Il diario di Enid

***

Поездка в особняк Аддамсов была похожа на движение сквозь время - назад, в прошлое, где воздух был гуще, цвета бледнее, а тишина звенела в ушах пронзительнее любого звука. Уэнсдей сидела на заднем сиденье такси, не чувствуя вибрации двигателя, не видя мелькающих за окном огней. Она была скульптурой из льда и боли, застывшей в неестественной позе, с телефоном, зажатым в белых от напряжения пальцах. На экране все еще горело то самое изображение. Энид. Ее Энид. С полуприкрытыми глазами, с губами, приоткрытыми в поцелуе, который принадлежал не ей. А та, другая - София - с рукой, вцепившейся в ее щеку, с выражением торжествующего обладания. Фотография была настолько четкой, что Уэнсдей видела каждую пору на коже, каждую белую ресничку, тень от пушистых волос на ее виске. Это была не картинка. Это была открытая рана. И она знала эту рану. Знакомую до тошноты, до головокружения. Это был не просто снимок - это был портал. Он втягивал ее внутрь, в тот самый день четыре года назад. Тогда тоже пахло дорогим алкоголем и духами. Громкая музыка, гирлянды, вездесущий розовый и золотой декор дома Синклер. Она искала Энид, чтобы уйти - этот шум был пыткой. И тогда она их увидела. В полутемной комнате. Энид, ее сияющая, неукротимая девчонка, была прижата лицом к Кайле. Навязчивой, вездесущей поклонницей. Их губы были сомкнуты. И Энид... Энид не отталкивала ее. Она выглядела ошеломленной, растерянной, но не отталкивала. Сердце Уэнсдей не заколотилось. Оно разорвалось. Просто и беззвучно, как лопнувший пузырь. Она не кричала, не устраивала сцен. Она просто развернулась и ушла. А на следующий день Энид, бледная, с заплаканными глазами, пыталась что-то лепетать про "это не то, что ты думаешь", про "я ничего не помню", про "она что-то подсыпала мне в напиток". Но Уэнсдей уже все для себя решила. Она видела картинку. Картинка была красноречивее любых оправданий. Доверие, такое хрупкое, такое сложно ей давшееся, было разбито вдребезги одним дурацким поцелуем. Она отрезала ее. Полностью. На четыре года. Четыре года тишины, одиночества, попыток забыть. И вот теперь - новая картинка. Новая девушка. Тот же сценарий. Только на этот раз - не растерянный поцелуй, а страстный, интимный, в полутьме бара. И снова - оправдания в смс. "Это не я". "Это подстава". "Это Эшли". Дежавю. Дьявольское, безупречное дежавю. Оно было настолько полным, что Уэнсдей почувствовала физический приступ тошноты. Она прислонилась лбом к холодному стеклу такси, пытаясь вытеснить образы, но они накатывали волнами: смех Энид, ее прикосновения, ее клятвы и поверх них - эта фотография. Этот поцелуй. Она сделала это снова, Пронеслось в голове, холодной и ясной мыслью. Она никогда не изменится. Я была дурой, позволившей себя обмануть во второй раз. Особняк Аддамсов возник в поле зрения как темный монолит, высеченный из ночи. Он не выглядел гостеприимным. Он выглядел как склеп. Таксист, бросая нервные взгляды на свою молчаливую пассажирку в черном, остановился у железных ворот. Уэнсдей расплатилась, не глядя на купюры, и вышла. Воздух здесь был другим - прохладным, пах влажной землей, старым камнем и забвением. Она стояла несколько минут, глядя на фамильный особняк. Это было не убежище. Это было место капитуляции. Признание того, что все ее попытки построить нормальную жизнь, быть счастливой, любить и быть любимой, потерпели крах. Она была здесь, на пороге родительского дома, с разбитым сердцем и пустым чемоданом. Дверь открылась беззвучно, прежде чем она успела достать ключ. На пороге стояла Мортиша. Она не удивилась. Ее черные, всевидящие глаза скользнули по дочери, по чемодану, по мертвенной бледности ее лица - и все поняли без слов.       — Дитя мое, — Голос прозвучал низко и бесстрастно, но в нем была та аддамсовская интонация, что значила и "я знаю", и "я с тобой", и "мир - это склеп, и мы все в нем рано или поздно окажемся".       — Ciao, mamma. — Она просто вошла внутрь, и тяжелая дубовая дверь закрылась за ней с глухим, окончательным стуком. Холл особняка был огромным, мрачным, освещенным лишь парой канделябров. Ее пустой чемодан, одиноко стоял на черно-белом мраморном полу, казался ничтожной черной точкой в этом царстве вечного траура.       — Va tutto bene, mamma. — Произнесла Уэнсдей наконец. Ее собственный голос показался ей чужим, плоским, лишенным каких-либо оттенков. Голосом, объявляющим потерпевших крушение.       — Расскажешь, как будешь готова. — Мягко произнесла Мортиша, и в ее тоне не было ни капли осуждения или удивления. Констатация факта. Как "пошел дождь". Уэнсдей лишь кивнула. Говорить было невыносимо. Она прошла мимо матери, поднялась по широкой лестнице, не глядя по сторонам. Ее комната ждала ее такой же, какой она была много лет назад. Ни пылинки. Ни намека на жизнь. Черные шелковые простыни, полки с чучелами, коллекция кинжалов на стене. Как будто тех лет с Энид и не было. Как будто все это - их квартира, наполненная светом и дурацкими блестками, их совместные ужины, ее смех, ее тепло в постели - было лишь долгим, ярким, мучительным сном. В дверь постучали, Аддамс старшая пригласила дочь поужинать. Уэнсдей нехотя встала, спускаясь вниз в своей холодной манере. По окончанию ужина, когда родители стали невыносимыми со своими вопросами, брюнетка решила рассказать. Всего раз. Для понятия.       — Есть одна девушка. Энид Синклер. Однажды, на вечеринке, четыре года назад, Энид и одна девушка обменялись поцелуями. На следующее утро, она выглядела испуганной и неуверенной, она говорила, что чувствовала себя странно, как будто ей что-то подсыпали в стакан. Это кратко. — Мортиша с интересом подняла брови, а Гомес, отложив вилку, внимательно слушал. — Она утверждала, что в ее напиток подмешали какой-то странный порошок, и из-за этого она не могла нормально себя чувствовать. Я помню, как она переживала, искала поддержки, я просто обесценила ее чувства. Я чувствовала себя преданной и обманутой, и это было... Недопустимо. — Аддамс посмотрела на своих родителей, и ее лицо стало еще более серьезным. — Таким образом эти отношения быстро пришли к концу. Энид была подавлена, напоминала о себе три года. А после - исчезла. Мы обе так и не поняли, что на самом деле произошло. Это было странное время, и я все еще иногда думаю о том, что получилось бы, если бы все пошло иначе. Сейчас все повторилось. Поменялась лишь одна переменная - другая особь. — Завершив свою историю, Уэнсдей почувствовала, как в комнате повисла тишина. Она знала, что это был важный момент в ее жизни, который научил многому о доверии и сложных отношениях. Гомес и Мортиша обменялись взглядами, понимая, что их дочь сталкивается с настоящими жизненными дилеммами.       — Oh, la mia mazza, Проклятие настигло и тебя. — Произнес мужчина. — Нам очень жаль, что так вышло. Не забывай, ты - Аддамс. Ты - справишься. — Аддамс старшая лишь томно вздохнула. — И еще... Нам с отцом было бы интересно познакомиться с... Энид? В дальнейшем...       — Никакого "в дальнейшем", мать. — Ненавистно и ядовито прозвучали слова в ответ. — Женщина лишь сверкнула глазами, понимая, что это далеко не конец.       — Ступай, дите мое, отдохни. — С сожалением произнесла она, рассматривая безжизненное лицо дочери. Уэнсдей кивнула, ощущая, как один камень медленно упал с души, царапая внутренности, и, в какой-то степени освобождая от мыслей о "рассказать родителям про Энид и принять проклятие Аддамсов". Она упала на кровать лицом в подушку. Не заплакала. Слез не было. Была только пустота. Та самая, знакомая до боли, до тошноты, которая поглотила ее четыре года назад. Только теперь она была глубже. Чернее. Потому что тогда она не знала, каково это - быть согретой. Теперь она знала. И теряла это во второй раз. Она лежала так несколько часов, пока за окном не стемнело окончательно. Воспоминания накатывали волнами, не спрашивая разрешения. Она думала о том, как Энид пробивалась к ней три года. Как стояла под дождем, как писала письма, как искала встреч. Как умоляла дать еще один шанс. И Уэнсдей, скептичная, недоверчивая Уэнсдей, в конце концов сдалась. Поверила. Позволила себе надеяться. И вот цена этой надежды. Все та же. Предательство. Только на этот раз - еще более унизительное, потому что она, казалось бы, должна была быть умнее. Она должна была видеть знаки. А вместо этого она позволила себе расслабиться. Позволила себе быть счастливой. В дверь постучали. Вошел Гомес с подносом. На нем дымился черный чай в черепаховой чашке и тарелка с безвкусными галетами - точь-в-точь как в ее детстве.       — Принесли тебе перекусить, Il mio insidioso! — Он попытался звучать бодро, но его глаза, обычно такие беззаботные, были полны тревоги. — Не переживай из-за за своей девушки, мышка, все проблемы - решаемы. Тем более те, которые касаются любви...       — Она не моя, — Перебила Уэнсдей, не поворачиваясь.       — Ах, вот как? — Гомес поставил поднос на прикроватный столик. — Ну, знаешь, в моей практике было множество случаев, когда прекрасные дамы оказывались не совсем теми, за кого себя выдают! Однажды в Нью-Дели меня чуть не отравила...       — Padre, per favore, non ora. — Его лицо смягчилось. Он сел на край кровати, тяжело вздохнув.       — Ладно, ладно. Слушай, мышка. Я не знаю, что там натворила твоя любимая катастрофа... Но сдаться без боя? Позволить какой-то фотографии загнать тебя обратно в склеп? Это не похоже на мою дочь. Та, настоящая, сражалась бы. Вырвала бы кому-нибудь сердце и подала его на закуску к чаю. А не лежала бы тут, как привидение.       — Настоящая была дурой, — С горечью произнесла Уэнсдей. — Она поверила ей. Дважды. Определение безумия - делать одно и то же и ждать разного результата.       — Определение любви, дитя мое, — Поправил ее Гомес, — Это давать шанс, даже когда разум кричит "беги". Да, твой разум великолепен. Но иногда... Иногда нужно слушать и другие органы. Например, нутро. Оно у тебя есть. И оно обычно не врет. — Он встал, поцеловал ее в макушку - жест невероятной для него нежности. — Подумай об этом. — Прежде чем окончательно запереть дверь. Убедись, что ты не выбрасываешь свое собственное сердце вместе с мусором. — Он ушел, оставив ее наедине с чаем и своими мыслями. Его слова, как ни странно, засели занозой. "Сражалась бы". Но она и сражалась. Она сражалась с собой, со своими демонами, чтобы позволить Энид снова войти в ее жизнь после тех четырех лет. Это была самая тяжелая битва в ее жизни. И теперь оказывалось, что это было напрасно. Она взяла телефон. Он был выключен. Она включила его, моментально погружаясь в цифровое пространство: в десятки уведомлений. Пропущенные звонки от Мары, Йоко. И смс. От Энид. Много смс. Она пролистала их. Сначала отчаянные, полные боли. Потом - более собранные. Объяснения. Уверения в любви. Потом - холодные, яростные. Уверенность в том, что это подстава. Имя Эшли. Имя Софии. И последнее: "Я найду доказательства. Я верну тебя, чего бы мне это ни стоило". Она отбросила телефон, как раскаленный уголь. Ее пальцы дрожали. Внутри все кричало. Одна часть - та, что помнила боль прошлого - требовала оставить все как есть. Выдернуть эту занозу раз и навсегда. Забыть. Другая - та, что помнила ее улыбку, ее глупые шутки, то, как она смотрела на нее - шептала: "А что, если..." Она закрыла глаза, вжимаясь в подушку. И перед внутренним взором встали не последние недели с Софией. Встали годы. Четыре года разлуки. Тот ужас, та пустота, через которую она прошла. И месяцы счастья, что были после. Стоило ли одно другого? И она поняла, что Гомес был прав. Сдаться - значит позволить тому прошлому кошмару победить. Позволить Кайле или Эшли, или кому бы то ни было - снова отнять у нее годы жизни. Она не поднимет трубку. Не ответит на смс. Не будет звонить. Но она больше не будет просто лежать. Она будет ждать. И если это снова окажется ложью... Тогда она совершит то, о чем говорил Гомес. Вырвет кому-то сердце. И на этот раз это будет не метафора. Она повернулась на спину и уставилась в темный потолок. Охота была объявлена. Но теперь она была не жертвой. Она была хищником в засаде. И она ждала, когда ее добыча сама придет к ней и докажет свою ценность. Или свою несостоятельность. Тишина в особняке Аддамсов стала еще глубже, еще напряженней. В ней теперь чувствовалось не отчаяние, а холодное, выжидающее терпение. Пять дней. Пять дней Уэнсдей Аддамс провела в анатомическом театре собственной души. Операция проводилась без анестезии, а в качестве скальпеля использовалась лезвийная острота ее собственных мыслей. Ее комната превратилась в герметичную камеру пыток, где палачом и жертвой была она сама. Она больше не включала телефон. Он лежал на черном мраморном комоде экраном вниз, немой свидетель катастрофы, черная пластиковая урна с прахом ее доверия. Но она не могла не смотреть на фотографию. Она сфотографировала его экран на свою старую, ни к чему не привязанную камеру-мыльницу - ибо даже прикоснуться к самому устройству было равносильно прикосновению к раскаленному железу. Распечатала на принтере отца на плотной матовой бумаге. Получилось еще хуже. Каждая деталь, каждый пиксель предательства был зафиксирован с криминалистической четкостью. Этот снимок стал ее иконой, ее священным текстом страдания. Она подолгу вглядывалась в него, сидя в кресле у камина, в котором тлели не дрова, а ароматические свечи, пахнущие гвоздикой и склепом. Она изучала его не как доказательство вины Энид, а как карту своей собственной ошибки. Полуприкрытые веки девушки. Расслабленные мышцы ее лица. Рука Софии на ее щеке - не нежная, а властная, с пальцами, впившимися в кожу, картинка, которая резала Уэнсдей глаза. Она искала в этих деталях не подлог, а подтверждение своей наивности. И находила его в избытке. Ее рассуждения были цикличными, как заезженная пластинка с похоронным маршем. Она сделала это снова. Я дура. Доверять вульгарной, экзальтированной, эмоциональной особи было фундаментальной ошибкой. Ее натура берет верх. Ей нужны яркие впечатления, драма, а не моя монохромная стабильность. Я пыталась построить собор на зыбучих песках. Потом голос, тихий и ядовитый, голос слабости, который она ненавидела: Но она боролась три года. Она изменилась. Она знала, чем это закончится в прошлый раз. Не стала бы рисковать всем снова. И немедленный ледяной ответ ее основной сущности: Она и тогда не думала, что я увижу. Она живет моментом. Не думает о последствиях. Это ее суть. А я, зная это, позволила себе забыть. Или же... Она почти не ела. Еда казалась ей актом предательства по отношению к своему страданию, уступкой базовым потребностям тела, которое должно было разделить с душой ее аскезу. Она пила только черный кофе, который готовила сама на небольшой электроплитке - густой, горький, без сахара и молока, обжигающий горло. Он будил сознание, но не мог прогнать оцепенение души. Гомес приносил ей изысканные блюда - жареных скорпионов на тосте, тартар из сырого мяса с чернилами каракатицы. Она отодвигала тарелку, и ее молчание было красноречивее любых слов. Голод стал ее союзником, острым и чистым ощущением, которое заглушало более сложную, невыносимую боль. Единственным спасением были тренировки. Она спустилась в подвал особняка, в семейную залу с настоящей виселицей вместо турника и манекенами в виде монахинь для отработки ударов. Гомес был на седьмом небе от горя, что дочь согласилась фехтовать с ним.       — Наноси удар, cara mia! Пусть твоя ярость направляет клинок! — Кричал он, грациозно отскакивая от ее яростных атак. Но ярости уже не было. Была холодная, механическая точность. Каждый выпад, каждый удар был направлен не на внешнего врага, а внутрь. Она рубила свою доверчивость. Она оттачивала свою боль в острие рапиры. Она доводила себя до изнеможения, пока мышцы не начинали гореть огнем, а ладони не стирались в кровь о рукоять. Физическая боль была благословенным облегчением от боли душевной, ее можно было локализовать, понять и перетерпеть. Гомес, запыхавшийся, смотрел на нее с восхищением и тоской:       — Ты сражаешься с невидимым противником. Самый опасный вид дуэли. Твой дедушка свел с ним счеты, лишь бросившись в жерло вулкана. Очень романтично! — По вечерам, когда особняк погружался в гробовую тишину, наступал черед Мортиши. Она не лезла с утешениями. Она просто появлялась в дверях комнаты Уэнсдей с двумя бокалами вина и молча садилась напротив.       — Она звонила, — Говорила Мортиша в первую ночь, отпивая красноватую жидкость. — Твой отец вежливо предложил ей обсудить детали ее будущих похорон. Она плакала. — Уэнсдей молчала, сжимая бокал так, что стекло могло треснуть. Слезы были частью спектакля? Или искренним раскаянием? Она запрещала себе верить в последнее.       — Любовь, — Произнесла Аддамс старшая на вторую ночь, растягивая слово, словно пробуя его на вкус, — Это агония. Красивая, изысканная агония. Но лишь в том случае, если она взаимна. В противном случае - это просто вскрытие без анестезии. Ты проводишь его блестяще. — На третью ночь Уэнсдей сама заговорила. Слова давались с трудом, выходили обугленными, как после пожара.       — Я видела ее глаза на фотографии. Она не была под влиянием. Она не сопротивлялась. Она выглядела счастливой.       — Счастье - такой же мимолетный грим, как и страдание, дитя мое, — Отвечала ей женщина. – Сегодня наносят один, завтра - другой. Вопрос в том, какой из них настоящий.       — А как это узнать? — В голосе брюнетки прозвучала не детская растерянность, а холод отчаяния ученого, столкнувшегося с неразрешимой формулой.       — На это требуется время. Или очень хорошо поставленный удар ниже пояса. Но я бы рекомендовала время. На четвертый день Уэнсдей впервые вышла из своей комнаты не для тренировки. Она бродила по бесконечным коридорам особняка, проводя пальцами по пыльным портьерам, останавливаясь перед семейными портретами предков, застывших в вечном трауре. Они как будто смотрели на нее с пониманием. Они тоже знали боль предательства, потери, ядовитой любви. Их молчаливое одобрение давало ей силы продолжать свой тяжелый труд - труд саморазрушения. Она зашла в оранжерею, где дворецкий ухаживал за своими плотоядными растениями.       — Они тоже кусаются, — Без предисловия сказала Уэнсдей, глядя на огромную мухоловку.       — О, да, — Просипел он. — Но только когда их спровоцировать. Или когда очень голодны. Иногда они кусают просто от скуки. Чтобы почувствовать вкус чего-то живого. — Аддамс смотрела, как растение медленно смыкает ловушку вокруг ничего не подозревающей мухи. Быстро, без шансов на спасение. Она задавалась вопросом: была ли Энид голодна? Или ей стало скучно? Этот вопрос не давал ей покоя. Вечер пятого дня был самым тяжелым. Ярость выгорела, отчаяние иссякло, оставив после себя тяжелый, свинцовый пепел апатии. Она стояла у окна, глядя на бушующую за стеклом грозу. Вспышки молний освещали ее лицо - бледное, с темными кругами под глазами, застывшее в маске стоического безразличия. Внутри была пустота, огромная и беззвучная, как космос. Она взяла в руки тот самый распечатанный снимок. Прожила с ним пять дней. Выучила каждый пиксель. Она больше не искала в нем подвоха. Она искала в нем ответ на единственный вопрос: как она, Уэнсдей Аддамс, позволила этому случиться? Где была ее бдительность? Ее цинизм? Ее знание людской, слишком человеческой, натуры? Она не нашла ответа. И в этом отсутствии ответа была своя, особая, исчерпывающая мука. Она была заключена в тюрьму собственных сомнений, и ключ был выброшен. Дверь была открыта, но выйти она не могла, потому что не могла простить себе собственного падения. Ад не закончился. Он просто сменил декорации. Из огненной геенны он превратился в бескрайнюю, беззвучную пустыню одиночества, по которой она была обречена бродить еще очень долго. Охота не начиналась. Потому что охотиться было не на кого. Враг был внутри. И он был непобедим. Она стояла перед зеркалом в своей спальне, но видела не свое отражение - бледное, с острыми чертами, обрамленными черными прядями. Она видела систему сбоев. Логическую цепь, звено за звеном, которая привела к катастрофе. И катастрофой была не измена Энид. Катастрофой было ее собственное решение - довериться. Это было не чувство. Это был инженерный просчет. Она разбирала его на части с леденящей душу методичностью патологоанатома. Первая ошибка: допущение об исправлении. Она проанализировала прошлое блондинки - не как болезненное воспоминание, а как набор данных. Факт: Энид Синклер имела историю импульсивных, эмоционально заряженных поступков, движимых сиюминутной страстью или скукой. Факт: ее первая измена с другой девушкой была совершена в схожих обстоятельствах - на вечеринке, в состоянии повышенного возбуждения, под влиянием атмосферы вседозволенности. Уэнсдей рассмотрела этот паттерн. Она допустила фатальную ошибку, предположив, что четырехлетний период моногамии "исправил" базовую программу Энид. Она ошибочно интерпретировала отсутствие сбоев как изменение кода. Но код не изменился. Он лишь бездействовал в комфортных условиях. Стресс-тест в виде вечеринки, алкоголя и доступного восхищения в лице Софии вновь запустил его. Вторая ошибка: игнорирование среды. Уэнсдей реконструировала тот вечер. Она мысленно поместила Энид в эту среду: громкая музыка, притупляющая сознание, мигающий свет, дешевый алкоголь, толпа тел, излучающих легкомысленное возбуждение. Это была питательная среда для ее натуры. Уэнсдей же существовала в иной среде - тишине, порядке, контролируемой интенсивности их общих ритуалов. Она совершила ошибку, предположив, что Энид, находясь в этой чужеродной, агрессивной среде, сохранит верность их общим, выработанным в иных условиях, правилам. Это было все равно что выпустить