверх руки Энид на ее животе, поглаживая. Фиксируя.       — Спи, моя Энид. — Приказала она в темноту, и голос прозвучал как окончательный указ. Девушка что-то пробормотала ей в спину, слова уже были бессвязными и смазанными от накатившей усталости и эмоционального истощения. Ее дыхание быстро стало глубоким и ровным, теплая струя воздуха касалась затылка. Уэнсдей лежала неподвижно, глядя в потолок, ощущая тяжесть конечности Синклер на себе, ритмичный подъем и опускание ее груди у своей спины. Она чувствовала, как остаточная дрожь окончательно покидает тело блондинки, погружаясь в сон. И только тогда, в полной тишине, когда единственным звуком было ровное дыхание спящей блондинки, прижавшейся к ней, Уэнсдей позволила себе настоящую улыбку, медленно закрывая глаза. Ее пальцы все так же лежали на руке. Как жест привязанности, как страж, охраняющий только что установленную, хрупкую и абсолютно неоспоримую реальность.