хищную рыбу в аквариум с мелкими и ожидать, что она сохранит вегетарианскую диету просто потому, что четыре года ела специальный корм из ее рук. Глупость. Чудовищная, наивная глупость. Третья, самая главная ошибка: вера в исключительность себя. И вот здесь анализ перешел в самую болезненную фазу. Уэнсдей поняла, что в глубине души она верила в свою собственную исключительность. Она думала, что ее любовь, ее мрачная, всепоглощающая интенсивность были настолько уникальны, что смогут перепрограммировать саму природу другого человека. Что Энид, испытав на себе силу ее преданности, больше никогда не захочет дешевого адреналина чужих прикосновений. Это было высшей степенью нарциссизма. Она возвела себя в культ и поверила в собственную непогрешимость как объекта поклонения. Измена Энид была не личным предательством. Это было эмпирическое опровержение ее гипотезы. Жестокое, наглядное, неоспоримое. Синклер не изменила ей. Она просто продемонстрировала, что ее базовая программа остается неизменной, и гипотеза Уэнсдей о своей исключительности была ложной. Это было не предательство сердца. Это было опровержение теории. И от этого было в тысячу раз больнее. Эта новая ясность была похожа на обморожение. Сначала адская боль, потом онемение, а теперь - холодная, мертвая ткань на месте живого чувства. На пятый день, ближе к вечеру, под окнами ее особняка с тихим шипом остановился знакомый черный "Паккард" 1938 года. Дверь открылась, и из машины вышла Мара. Ее заместитель в "Raven Shadow Press", ее правая рука и, возможно, единственный человек, которого Уэнсдей допускала на расстояние вытянутой руки без ощущения тактильного голода. Мара была ее полной противоположностью. Где Уэнсдей была острыми углами и готической строгостью, Броуди была теплом и мягкостью. Она носила винтажные платья с цветочным принтом, ее волосы цвета спелой пшеницы были всегда идеально уложены в мягкую волну, а в глазах жила практичная, земная доброта. Но за этой внешностью скрывался стальной стержень, безжалостная деловая хватка и собачья преданность Уэнсдей и их общему делу - мрачному, эзотерическому издательству "Raven Shadow Press". Уэнсдей наблюдала за ней с верхнего этажа, из окна библиотеки. Она видела, как Мара поправила сумочку, посмотрела на мрачный фасад дома с легкой тревогой и направилась ко входу. Аддамс не пошла открывать. Она спустилась в холл и молча ждала, пока раздастся размеренный, уверенный стук в тяжелую дубовую дверь. Она открыла. Они стояли друг напротив друга в высоком, темном холле, где единственным светом были лучи заходящего солнца, пробивавшиеся сквозь витраж с изображением обессиленного ворона.       — Уэнсдей, — Голос Мары был мягким, но в нем чувствовалась тревога. — Ты не появлялась пятый день. Не отвечала на звонки. Йоко сказала, что Энид... Что Энид ночевала у них. Что что-то случилось. — Уэнсдей не ответила. Она отступила, приглашая войти жестом головы. Ее движения были экономичными, точными, как у автомата. Она повела Мару в библиотеку - свое святилище. Воздух здесь пах старыми книгами, воском и полынью.       — Садись, — Сказала она, указывая на кожаное кресло у камина, в котором горел огонь. Мара присела на край, положив сумочку на колени. Ее взгляд скользил по знакомым корешкам книг, по чучелу ворона на полке, по безупречно чистому письменному столу, ища хоть какую-то зацепку, признак бури.       — Уэнс, дорогая, что произошло? — Наконец спросила она, не в силах вынести молчание. Брюнетка стояла у окна, спиной к девушке, глядя на угасающий день. Ее черный шелковый халат сливался с сумерками.       — Энид Синклер совершила системный сбой, — Произнесла она ровным, безжизненным тоном, как если бы зачитывала вслух технический отчет. — На какой-то вечеринке. С Софией Рено. Характер сбоя - физическая измена. Моя ошибка заключалась в допущении об исправлении ее базовой программы и в вере в исключительность нашего соединения. Ошибка признана и учтена. Соединение прекращено. — Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Мара замерла, ее глаза расширились. Она обрабатывала информацию, переводя ледяной код Уэнсдей на человеческий язык. Измена. Энид. Разрыв. Она знала это. Знала до мельчайших подробностей.       — О, Боже... Уэнс... — Прошептала она. — Она не могла! Это же это какая-то ужасная ошибка! Может, ты что-то не так поняла? Она обожает тебя! Она сходит по тебе с ума! Она рассказала мне, что... — Брюнетка медленно обернулась. Ее лицо было маской из белого мрамора. В глазах не было ни капли страдания, лишь бесконечная, бездонная пустота.       — Данные неопровержимы. — Перебивая прошипела Аддамс. Голос был по-прежнему ровным. — Ее мотивация не имеет значения. Исход – факт.       — Но... — Блондинка вскочила, ее доброе лицо исказилось от боли за них обеих. — Уэнсдей, послушай меня. Люди ошибаются. Они совершают ужасные, немыслимые поступки. Но послушай, она мне рассказала про...       — Достаточно. Ты говоришь так, будто ее вина неочевидна, — Вновь перебивает Уэнсдей, когда Мара замолчала, чтобы перевести дыхание.       — Я говорю так, потому что знаю ее! Это не настоящее фото! — Воскликнула Мара. – Да, она виновата! Сто раз виновата! Не брала трубку! Не отвечала! Но...       — "Правильно" или "неправильно" - эмоциональные категории, — Отрезала девушка. — Я оперирую категориями "исправно" и "неисправно". Она неисправна. Для меня. Точка. — В ее голосе прозвучала такая окончательность, что у Мары перехватило дыхание. Она увидела не гневную, страдающую девушку, а нечто иное. Нечто холодное и инопланетное. И это испугало ее больше всего.       — Что ты собираешься делать? – Тихо спросила Броуди, опускаясь обратно в кресло.       — Я исчезла, – Ответила Уэнсдей просто. - Мне требуется период полной изоляции для перезагрузки системы. Издательство не может простаивать. — Она подошла к своему письменному столу, открыла ящик и вынула оттуда небольшой железный ключ с черным пером, припаянным к рукояти. Это был ключ от ее кабинета в издательстве и символ власти главного редактора. — Ты берешь на себя полное управление издательством, — Аддамс протянула ключ Маре. — Все текущие проекты, переговоры с типографией, корректура, верстка - на тебе. Решай все, как сочтешь нужным. Я доверяю твоему вкусу и твоей деловой хватке. Отчеты мне не присылать. Связь будет односторонней. Если возникнет критическая ситуация, требующая моего вмешательства, я найду тебя сама. — Мара машинально взяла ключ. Он был холодным и тяжелым в ее руке.       — На сколько? – Выдохнула она.       — На столько, на сколько потребуется, — Брюнетка повернулась и направилась к двери. Ее халат шелестел по полу. — Теперь ты главная, Мара. Поступай соответственно.       — Подожди! — Она вскочила. — Куда ты? Где ты будешь? Как я должна объяснять людям? Что мне сказать Энид? — Уэнсдей остановилась на пороге, не оборачиваясь.       — Ничего. Или придумай что-то. Твое решение. Что касается Энид Синклер... — Черноглазая сделала микроскопическую паузу. — У меня для нее больше нет сообщений. — Она вышла из библиотеки. Мара слышала ее шаги, спускающиеся в холл, затем скрип открываемой двери и тихий, но окончательный щелчок замка. Она бросилась к окну. Из-за особняка, со стороны гаража, вырулил похожий на катафалк автомобиль темно-серого цвета. Машина медленно, почти бесшумно тронулась, выехала за ворота и исчезла в сгущающихся сумерках. Мара осталась стоять с ключом в руке, чувствуя тяжесть неожиданно свалившейся на нее власти и леденящий ужас от той пустоты, что оставила после себя Уэнсдей. Она посмотрела на ключ, затем на телефон на столе. Ей нужно было звонить. Йоко. Дивине. И... Энид. Им нужно было знать. Они были семьей, пусть и странной, собранной из лоскутков, но семьей. И одна из их самых ярких частей только что истекла кровью, а другая - ушла в никуда. Она набрала номер Йоко первой. Та ответила сразу, ее голос был напряженным.       — Мара? Ты что-нибудь знаешь? Энид тут, она не говорит ничего внятного, просто плачет...       — Я у Уэнсдей, — Прервала ее девушка. — Она только что уехала. Мне нужно к вам. Сейчас. Всем быть дома. — Через сорок минут ее "Паккард" уже стоял у причудливого, ярко раскрашенного дома, в квартире которого жили Йоко и Дивина, а теперь еще и Энид. Воздух внутри был густым от запаха травяного чая, ладана и невысказанной тревоги. В гостиной, на диване, под мохнатым пледом, сжавшись в комок, сидела Энид. Ее глаза были пустыми, лицо - опухшим и серым. Йоко сидела рядом, обняв ее за плечи, ее обычно невозмутимое лицо было серьезным. Дивина расхаживала по комнате, как раненная львица.       — Ну? — Бросила она Маре, как только та вошла. — Где наша готическая принцесса? — Мара тяжело опустилась в свободное кресло. Она положила ключ на низкий столик. Все взгляды устремились на него.       — Она у родителей, — Начала Мара, и ее голос дрогнул. – Она... Она не в ярости. Она пустая. Как будто ее выключили. Она сказала, что это "системный сбой". Что Энид "неисправна". — Энид сдавленно всхлипнула и зарылась лицом в плечо Йоко.       — Она отдала тебе ключ? — Тихо спросила Танака, гладя блондинку по волосам.       — Да. Я теперь главная в издательстве. На неопределенный срок. Она сказала, что ей требуется "полная изоляция для перезагрузки". И... — Мара посмотрела на Энид, и ее сердце сжалось. — Она сказала, что у нее для тебя больше нет сообщений. — Из горла Синклер вырвался стон, полный такого отчаяния, что у Дивины сжались кулаки.       — Да что это вообще такое! – взорвалась она. — Не разобраться и просто уехать. Да, похожее уже было, но когда? Так себя вести? Просто взять и уйти, как робот? Бросить все? Это же бесчеловечно!       — Она не бросила, – Возразила Мара, защищая Уэнсдей по привычке. — Она доверила мне дело. Она просто ранена. Слишком глубоко. И она лечится так, как умеет. Отрезая.       — Но она же и ошибается! — Добавила Мара, обращаясь уже к Энид. — Детка, ты же не знала, что это случится. Это был ужасный, поганый план Эшли и Софии. — Синклер лишь безнадежно замотала головой, не в силах выговорить ни слова. Ее всего трясло.       — Она не хочет меня видеть, — Прошептала она наконец, и голос был похож на скрип ржавой двери. Йоко притянула ее к себе крепче.       — Шшш. Все будет. Сейчас больно. Это временно. Не плачь, лучик.       — А что, если она не вернется? — Тихо, почти себе под нос, произнесла Дивина, переставая ходить. Она смотрела в окно на темную улицу. — Что, если эта ее "перезагрузка" затянется навсегда? — В комнате повисло тяжелое молчание. Энид снова заплакала - тихо, безнадежно. Мара сжала в руке холодный ключ. Она чувствовала себя не главным редактором, а капитаном, которому оставили тонущий корабль, полный сломанных сердец. И где-то в темноте, в одиночестве, уплывала его хозяйка на непотопляемой подводной лодке, намеренно погасив все огни.

***

Спустя несколько часов после визита Мары, темно-серый автомобиль бесшумно вернулся в гараж особняка Аддамсов. Двигатель заглох с последним вздохом усталого зверя. Она не сразу вышла из машины, сидя в полной темноте, впитывая запах бензина, масла и старой кожи салона - единственные запахи, которые не причиняли ей боли. Возвращение в лоно семьи было не бегством. Это была стратегическая передислокация. Особняк был крепостью, лабораторией и склепом одновременно. Здесь можно было провести вскрытие своих ошибок без риска внешнего вмешательства. Она вошла в дом через черный ход, минуя главный холл. Воздух внутри казался еще гуще, еще безжизненнее. Казалось, сами стены впитали ее молчаливую агонию и теперь излучали ее обратно, усиленную в разы. Она прошла в свою комнату, не зажигая света, и снова оказалась в своей клетке - клетке из бархата, мрамора и собственных мыслей. Они не были хаотичными. Это был упорядоченный ад, выстроенный по всем законам логики. Ее разум, лишенный способности чувствовать, работал с удвоенной холодной скоростью. Он возвращался к парадоксу, к идиотской формуле, которая не сходилась:  Две идентичные ситуации. Два идентичных результата. Одна переменная - время и ее собственная надежда. И она - константа, которая якобы должна была измениться. Но она не изменилась. Она была той же Уэнсдей Аддамс. Скептичной, недоверчивой, гиперрациональной. И все же она позволила этому случиться. Дважды. Значит, ошибка была не в переменной. Ошибка была в самой константе. В ней. Доверие... Она ненавидела это слово. Оно было таким же аморфным, неосязаемым и бесполезным, как "любовь" или "надежда". Она всегда оперировала категориями проверяемых данных. Доверие же было актом веры. Религией для слабых. И она, жрица холодного разума, дважды совершила этот акт. Дважды принесла свое сердце в жертву на алтарь этой глупой, несуществующей богини. И дважды получала один и тот же результат - нож в спину. Это не просто пошатнуло ее доверие к Энид. Это пошатнуло доверие к самой себе, к своей способности судить, анализировать, предвидеть. Ее разум, ее главное и единственное оружие, дало осечку. Дважды подряд. С одним и тем же человеком. Это было хуже, чем боль. Это был крах ее идентичности. Она всегда гордилась своей непогрешимостью, своим умением видеть суть вещей. А оказалось, что она слепа. Или, что еще хуже, - сама себя ослепила. Следующие три дня прошли в попытках прийти в себя. Вернее, не в себя - той "себя" больше не существовало, - а в новое состояние. Состояние полного нуля. Она не ела. Пила только воду и кофе. Спала урывками, а когда не спала, лежала в темноте и смотрела в потолок, мысленно разбирая и собирая по винтикам механизм своей ошибки. Она не позволяла себе думать об Энид - о ее улыбке, о ее тепле, о ее глупом смехе. Она думала о ней как о явлении, о наборе поведенческих паттернов, которые она неверно интерпретировала. Гомес и Мортиша не беспокоили ее. Они понимали ритуал скорби. Они приносили еду и уносили ее нетронутой. Их молчаливое присутствие было единственным лекарством - они не пытались ее "исправить", они просто признавали право боли на существование. Еще два дня ушли на то, чтобы успокоить мысли. Не избавиться от них - это было невозможно, - а обездвижить. Заключить в ледяную капсулу. Она начала с тела. Довела физические тренировки до абсурда. Она занималась до изнеможения, пока мышцы не отказывались слушаться, а сознание не отключалось от усталости, не оставляя места для мыслей. Боль в мышцах была якорем, который удерживал ее в реальности, не давая утонуть в океане саморазрушения. Она снова начала есть - безвкусную, функциональную пищу, которую готовил Ларч. Еда была топливом. Никакого удовольствия. Никакого ритуала. Просто пополнение энергии. Она приказала Ларчу сжечь распечатанную фотографию. Не из желания забыть - она помнила каждый пиксель, - а как символический акт уничтожения улики. Улики против самой себя. Мысли постепенно затихли. Не исчезли, а замерзли. Они плавали в глубине ее сознания, как айсберги в арктических водах, - холодные, острые, смертоносные, но не двигающиеся. Она достигла состояния криогенного сна наяву. Целую неделю она готовилась к возвращению. Она репетировала его как роль. Она стояла перед зеркалом в своей комнате и отрабатывала нейтральное выражение лица. Никакой боли. Никакой злобы. Никакой тоски. Пустота. Совершенная, абсолютная пустота. Она училась дышать ровно, говорить ровным, низким голосом, без единой эмоциональной вибрации. Она подбирала одежду - строгий, безупречно скроенный черный костюм, никаких украшений, кроме функциональных часов. Она готовилась стать машиной. Энид Синклер должна была стать для нее пустым местом. Не потому, что она так решила, а потому, что это был единственный логический вывод. Человек, доказавший свою ненадежность, переходит в категорию "фоновый шум". Его не ненавидят. Его не любят. Его не замечают. Уэнсдей научилась не замечать. Она прошла этот путь четыре года назад. Теперь ей предстояло пройти его снова, но на гораздо более глубоком уровне. Тогда она просто убежала и отгородилась. Теперь она должна была функционировать в том же мире, где существовала Энид, и делать вид, что ее не существует. Это был высший пилотаж отрешенности. Утро, когда она должна была вернуться в издательство, наступило таким же серым и безжизненным, как и она сама. Она встала, приняла ледяной душ, облачилась в свою броню из черного шерстяного крепа и шелка. Она посмотрела на свое отражение в зеркале. Бледное лицо. Темные, пустые глаза. Губы, сложенные в тонкую, безразличную линию. Идеально. Она не позавтракала. Выпила четвертной эспрессо без сахара - исключительно для стимуляции когнитивных функций. Гомес и Мортиша ждали ее в холле. Они видели ее трансформацию. Родители молча кивнули - их благословение на эту странную, мрачную литургию.       — Машина ждет, — Произнесла Мортиша. Ее голос был тихим, как шелест савана. Уэнсдей ничего не ответила. Она лишь кивнула и вышла за дверь. Темно-серый Кадиллак мягко тронулся с места и повез ее по знакомым улицам. Она не смотрела в окно. Она смотряла вперед, на дорогу, мысленно прокручивая первый рабочий день. Встреча с Марой. Просмотр почты. Отчеты. Никаких упоминаний. Никаких намеков. Никаких просчетов. Черная фигура вошла в здание издательства. Воздух здесь пах типографской краской, старым деревом и кофе. Знакомые запахи. Запахи порядка и контроля. Секретарь за столом вздрогнула, увидев ее.       — Мисс Аддамс! Мы не ждали вас, то есть... Добро пожаловать! С возвращением! — Аддамс прошла мимо нее, не удостоив взглядом. Она поднялась по лестнице в свой кабинет. Дверь была открыта. Внутри, за ее же столом, сидела Мара. Она что-то внимательно изучала в документе. Уэнсдей постучала костяшками пальцев по косяку двери. Мара вздрогнула и подняла голову. Ее глаза расширились. В них было смятение, тревога и жалость.       — Уэнсдей.... — Начала она, вставая.       — Отчет о продажах за последние две недели, — Произнесла Аддамс своим новым, ровным, металлическим голосом. — И сводка от типографии по тиражу "Гербария скорбных цветов". На моем столе к полудню. — Она вошла в кабинет и повесила вещи на вешалку. Движения были выверенными, экономными. Она села в свое кресло, пока Мара все еще стояла, словно вкопанная.       — Ключ, — Сказала Уэнсдей, не глядя на нее, и протянула руку. Мара молча положила холодный железный ключ с пером ей на ладонь. Уэнсдей убрала его в верхний ящик стола.       — Ты... Как ты? — Тихо спросила Броуди. Уэнсдей подняла на нее свой ледяной взгляд.       — Функционирую в штатном режиме. Деловые предложения за время моего отсутствия тоже на столе к полудню. И закажи кофе. Черный. Без всего. — Она включила компьютер, ее пальцы привычно застучали по клавиатуре, запуская программы, открывая файлы. Она была машиной. Безупречной, эффективной, абсолютно пустой. Мара постояла еще мгновение, потом тихо выдохнула:       — Хорошо, — И вышла из кабинета, закрыв за собой дверь. Брюнетка не подняла глаз от монитора. Она слышала, как за дверью замерло дыхание, как послышались ее удаляющиеся шаги. Она позволила себе один единственный, микроскопический импульс. Мысль, которая была не мыслью, а скорее тенью мысли: Она скажет им. Им всем. Что я вернулась. Что я - такая. И затем лед сомкнулся вновь. Тишина в кабинете была абсолютной. Было слышно только тихое гудение компьютера и мерный, ровный стук ее собственного сердца, которое она заставило замолчать. Охота была окончена. Хищник вернулся в свою среду. Но он больше не охотился. Он просто функционировал. И в этом новом режиме не было места для чего-то по имени Энид Синклер. Не было места вообще ни для чего, кроме работы. И это было самым страшным наказанием из всех возможных. Не ненависть. Не месть. А полное, тотальное, безразличное забвение.

***

Энид стояла посередине комнаты , метаясь то к монитору Йоко, то к технике Дивины. Мир сузился до точки, где отпечатался след боли и беспомощности. В ушах стоял оглушительный звон, заглушающий все городские шумы.       — Энид? — Осторожно коснулась ее плеча Йоко. — Эни, дыши. — Но дышать было невозможно. Воздух превратился в стекло. Каждый вдох резал легкие. Она смотрела на телефон, на это немое доказательство ее, казалось бы, неизбежной вины. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Это не могло быть правдой. Это был плохой сон. Сейчас она проснется в их постели, обнимет Уэнсдей, почувствует ее запах...       — Я же говорила. Это фальшивка, — Хрипло выдохнула она. — Все это. — Это слово стало спасательным кругом. Фотошоп. Оно повисло в воздухе, и три пары глаз - Йоко, Дивины и Мары - ухватились за него с отчаянной надеждой.       — Конечно. Мы знаем. — Сразу же подхватила Мара, ее редакторский мозг уже переключался в режим расследования. — Никаких сомнений. Это подстава. Мы это докажем. — Их отвели в ближайшее кафе. Энид машинально позволила усадить себя в уголок, поставить перед ней чашку чая. Она не пила. Она смотрела в экран телефона, увеличивая картинку до пикселей, ища артефакты, несовершенства, любую зацепку. Йоко и Мара уже о чем-то быстро говорили, строили планы. Дивина молча сидела рядом, положив руку на спину Энид, ее тихая поддержка была единственным теплом в внезапно наступившей зиме. День тысяча-пятсот-миллион. Гнев и торг. Команда работала, собрана. Оперативный штаб перенесся в квартиру Йоко и Дивины. Стены были увешаны распечатками. На экране ноутбука Мары был открыт фотошоп с разобранным по слоям злополучным изображением. Йоко, с ее связями в мире моды и гламура, взяла на себя поиск оригинала. Она обшарила все фотостоки, архивы журналов, социальные сети всех мало-мальски известных моделей и фотографов за последние пять лет. Часы напролет она сидела, вглядываясь в тысячи изображений, пытаясь найти то самое платье, тот самый ракурс, тот самый свет. Мара занималась технической частью. Она искала цифровые отпечатки, метаданные, которые могли быть стерты, но не до конца. Она связывалась со своими знакомыми - ретушерами, верстальщиками, всеми, кто мог знать о подлоге. Она проверяла историю аккаунта Эшли, пытаясь выяснить, когда он был создан, с какого IP-адреса. Дивина теперь была тылом. Она готовила еду, которую Энид отказывалась есть. Она заставляла ее пить воду. Девушка отвечала на звонки обеспокоенных коллег из издательства, придумывая правдоподобные отговорки. Она молча сидела рядом, когда Энид, обессилев, засыпала на час-другой прямо за столом, положив голову на клавиатуру. А Энид... Энид была эпицентром бури. Еще два дня она рычала, била кулаком по столу, швыряла вещи. Она звонила на неизвестный номер Эшли с десятка разных телефонов - тот был отключен. Она писала гневные сообщения в пустоту, которые не доходили. Она клялась найти эту тварь и разорвать ее на части. Но гнев быстро выгорел, сменившись леденящим душу отчаянием. Она умоляла всех и вся, словно могла заключить сделку с самой вселенной. Пожалуйста, пусть мы что-то найдем. Я сделаю что угодно. Я никогда больше не буду с ней спорить. Я буду идеальной. Просто пусть это не правда. Она не ела. Еда вызывала рвотный рефлекс. Сон приходил урывками и приносил кошмары, в которых Уэнсдей смотрела на нее с ледяным презрением. Она похудела за эти дни так, что вещи висели на ней.       День сто-пятсот-миллионный. В этот день надежда начала трещать по швам. Йоко не нашла оригинала. Мара не нашла следов фотошопа - работа была сделана виртуозно, возможно, с использованием ИИ. Аккаунт Эшли был фейком, созданным через VPN. София исчезла бесследно, ее номер тоже не отвечал. Энид погрузилась в тяжелейшую, клиническую депрессию. Она перестала злиться. Она просто лежала на ковре в гостиной, уставясь в потолок. Слезы текли по ее щекам ручьями, беззвучно, постоянно. Она не рыдала, она просто медленно истекала болью. Дивина подкладывала под нее подушки, накрывала пледом, пыталась влить в нее хоть немного бульона. Подруги не сдавались. Они работали круглосуточно. Йоко вышла на какого-то полумифического хакера, который брал безумные деньги за поиск информации. Мара обошла все ломбарды и студии в районе, где могла быть снята фотография, показывая распечатку. Все безрезультатно. Именно тогда Энид нашла в себе последние силы. Она встала. Приняла душ. Посмотрела на свое изможденное лицо в зеркале и не узнала себя. И тогда в ее горе появилась новая нота - ярость не на Эшли, а на саму себя. За то, что позволила этому случиться. За то, что не увидела подвох. За то, что не смогла защитить то, что было для нее дороже жизни. Она села за компьютер и начала рыть сама. Она искала все, что было связано с Уэнсдей за последние месяцы. Всех, с кем та пересекалась по работе. Она пыталась найти хоть какую-то связь, ниточку, которая вела бы к Эшли или Софии. Она не спала три дня, ее глаза были красными от бессонницы и слез, пальцы дрожали от истощения и литров кофе. День восьмой-двенадцатый. Иголки. Последние дни слились в один сплошной кошмар ожидания. Каждый звонок телефона заставлял ее вздрагивать и замирать в надежде, что это Мара или Йоко нашли что-то. Каждый раз это был кто-то другой. Настроение в "штабе" стало тяжелым, похоронным. Шли на десятый день. Одиннадцатый. Двенадцатый. Надежда таяла с каждым часом. Разговоры становились все более редкими и короткими. Даже неунывающая Йoко сдалась, признав, что такого уровня подделку могли сделать только профессионалы, и следов не осталось. Энид перестала плакать. Она просто сидела и смотрела в окно. Внутри нее была пустота, больше похожая на ту, что была у Уэнсдей. Она поняла, что значит выгореть дотла. Она почти смирилась. Почти. Но на дне этой пустоты тлел крошечный уголек упрямства. Она не могла смириться. Не могла позволить этой лжи победить. Даже если Уэнсдей никогда ее не простит, она должна была доказать правду. Себе. Им обеим. Вселенной. День тринадцатый. Выход. Утром тринадцатого дня Энид встала с постели - впервые за долгое время не с той стороны, где обычно спала Уэнсдей. Она надела свой самый яркий, самый энидовский костюм - розовый с фиолетовыми полосами. Яркий макияж должен был скрыть следы бессонницы и слез. Она выглядела как пародия на саму себя, но это был необходимый доспех. Мара заехала за ней. Увидев Энид, она ничего не сказала, лишь молча кивнула. Они ехали в издательство в почти полной тишине.       — Ничего нового? — Тихо спросила девушка, глядя на мелькающие за окном улицы.       — Ничего, — Так же тихо ответила Мара. — Хакер вернул предоплату. Говорит, что либо призрак работу делал, либо у этой Эшли очень мощные покровители. Йоко проверяет последнюю версию про студию на окраине, но шансов мало.       — Она сегодня выходит, да? — Голос Энид дрогнул на полтона.       — Да. Гомес звонил, предупредил, чтобы... Чтобы мы были готовы. — Синклер закрыла глаза. Быть готовыми к чему? К тому, что Уэнсдей будет смотреть на них как на пустое место? К тому, что она будет просто машиной?       — Мы продолжим искать, — Сказала блондинка, и в ее голосе прозвучала сталь, которой там не было с самого первого дня. — После работы. Мы будем искать каждый день. Мы будем искать всегда. — Броуди посмотрела на нее с болью и восхищением.       — Энид, а если мы никогда ничего не найдем?       — Тогда я буду знать, что сделала все, что могла, — Ответила Энид, глядя прямо перед собой. — И это лучше, чем сдаться. Сдаться - значит признать, что эта ложь сильнее нас. А это не так. — Они доехали до "Raven Shadow Press". Энид вышла из машины, выпрямила плечи. Она знала, что сейчас войдет внутрь и, возможно, встретит ее. Ту, которая была ее жизнью, ее любовью, ее всем. И которая сейчас смотрела на нее как на предательницу. Она сделала глубокий вдох, вбирая в себя весь свой страх, всю боль, всю ярость.       — Пошли, — Сказала она Маре. — У нас есть работа. — И они вошли в здание, готовые к самой тяжелой битве в их жизни - битве за правду, которая, казалось, навсегда похоронена под слоем искусно созданной лжи. Но они не сдавались. Они просто не умели этого делать.

***

Сейчас:

      — Энид... Она... Она в своем кабинете. Она очень ждала тебя. Она... — Мара замялась, рассматривая черные омуты. Аддамс уставилась на нее так резко, что Мара чуть не врезалась в холодную стену ее бездны. Она медленно повернула голову.       — Мисс Броуди, — Голос был ровным, металлическим, лишенным каких-либо интонаций. — Немедленно соберите всех сотрудников в конференц-зале на планерку. У меня есть распоряжения. — Мара побледнела и кивнула, без слов развернувшись и почти побежав выполнять приказ. Уэнсдей продолжила находиться в своем изолированном кабинете. Не позволяла себе даже повернуть голову на несколько градусов. Конференц-зал быстро наполнился людьми. Воздух был густым от напряжения. Все знали. Все видели. Все избегали смотреть на Энид, которая сидела в конце стола, сжимая в коленях дрожащие руки. Она была похожа на выцветшую фотографию себя самой - тот же яркий костюм, но безжизненный, те же черты лица, но искаженные страданием. Дверь открылась, и вошла Уэнсдей. Комната замерла. Она прошла к голове стола своим мертвым, безэмоциональным шагом и встала, оперевшись ладонями о стол.       — Мое отсутствие не было запланированным, — Начала она без предисловий, обводя собравшихся ледяным взглядом. Он скользнул по каждому лицу, но остановился на пустой точке на стене прямо над головами аудитории. Он ни на секунду не сместился в сторону Энид. — Возникли непредвиденные обстоятельства, требовавшие моего полного внимания. Теперь все вопросы урегулированы. Я вернулась к работе. — Она говорила ровно, ясно, как диктует робот. Ни одного лишнего слова. Ни намека на то, что эти "непредвиденные обстоятельства" разорвали ее пополам.       — Соответственно, нам необходимо наверстать упущенное. Мистер Джефферсон, мне нужен финальный макет осеннего выпуска на моем столе к завтрашнему утру. Мисс Ли, свяжитесь с типографией и утвердите дату выхода. Мисс Броуди, проследите за тем, чтобы все материалы были сданы в срок. У меня нет намерения терпеть дальнейшие задержки. — Она раздавала задания четко, быстро, без права на обсуждение. Каждое имя звучало как приговор. И вот настала очередь последнего имени. Его голос не дрогнул. Не изменился ни на йоту. Он был таким же плоским и безжалостным, как и все предыдущие.       — Мисс Синклер. — Девушка вздрогнула, услышав свою фамилию. Это было так холодно, так формально, что у нее перехватило дыхание. Она подняла глаза, полые мольбы, отчаяния, любви. Но Уэнсдей смотрела поверх нее, сквозь нее, как будто на ее месте была пустота. — Подготовьте полные отчеты по работе отдела за последние две недели моего отсутствия. Детализированные. По часам. С включением всех черновиков и неудачных версий. Сдайте мисс Броуди на проверку до конца дня. — В комнате повисла гробовая тишина. Это было беспрецедентно. Это было унизительно. Проверить работу старшего редактора? Сдать отчеты по часам? Это был не просто холод. Это был ледяной шквал, сметающий все на своем пути. Аддамс выпрямилась.       — Вопросы есть? — Никто не выдохнул. — Тогда благодарю вас всех. Приступайте к работе. — Она развернулась и вышла из зала, не оглянувшись. Ее каблуки стучали по паркету, пока девушка не скрылась за дверью своего кабинета. Звук щелчка замка прозвучал громче любого хлопка. Дверь кабинета закрылась. Механизм щелкнул. Только тогда она позволила себе изменить позу. Она прислонилась спиной к холодной деревянной поверхности, словно ища опоры. Ее руки сжались в такие тугие кулаки, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы на мертвенно-белой коже. Внутри нее все сжалось в тугой, раскаленный докрасна шар боли. Вид Энид ударил по ней с силой физического удара. Она выглядела такой разбитой. Похудевшей. И в своем ярком костюме - такой одинокой. Как раненная птица, пытающаяся казаться ярче, чтобы скрыть сломанное крыло. Каждая клетка Уэнсдей рвалась к ней. Каждое нервное окончание кричало, чтобы она подбежала, обняла ее, вдохнула ее запах, убедилась, что это не сон. Что она здесь. Что она ее Энид. Ее солнечный свет. Ее единственное исключение из всех правил этого жестокого мира. Она не виновата. Эта мысль жгла ее изнутри острее любой лжи. Она знала Энид. Знала ее преданность, ее любовь, ее неспособность на подлость. Эта вся ситуация была грязной, уродливой, и она, Уэнсдей, попала в нее, как мышь в капкан. Снова. Но капкан захлопнулся. И изображение - это проклятое, отвратительное изображение - вросло в ее сетчатку. Оно всплывало перед глазами каждую секунду. Ревность, черная, ядовитая, первобытная, застилала разум каждый раз, когда она вспоминала его. Логика была бессильна против этого животного ужаса. Она не могла. Не могла позволить себе посмотреть на нее. Не могла позволить себе малейшую слабость. Один взгляд - и ее броня треснет. Но сделать брюнетка ничего не могла. Пока эта картина висела между ними, неопровержимая и уродливая, она не могла. Доверие было подорвано. И ее рана была слишком свежа, слишком глубока. Ей нужно было время. Чтобы остыть. Чтобы выжечь эту ядовитую ревность каленым железом логики. А до тех пор оставался только лед. Только дистанция. Только невыносимая, кровавая боль от того, чтобы видеть свою единственную любовь через непробиваемую стеклянную стену собственной гордости и боли. И заставлять себя верить, что так будет лучше. Для них обеих. Энид сидела на своем месте, не в силах пошевелиться. Весь зал расходился, бросая на нее украдкой жалкие взгляды. Она их не видела. Она видела только ее. Такую близкую и такую бесконечно далекую. Каждую черту лица, которую она так любила. Каждую линию, которую целовала бесчисленное количество раз. Она видела напряжение в ее скулах, легкую бледность кожи. Она видела боль, которую та так отчаянно пыталась скрыть. И она знала. Она знала, что Уэнсдей видела ее. Чувствовала ее. Просто не могла позволить себе показать это. Я здесь, — Кричало ее сердце, разрываясь на части. — Я тут. Я не уходила. Я никуда не уйду. Я люблю тебя. Только тебя. Всегда только тебя. Это ложь. Это грязная, ужасная ложь. Посмотри на меня. Уэнсдей, пожалуйста, посмотри на меня. Узнай меня. Это же я. Твоя Энид. Но слов не было. Была только тишина. И приказ. Этот ужасный, унизительный приказ. Отчеты. По часам. На проверку Маре. Боль была такой острой, что она почувствовала физическую тошноту. Она скучала по ней каждую секунду. Каждую ночь она засыпала с ее именем на губах. Каждое утро просыпалась с мыслью о ней. Она была верна ей каждой клеткой своего тела, каждой мыслью, каждой мечтой. И теперь она должна была просто сидеть и делать вид, что это ничего не значит. Что ее мир не рухнул. Что ее сердце не истекает кровью прямо здесь, на полу конференц-зала. Девушка медленно поднялась с места, пошатываясь. Ей нужно было идти. Собирать эти проклятые отчеты. Потому что она дала слово. Потому что она будет бороться. Даже если ее единственный зритель отворачивается от нее. Она будет бороться до конца. Она вышла в коридор и посмотрела на закрытую дверь кабинета Уэнсдей. Дверь, которая всегда была для нее открыта. Теперь она была закрыта. И Энид оставалось только смотреть на нее и помнить тепло, которое было когда-то по ту сторону.

***

      — Он нашел, — Голос Йоко был хриплым от недосыпа и внезапно нахлынувшей надежды. Она не кричала. Она произнесла это тихо, почти благоговейно, как если бы боялась спугнуть хрупкое чудо. — Хакер. Тот самый. Он ответил. — Синклер, дремавшая в кресле, вздрогнула и открыла глаза. Сердце не забилось чаще - оно просто остановилось. Замерло в ледяной пустоте ожидания. Она не дышала, уставившись на Йоко, которая смотрела на экран ноутбука широко раскрытыми глазами.       — Что? Что он сказал? — Выдохнула Дивина, вскакивая с дивана.       — Он говорит... — Йоко медленно провела пальцем по тачпаду, прокручивая сообщение. — Он говорит: "Источник найден. Есть цифровые отпечатки. Есть метаданные. Есть исходник. Обсудим детали при встрече. Мой гонорар - 50 000$ Наличными. Без торга". — Пятьдесят тысяч долларов. Сумма, от которой перехватывало дыхание. Цена спасения ее жизни. Цена правды. Но это были копейки. Для Энид. Для семьи Синклер.       — Отвечай ему, — Голос блондинки прозвучал неожиданно твердо. Она поднялась, ее руки не дрожали. Внутри все сжалось в тугой, холодный комок решимости. — Скажи "да". Скажи, что мы привезем деньги. Сегодня. Спроси, где и когда.       — Отлично, — Тихо сказала Дивина, появившаяся в дверях с чашкой чая. — Сейчас ответим.       — Я уверена, что это дешевле, чем жить в аду, — Отрезала Энид, ее глаза горели лихорадочным блеском. — Это цена одного взгляда Уэнсдей. Она того стоит. Отвечай, Йоко. — Танака кивнула и быстро застучала по клавиатуре. Переговоры заняли еще десять минут. Адрес был в Бруклине, в промышленной зоне, которую давно собирались снести. Время - через два часа. Наличные. Никаких лишних вопросов. Добыча денег превратилась в квест. Звонки матери. Объяснения. Допросы. Нервы. Когда они все сделали, на столе лежала внушительная пачка денег, перетянутая резинкой. Они пахли надеждой и отчаянием. Две машины выехали в Бруклин. В одной - Энид, Йоко и деньги. В другой - Дивина и Мара для подстраховки. Энид сидела, прижав к груди сумку с деньгами, и смотрела на унылые промзоны за окном. Сердце билось отчаянно и громко, отстукивая обратный отсчет до встречи. Она боялась. Боялась, что это ловушка. Боялась, что их обманут. Боялась, что доказательств нет. Но сильнее страха была яростная, слепая вера. Вера в то, что этот призрачный хакер - их единственный спаситель. Они остановились у ничем не примечательного склада с облупившейся краской. Дверь была металлическая, без таблички. Йоко позвонила по указанному номеру - дверь открылась с тихим щелчком электронного замка. Внутри пахло озоном, пылью и холодным кофе. Помещение было огромным, полупустым. В центре, под единственной горящей галогеновой лампой, стоял длинный стол, заваленный проводами, жесткими дисками и несколькими мониторами. За ними сидел человек. Невысокий, в простом черном худи, натянутом на голову, и с маской на лице. На столе рядом с клавиатурой лежал внушительный армейский нож.       — Закройте дверь, — Раздался голос, механический, искаженный вокодером. — Деньги на стол. По одному. — Синклер шагнула вперед и положила увесистую пачку на край стола. Хакер даже не взглянул на нее. Его пальцы быстро застучали по клавиатуре.       — Садитесь, — Кивнул он на два складных стула перед мониторами. — Время ограничено. — Девушки опустились на стулья, не сводя глаз с главного монитора, где мигали строки кода.       — Ваше фото, — Начал он без предисловий, — Было собрано из трех разных источников. Высокий уровень исполнения. Использовался профессиональный софт, возможно, с элементами ИИ для сглаживания швов. Но ИИ - тоже программа. Она оставляет следы. — Он щелкнул мышкой, и на экране появилось то самое проклятое изображение. Энид содрогнулась, но не отвела взгляда. — Во-первых, метаданные, — Его пальцы взлетали над клавиатурой. — Они были стерты, но не на самом глубоком уровне. Я вытащил лог записи. Фото было сделано не камерой телефона, а профессиональной камерой Canon EOS R5. Серийный номер... — Он вывел на экран длинный номер, — Зарегистрирован на студию "Lumina" в Чикаго. Ваша подруга, — Он кивнул на Йоко, — Подтвердила, что ни вы, ни эта... София, в Чикаго тогда не были. — Блондинка молча кивнула, сжимая руки в замок, чтобы они не дрожали. — Во-вторых, свет, — Он увеличил фрагмент с лицом Энид. — Падение теней. Здесь, на скуле, и здесь, на шее. Угол падения указывает на источник света слева и сверху. Студийное оборудование. Свет от окна в баре, где вы предположительно находились, падал бы под другим углом. Я смоделировал. Смотрите. Рядом появилась 3D-модель бара. Искусственный свет от лампы явно не совпадал с тенями на фото.       — В-третьих, и это главное, — Голос вокодера прозвучал почти торжественно. — Исходник. Я нашел его. — Он переключил экран. Перед ними предстала фотография из модной съемки. Модель, очень похожая на Энид по типу лица и прическе, в таком же платье, целовала другую модель в затемненной студии. Фон был другим, ракурс - почти идентичным. — Это съемка для итальянского Vogue годовой давности, — Пояснил хакер. — Фотограф - Марко Беллини. Я связался с его студией, под предлогом проверки на авторские права. Они подтвердили: это их работа. Ваше лицо... — Он снова переключил на злополучное фото, — Было наложено на тело этой модели с помощью нейросети. Очень качественно. Но не идеально. Он вывел оба изображения в идеальном наложении. — Видите? Контур волос здесь, на виске. И здесь, у мочки уха. Есть микросдвиг. Артефакт слияния. Для обычного глаза - невидим. Для программы - как чернильная клякса на белом листе. — Синклер вглядывалась в экран, и по ее щекам текли слезы. Тихие, облегчающие. Это были не слезы боли. Это были слезы победы. Долгожданной, выстраданной. — И наконец, — Хакер достал из-под стола маленькую флешку и положил ее рядом с деньгами. — Здесь все доказательства в формате, понятном любому суду. Исходники. Логи. Мои заключения. Координаты студии в Чикаго. И... — Он сделал паузу для эффекта. — IP-адрес, с которого была сделана первоначальная публикация. Он ведет на частную квартиру в Трайбеке. Владелица - ваша Эшли. Я пробил ее. — Он протянул листок с напечатанным адресом. — Вот где ваша ведьма. — Йоко вскочила со стула с криком, который был смесью восторга и ярости. Она обняла Энид, которая застыла, сжимая в руках тот самый листок. Адрес. Он был настоящим. Он пах типографской краской и правдой.       — Спасибо, — Выдохнула Энид, поднимаясь. Ее голос дрожал, но был твердым. — Вы... Вы не представляете, что вы для нас сделали.       — Я сделал свою работу, — Безразлично ответил голос вокодера. Он взял деньги и сунул их в ящик стола. — Теперь удалитесь. И постарайтесь больше не попадать в такие истории. — Они выскочили на улицу, в холодный бруклинский воздух. Энид крепко сжимала в одной руке флешку, в другой - листок с адресом. Она смотрела на него, и мир вокруг перестал существовать. Были только эти буквы и цифры. Координаты ее спасения.       — Мы нашли! — Крикнула Йоко Дивине и Маре, выбегавшим из второй машины. — Мы нашли! Это все! Здесь все! И адрес! У нас есть адрес! — Дивина, не говоря ни слова, схватила Синклер в охапку и закружила по грязному тротуару. Она рыдала, уткнувшись лицом в ее плечо. Они кричали. Кричали так громко, что, казалось, их слышали через всю реку, в Манхэттене, за стенами молчаливого кабинета Уэнсдей. Они кричали от радости, от победы, от счастья, которое было острым, как лезвие, и сладким, как самый первый глоток воды после долгой жажды. Энид упала на колени на асфальт, не выпуская из рук флешки. Она прижимала ее к груди, как самую большую драгоценность в мире. И смеялась. Смеялась сквозь слезы, истерически, с надрывом, выматывая из себя всю боль, весь страх, все отчаяние последних недель.       — Я знала, — Шептала она, обращаясь к холодному небу над головой. — Я знала. Я знала. Я знала. — Они ехали обратно в полной тишине, но это была уже другая тишина - наполненная грохотом их сердец, стучавших в унисон. Энид смотрела на адрес, и перед ее глазами стояло лицо Уэнсдей. Не ледяная маска, а то лицо, которое она любила. Лицо, которое умело улыбаться ей одной. И она знала - КОГДА-НИБУДЬ ОНО СМОЖЕТ УЛЫБНУТЬСЯ СНОВА. Квартира Йоко и Дивины, обычно наполненная расслабленной, богемной атмосферой, в тот вечер напоминала центр управления полетами накануне решающего запуска. Воздух был густ от запаха свежесваренного кофе, возбуждения и невероятного, едва уловимого запаха надежды, которая наконец-то обрела плоть и кровь. Энид не выпускала из рук флешку. Она сидела на полу посреди гостиной, прислонившись спиной к дивану, и просто держала ее - маленький кусочек пластика, который весил больше, чем вся ее жизнь за последние недели. Рядом лежал тот самый листок с адресом. Она водила пальцами по распечатанным буквам и цифрам, словно пытаясь прочесть их тактильно, впитать доказательства правды каждой клеткой своего тела. Йоко, Дивина и Мара работали без остановки. Йоко, с ее безупречным вкусом и чувством стиля, взяла на себя миссию оформления "досье". Она нашла в своих запасах плотный конверт из крафтовой бумаги с восковой печатью - выглядело как нечто среднее между средневековым посланием и современным арт-объектом.       — Это должно произвести впечатление, — Говорила она, аккуратно укладывая внутрь распечатанные заключения хакера, скриншоты с наложением фотографий, распечатку с IP-адресом и данными студии "Lumina". — Мы обращаемся не к логике. Мы обращаемся к эстетике. К ее чувству справедливости. Это должно быть безупречно. — Дивина, всегда более земная и практичная, кивала, наливая всем очередную кружку крепчайшего чая.       — Абсолютно. Это не оправдание. Это - доказательство. Неоспоримое. Мы не просим ее поверить на слово. Мы предъявляем улики. — Мара, все еще слегка оглушенная скоростью произошедшего, подключила свой ноутбук к большому телевизору. Она открыла файлы с флешки, и на экране один за другим поплыли те самые неопровержимые доказательства: наложение фото, схемы падения света, метаданные.       — Смотрите, — Она увеличила изображение, показывая на микроскопический сдвиг в контуре волос. — Вот он. Дымящийся пистолет. Ни один суд в мире не усомнится. И уж тем более Уэнсдей. — Синклер молча наблюдала за этим, и по ее лицу текли тихие, светлые слезы. Она не пыталась их смахнуть. Это были слезы катарсиса, смывающие с души слои грязи, лжи и отчаяния.       — Как мы ее приведем? — Тихо спросила она, наконец подняв глаза. В них была не надежда - решимость. — Она не пойдет добровольно. Она... Она отрубила все мосты. Я для нее не существую. — Танака обменялась взглядом с Дивиной. План уже созревал в ее голове, стремительный и безумный, как все ее лучшие идеи.       — Мы ее похитим, — Заявила она просто. — В комнате на секунду повисла тишина.       — Похитим? — Уточнила Мара, поправляя очки.       — В каком-то смысле. Мы не будем спрашивать. Мы действуем. Она закончила работу в восемь. Мы будем у выхода в 19:55. Мы ее перехватим. Аккуратно. Твердо. Без вариантов для отступления. — Они стали обдумывать детали, их голоса сливались в энергичный, почти военный совет.       — Твой "Паккард", — Кивнула Йоко Маре. — Он большой, солидный. Он не вызывает вопросов, выглядит как служебная машина. Мы подъезжаем прямо ко входу.       — Я за рулем, — Сразу сказала Мара. — У меня самый нейтральный и серьезный вид.       — Я с тобой на переднем сиденье, — Добавила Дивина. — Моя задача - открыть заднюю дверь и мягко, но настойчиво помочь Уэнсдей войти.       — А я и Энид - на заднем сиденье, — Закончила Танака. — Эни будет держать конверт. Я буду обеспечивать моральную поддержку. И физическую, если что.       — А если она откажется? Если она начнет сопротивляться? — Спросила Мара, все еще не до конца веря в авантюру.       — Она не станет, — Уверенно сказала блондинка. Ее голос прозвучал тихо, но с непоколебимой уверенностью. — Она Уэнсдей Аддамс. Она не станет устраивать сцену на улице. Это ниже ее достоинства. Максимум - она попытается меня игнорировать. Холодно отчитать вас. Но сесть в машину - она сядет. Из любопытства. Из потребности все контролировать. Чтобы понять, что это за "непредвиденное обстоятельство" нарушило ее график. — В словах была такая глубокая, интимная связь, что все сразу согласились.       — Да. Именно так, — Подтвердила Йоко. — Она ненавидит неизвестность. Мы предлагаем ей неизвестность в упаковке. Она не устоит. — Они договорились о сигналах, о точном времени, распределили роли. План был прост до гениальности: быстро, четко, без лишних слов. Подъехать. Открыть дверь. Забрать. Загнать в машину. И везти сюда, в эту квартиру, где на большом экране будет дожидаться ее приговора целая стопка доказательств. Оставшееся время пролетело в приготовлениях. Йоко довела конверт до состояния музейного экспоната. Дивина приготовила крепчайший, почти аддамсовский черный чай и расставила чашки - ритуал был важен. Мара перепроверила маршрут и запас бензина. Энид... Энид просто сидела и смотрела на конверт. Она мысленно проигрывала каждую секунду предстоящей встречи. Каждый возможный вариант ее реакции. Она готовилась к ледяному взгляду, к колким словам, к попытке унизить. Она готова была вынести все. Лишь бы она посмотрела на доказательства. Лишь бы она увидела. Без десяти восемь они были уже на месте. Черный "Паккард" Мары встал в тени напротив парадного входа "Raven Shadow Press". Девушки сидели в гробовой тишине. Сердце Энид колотилось так громко, что, казалось, его слышно на улице. Она сжала конверт в руках так, что костяшки пальцев побелели. Ровно в восемь дверь издательства открылась, и на ступеньки вышла она. Уэнсдей Аддамс. В своем безупречном черном костюме, с холодным, ничего не выражающим лицом. Она поправила рукава и сделала шаг к тротуару, явно намереваясь пешком дойти до своего Кадиллака, который обычно ждал ее за углом. Это был момент истины.       — Пошли, — Тихо скомандовала Йоко. Мара завела двигатель. Машина плавно подкатила к самому выходу, заблокировав Уэнсдей путь. Дивина выскочила из передней пассажирской двери и широко распахнула заднюю.       — Уэнсдей, — Произнесла она твердо, без обычной своей иронии. — Срочное дело. Неотложное. Прошу, садись. — Уэнсдей остановилась. Ее глаза, холодные и пустые, скользнули по Дивине, по машине, затонированным стеклам которой не давали разглядеть салон. В ее позе не было испуга - лишь раздражение и легкое, холодное любопытство, как предсказала Энид.       — Уотсон, — Ее голос был гладким, как лед. — Ты перекрываешь мне проход. Это несанкционированно и невежливо. Убирайся.       — Это не просьба, Уэнсдей, — Так же твердо ответила Дивина. — Это необходимость. Садись в машину. — И, видя, что та не двигается с места, добавила тише, но так, чтобы слышно было в салоне: — Речь идет о доказательствах. О твоих доказательствах. — Лицо Уэнсдей не дрогнуло. Но что-то промелькнуло в глубине ее глаз - микроскопическая трещина в ледяной маске. Мгновенная оценка ситуации. Уличный скандал - неприемлемо. Неизвестность - неприемлемо еще больше. Потребность все контролировать - сильнее всего. Она медленно, с видом совершающего великое одолжение, сделала шаг к машине. Заглянула внутрь. Увидела Йоко. Увидела Энид. Ее губы сжались в еще более тонкую ниточку. Но она молча, с совершенной, ледяной грацией, села в салон, на свободное место рядом с Энид, стараясь даже не задеть ее ногой. Дивина тут же захлопнула дверь. Машина тронулась с места так плавно, что даже не дернулась. В салоне повисла оглушительная тишина. Брюнетка сидела прямо, глядя строго перед собой, в голову сиденья Мары. Она дышала ровно, но Энид, сидевшая вплотную к ней, чувствовала невероятное напряжение, исходящее от нее волнами. Она была как струна, готовая лопнуть. Никто не произносил ни слова. Процесс был запущен. Оставалось только довезти.

***

Квартира Йоко и Дивины поглотила их, как нежный, но безжалостный хищник. Воздух здесь был иным - не кофейно-нервным, как в машине, а густым, настоянным на аромате старого дерева, воска, дорогих духов и тишины, которая звенела громче любого крика. Шторы были задернуты, и только приглушенный свет нескольких торшеров и настольных ламп отбрасывал теплые, подвижные тени на стены, увешанные странными картинами и фотографиями. Уэнсдей стояла посреди гостиной, не снимая одежду, ее поза была вызовом. Она осматривала комнату медленным, оценивающим взглядом, словно вычисляя слабые места в обороне вражеской крепости. Глаза, холодные и бездонные, как два кусочка полярной ночи, на мгновение остановились на Энид, которая сидела на краю дивана, все еще сжимая в руках тот самый конверт. Во взгляде Уэнсдей не было ничего, кроме ледяного презрения и ожидания немедленного объяснения этого цирка. Йоко первой нарушила тишину. Она двинулась к большому дубовому столу, где был установлен ноутбук, подключенный к плазменной панели на стене.       — Садись, Уэнс, — Сказала она не как просьбу, а как констатацию факта. Ее голос был удивительно мягким, но в нем не было и тени подобострастия. — То, что ты увидишь, не потребует веры. Оно потребует лишь зрения и логики. А ими ты, я знаю, не обделена. — Аддамс медленно, с невероятной, почти театральной неохотой, повернулась к столу. Она не села, а лишь слегка прислонилась к спинке предложенного ей кресла, сохраняя дистанцию и готовность к отступлению.       — Начнем с основ, — Голосом экскурсовода в музее пыток начала Йоко. Она щелкнула клавишей, и на экране появилась та самая фотография - Энид и София в страстном поцелуе. Блондинка сжалась внутри, но не отвела глаз. Она должна была это видеть. Они все должны были это видеть.       — Это - исходный материал. Точка отсчета твоего заблуждения. — Затем шатенка открыла следующее окно. Рядом с первой фотографией появилась вторая - студийный портрет Софии, сделанный в тот же день, судя по метаданным. Та же прическа, тот же макияж, та же одежда. — Обрати внимание на свет, — Указала девушка на экран тонким пальцем. — Здесь, на левой щеке Софии, блик от софтбокса. Он падает под углом 45 градусов. А здесь... — Она увеличила фрагмент с "поцелуем", — На этом коллаже свет падает иначе. Смоделированный источник находится выше и левее. Он не совпадает. Никакой ретушью или изменением настроек камеры такого не добиться. Это физически невозможно. Это два разных кадра, насильно слитые воедино. — Она щелкнула клавишами, и на экране возникали схемы, графики, стрелки, указывающие на несовпадения пикселей. Цифры, формулы, холодный, бездушный язык математики, который не мог лгать. Дивина, стоявшая чуть поодаль, скрестив руки на груди, тихо добавила:       — Мы наняли одного из лучших цифровых криминалистов в стране. Неофициально. Его заключение - вот оно. — Она кивнула на конверт в руках у Энид. — Полный технический отчет на двадцати страницах. Он готов выступить в любом суде. Любом. — Брюнетка молчала. Она не моргала, вглядываясь в экран. Ее лицо было каменной маской, но глаза... Глаза начали впитывать информацию с жадностью голодного хищника. Она анализировала. Сопоставляла. Ее мозг, отточенный годами работы с деталями и подтекстами, начал обрабатывать данные. Йоко продолжила. Она открыла новые файлы.       — IP-адрес. Время загрузки. Геолокация. Фотография была собрана и залита в облако с рабочего компьютера в студии "Lumina". В 18:03. В то время, как согласно официальным данным, София и ее команда были на съемках в другом конце города. Доступ к этому компьютеру имели три человека. Сама София, ее ассистент и технический специалист, который, как мы выяснили, является ее двоюродным братом. Совпадение? Не думаю. — Мара, сидевшая в глубоком кресле и казавшаяся совсем маленькой, тихо сказала:       — Это была спланированная операция. Четкая, продуманная, многоходовка. Рассчитанная именно на тебя, Уэнсдей. На твою ревность. На твою... Боль. — Теперь настал черед Энид. Она медленно поднялась с дивана. Ноги немного подкашивались, но она сделала шаг вперед, к Уэнсдей. Та не отступила, но взгляд стал холоднее, будто предупреждая о последствиях любого прикосновения.       — Это еще не все, — Тихо сказала Энид. Ее голос дрожал, но она заставила его звучать твердо. — Это было только начало. Доказательство подлога. Но не доказательство моей невиновности. Ты ведь так думаешь? Что даже если фото фейк, то что-то же должно было произойти? Какой-то повод? — Аддамс молча кивнула. Едва заметно. Почти незаметно. Но это был знак. Знак того, что стена дала первую трещину. Блондинка повернулась протянула ей конверт. — Тут все. И еще... — Йоко протянула ей небольшой диктофон. Крошечное, невзрачное устройство.       — Насчет Кайлы, — Сказала Йоко. — Мы пошли глубже. Мы понимали, что нужны... Неопровержимые улики и по этому делу. Из уст самого источника. — Она нажала кнопку воспроизведения. Из динамика ноутбука раздался сначала шум - гул голосов, звон стекла, далека музыка. Вечеринка. Потом голоса стали ближе. Узнаваемые голоса. Запись: Приглушенный смех. Скрип шагов. Голос Кайлы (пьяный, развязный): ...Ну и чего вам нужно? Ваша Аддамс скучная. Правильная. А я ведь помню, какая ты была веселая... До нее. Голос Энид (слабо, заплетаясь): Кайла, что ты мне подсыпала тогда?... Я ведь знаю, что это все не просто так. Кайла (еще ближе к микрофону, шепотом, но четко):  Малость афродизиака, милая. И чуть-чуть снотворного, чтобы не сопротивлялась слишком сильно. Ты расслабилась. Получила удовольствие. Мы же старые друзья. А потом... Потом твоя правильная Уэнсдей сама все увидела. Удивилась, какая ты распутная... Стук. Шорох. Снова голос Энид, уже почти без сознания: Ты такая противная, не знаю, как могла связаться с тобой. Кайла (со смехом):  Перестань. Все хотят. Просто ее холодность тебя морозила. Я тебя отогрела. Я тебя любила. А потом она тебя сама выбросила на мороз. Нам было лучше вдвоем. Твои губы такие... Щелчок. Тишина. Звук оборвался. В комнате повисла тишина, более оглушительная, чем любой крик. Энид стояла, закрыв глаза, по ее лицу текли слезы, но она не издавала ни звука. Она переживала это снова. Этот ужас. Это беспомощность. Брюнетка не двигалась. Она стояла все так же прямо, но каменная маска на лице дала глубокие трещины. Она смотрела на экран, где уже ничего не было, но, казалось, все еще видела и слышала то, что происходило в тот вечер. Ее грудь едва заметно вздымалась. Пальцы медленно сжались в кулаки, затем разжались. Минуту. Две. Она молчала, переваривая услышанное. Перерабатывая это. Сопоставляя с тем, что знала. С тем, во что заставила себя поверить.       — Я... — Голос прозвучал хрипло, непривычно глухо. Она прокашлялась, заставляя себя говорить ровно. — Я всегда знала, что Кайла способна на подлость. На интриги. Также, как и София. Я всегда чувствовала ложь. — Она замолчала, подбирая слова. — Когда я увидела эту фотографию... — Она чуть мотнула головой в сторону экрана, — Во мне все перевернулось. Гнев. Боль. Предательство. Они были такими яркими. Такими всепоглощающими. Они заглушили все остальное. Голос разума. Голос интуиции, которая шептала, что что-то не так. Я видела только факт. Я видела тебя с ней. И я поверила в то, что ты могла так со мной поступить. Что все, что было между нами, было ложью. — Она впервые посмотрела прямо на Энид. Не сквозь нее, а на нее. В ее глазах была не просто боль. Была бездонная пропасть стыда, ужаса перед собственной ошибкой, перед тем, какую боль она причинила. — Я была так уверена в своей правоте. Уверенность была моей броней. Она позволяла мне не сломаться. Ненавидеть тебя было проще, чем усомниться в себе. Проще, чем признать, что меня так легко, так грубо обманули. Что меня использовали, чтобы ранить. — Синклер слушала, затаив дыхание. Слезы текли по лицу ручьями, но она не плакала в полном смысле слова. Это было освобождение.       — Я так тебя люблю, — Выдохнула она, и в голосе не было ни капли упрека, только бесконечная, пронзительная нежность. — Я никогда, слышишь, никогда не смогла бы тебя предать. Ты - мое все. Моя единственная. С того самого первого дня в школе. Это всегда была только ты. — Она медленно, давая Уэнсдей время отпрянуть, отшатнуться, подняла руку. Ее пальцы, дрожащие, осторожные, коснулись щеки брюнетки. Она провела по коже, ощущая под подушечками пальцев ледяной холод и едва заметную дрожь.       — Я люблю тебя, — Повторила Энид шепотом, полным всей боли и всей надежды, что копились все эти недели. — Я так по тебе скучала. Мне так тебя не хватало... — Аддамс закрыла глаза. Ее веки медленно сомкнулись, будто ей потребовались невероятные усилия, чтобы совершить это движение. Она не отстранилась. Она позволила этому прикосновению случиться. В сжатых челюстях читалась борьба - между желанием оттолкнуть, защититься и потребностью, наконец, позволить себе эту слабость. Когда она снова открыла глаза, в них уже не было той полярной пустоты. Там бушевала буря: стыд, раскаяние, боль, и где-то очень глубоко, под толщей льда, - крошечный, едва живой огонек надежды.       — Синклер... — Произнесла она, и эта фамилия на устах прозвучала как молитва и как приговор самой себе. — Я верю тебе. Все, что ты показала, все, что я услышала - это правда. Я не могу это отрицать. Моя логика, мой разум - они принимают это. — Она сделала паузу, и следующая фраза далась ей невероятно тяжело. — Но мое сердце... Оно... Оно еще помнит ту боль. Тот шок. Оно привыкло к этой броне. К этому холоду. Доверие... — Она произнесла это слово с трудом, — Оно разбито. Вдребезги. Я не знаю, смогу ли я... Я не знаю, как теперь снова подпустить тебя близко. Как позволить себе снова быть уязвимой. Боюсь, что не смогу. Это будет слишком сложно. — Она сказала это не со злостью, не с холодностью. Она сказала это с отчаянной, горькой честностью. Признавая поражение не как любовницы, а как человека, который слишком сильно ранил себя собственными руками. Блондинка смотрела на нее, и сердце разрывалось от этой боли, но также и от бесконечного сострадания. Она понимала. Она видела ту пропасть, которую Уэнсдей сама вырыла между ними, и понимала, что одного дня и одних доказательств недостаточно, чтобы ее перешагнуть.       — Мне не нужно, чтобы ты сразу мне доверяла, — Тихо сказала девушка. Пальцы мягко лежали на щеке Уэнсдей. — Мне не нужно, чтобы ты сразу ко мне вернулась. Мне нужно только, чтобы ты знала правду. Чтобы ты перестала ненавидеть меня. А все остальное... Я готова ждать. Сколько потребуется. Я готова заслуживать твое доверие заново. Каждый день. Каждую минуту. Потому что ты - моя единственная. И я никуда не уйду. — Они стояли друг напротив друга в тихой, теплой комнате, окруженные молчаливыми свидетельницами их боли и их надежды. Конверт с доказательствами лежал на столе, бесполезный теперь и ненужный. Самым главным доказательством теперь были они сами - их разбитые сердца и та хрупкая, невероятная нить, что снова протянулась между ними, тонкая, как паутинка, и крепкая, как сталь. Аддамс ничего не ответила. Она лишь опустила голову, и черные волны скрыли лицо. Но она не отстранилась от прикосновения Энид. И в этом молчании, в этой не-отстраненности, была целая вселенная - трагичная, сложная, бесконечно печальная, но уже не безнадежная. Тишина в комнате стала другой. Она больше не была тяжелой и взрывоопасной, она была хрупкой, как тонкий лед на луже после первого заморозка. Доказательства лежали на столе, диктофон умолк, но эхо слов Кайлы висело в воздухе, смешиваясь с тихим прерывистым дыханием Энид и почти неслышным, сдавленным ритмом сердца Уэнсдей. Йоко первой нарушила это новое, неловкое затишье. Она мягко закрыла крышку ноутбука, и звук щелчка прозвучал невероятно громко.       — Вам нужно поговорить. Наедине. Без нас, — Сказала она, и в голосе не было ни намека на совет, это был приговор, вынесенный с безоговорочной уверенностью. — Машина здесь. Она может отвезти тебя домой. — Она не сказала "к себе" или "к ней". Она сказала "домой". И это слово повисло между девушками, такое знакомое и такое далекое теперь. Брюнетка медленно подняла голову. Ее лицо было бледным, черты заострились от внутреннего напряжения. Она посмотрела на блондинку, потом перевела взгляд на окно, где сквозь щель в шторах пробивался яркий, почти белый свет жаркого августовского дня.       — Такси, — Тихо, но четко произнесла она. — Я вызову такси. — Это был не отказ от компании. Это была необходимость сохранить хоть какую-то видимость контроля, хоть крупицу дистанции, чтобы не задохнуться от внезапно нахлынувшей близости.       — Я... Я могу поехать с тобой? — Спросила Энид, и ее тон дрогнул от надежды и страха получить отказ. — Я просто отвезу тебя. И уйду, если захочешь. — Черноволосая замерла на секунду, затем кивнула. Один раз. Коротко. Соглашаясь не на возобновление отношений, а просто на поездку в одном пространстве. Это был шаг. Маленький, но невероятно важный. Через пятнадцать минут подъехал черный, безликий седан. Воздух на улице был густым и знойным, как бульон. Асфальт мягко плыл под колесами, издавая едва слышное чавканье. Солнце палило безжалостно, отражаясь от стекол и хромированных деталей машин, слепя глаза. Было тихо и душно, даже птицы примолкли в эту послеобеденную жару. Уэнсдей села у окна, отгородившись от девушки невидимой, но ощутимой стеной. Энид заняла место рядом, бросив взгляд на водителя, в котором отражалось бледное, отстраненное лицо. Машина тронулась, въезжая в поток раскаленного воздуха. Кондиционер гудел, выдувая ледяной воздух, который странно контрастировал с пеклом за стеклом. Минуты две они ехали в полном молчании. Синклер смотрела на руки Аддамс. Те самые длинные, изящные пальцы, которые лежали на коленях, сжатые в замкнутые, беспомощные кулаки. Она видела, как напряжены ее сухожилия, как белы костяшки пальцев. Сердце сжалось от боли и нежности. Медленно, давая ей возможность отдернуть руку, она протянула свою руку и кончиками пальцев коснулась тыльной стороны ладони. Девушка вздрогнула, словно от удара током. Ее плечи напряглись, но она не отдернула руку. Она замерла, глядя в окно на мелькающие улицы, но все существо было сосредоточено на этом крошечном, горячем островке прикосновения посреди ледяного моря ее онемения. Энид не гладила. Она просто положила свою руку сверху, легонько, почти невесомо, как будто боялась распугать хрупкую птицу, которая только что села к ней на ладонь. Она чувствовала под пальцами тонкую кожу, дрожь, которую невозможно было скрыть.       — Ты... — Голос брюнетки прозвучал хрипло, она прокашлялась, заставляя его звучать ровнее. Она все еще смотрела в окно. — Ты очень похудела. — Это было не упрек. Не комплимент. Это было констатацией факта, за которым скрывалось море непроизнесенных вопросов: "Ты не ела? Ты не спала? Это из-за меня?" Энид опустила глаза на свои собственные руки, на слишком выступающие косточки запястий, на вены, проступившие под кожей.       — Да, — Тихо ответила она. — Не могла есть. Первое время вообще ничего не лезло. Потом... Потом пыталась, но будто ком в горле стоял. Каждый раз. — Она посмела немного усилить давление своей руки, мягко погладив тыльную сторону ладони круговым, успокаивающим движением.       — А ты? — Спросила она, почти шепотом. — Ты... Как ты? — Аддамс медленно, очень медленно повернула голову и встретилась с ней взглядом. В темных глазах бушевала буря: стыд, горечь, усталость.       — Я работала над собой и думала, — Сказала она просто, как будто это все объясняло. И для Энид это действительно объясняло все. Уэнсдей всегда уходила в мысли, в расследования, в свои проекты, когда мир вокруг рушился. Это был ее способ бегства. Ее единственная известная форма скорби. — Я позволяла себе думать.       — Обо мне? — Выдохнула девушка, и в голосе прозвучала неподдельная боль. Уэнсдей отвела взгляд, снова уставившись в мелькающий за окном город.       — È stato doloroso pensare a te. Ненавидеть тебя было энергозатратно. Но это давало силы вставать по утрам. Это давало цель.       — А теперь? — Прошептала она, пальцы непроизвольно сжали руку чуть сильнее. — Аддамс закрыла глаза. Долгая пауза. — Теперь пустота, — Призналась она с пугающей, обезоруживающей откровенностью. — Цель исчезла. Осталась только тишина. И стыд. И я не знаю, что с этим делать. — Они снова замолчали. Машина повернула на их улицу. Знакомые дома, знакомые деревья. Приближался - ее? их? - дом. То место, где было все: их первое совместное утро, ссоры, запах кофе по воскресеньям, тихие вечера, когда Энид читала вслух, а Уэнсдей, притворяясь, что работает, слушала ее голос.       — Я не зайду, — Тихо сказала блондинка, когда машина начала притормаживать. — Я просто довезу тебя до двери. — Аддамс кивнула. Ее рука под пальцами Энид наконец расслабилась, пальцы разжались. Она не ответила на прикосновение, но и не оттолкнула его. Она позволила ему быть. Это было все, на что она была способна сейчас. Машина остановилась. Синклер убрала руку, и кожа Уэнсдей вдруг почувствовала холодок от отсутствия этого теплого прикосновения.       — Спасибо, — Сказала она глухо, уже отрывая дверную ручку. — За доказательства. За то, что привезла. — Она вышла на раскаленный тротуар. Воздух встретил плотной, горячей стеной. Она стояла спиной к машине, глядя на дверь своего дома - их дома - будто видя впервые. Энид не уезжала. Она сидела и смотрела, как высокая, худая фигура в черном замерла на пороге, одинокая и потерянная в ярком, безжалостном свете августовского дня. Дверь закрылась за Уэнсдей с глухим, окончательным щелчком. Звук, который раньше означал возвращение домой, теперь отдавался пустотой в огромной, слишком тихой прихожей. Воздух внутри был спертым и пыльным, пахло застоявшейся жизнью, забвением и одиночеством. Она механически разделась. Ее пальцы потянулись к свету, но она остановила себя. Полумрак подходил настроению куда больше. Она прошла в гостиную, и взгляд упал на диван. Тот самый диван. Уэнсдей резко отвернулась и направилась на кухню. Действия были отлажены до автоматизма. Включить свет. Наполнить чайник. Достать чашку. Одну. Черную, без узоров. Из шкафа с продуктами пахло пустотой. Она нашла пачку черного чая "Эрл Грей" - его пила Энид. Девушка предпочитала пуэр. Она все равно засыпала ложку чая в чашку. Руки сами делали то, что было заучено за месяцы совместной жизни. Пока чайник закипал, она облокотилась о столешницу и уставилась в стену. В голове, вопреки воле, зазвучала запись с диктофона. Голос Кайлы, такой живой, такой ядовитый. Каждое слово - удар скальпелем, рассекающим старую, гниющую рану, чтобы выпустить весь накопившийся гной. Она сказала "нет". Она смотрела на меня так, будто обиженный щенок, которого выкинули на улицу. Уэнсдей закрыла глаза. Она не хотела этого слышать. Не хотела видеть картины, которые мозг услужливо рисовал ей: Энид, отталкивающую Кайлу. Энид, защищающую ее, Уэнсдей, ее честь, их отношения. Энид, верную ей. А что делала она? Она не дала слова. Не попыталась докопаться. Она увидела картинку и ушла. И этого было достаточно. Гнев, ревность, ее собственные демоны и травмы оказались сильнее доверия, сильнее любви. Она построила целую крепость из своей боли, возвела Энид в ранг предателя и жила в этой реальности четыре долгих года и последние три недели. Чайник выключился с резким щелчком, заставив вздрогнуть. Она налила кипятка в чашку, и пар окутал лицо влажным, обжигающим облаком. Девушка несла чашку в гостиную, и ноги сами понесли к полкам с книгами. К их общим полкам. Она смотрела на корешки. Рядом с мрачными трактатами по криминалистике и оккультизму стояли потрепанные романы Энид в ярких обложках, сборники комиксов, книги по психологии. Все это она собиралась упаковать в коробки и выбросить. Но так и не собралась. Не смогла. Она села в свое кресло, поставила чашку на стол и уставилась на диван напротив. Аддамс всегда сидела здесь, а Энид - там, подложив под ноги свой пестрый плед и ворча, что девушка слишком далеко. И тут ее осенило. Окончательно и бесповоротно. Это была не догадка, а физическое ощущение, удар под дых, от которого перехватило дыхание. Энид не изменяла. Ни тогда. Ни сейчас. Она не просто поверила доказательствам. Она поняла. Поняла всю глубину своей ошибки. Первой ошибки. Своей жестокости. Своей слепоты. Она украла у них обоих четыре года. Четыре года боли, тоски, пустых попыток заполнить чем-то дыру, оставленную отсутствием другого. Стыд накатил такой волной, что ей стало физически плохо. Она сгребла пальцами волосы и, скрючившись, застонала, подавленная тяжестью этого откровения. Она разрушила все. Своими руками. И тогда, движимая внезапным, отчаянным порывом - выхватила телефон. Пальцы дрожали, она едва могла попасть по клавишам. Не думая о формулировках, о гордости, о последствиях, просто писала:

Уэнсдей: — Синклер, ты еще не уехала?

Она посмотрела на время. С момента их расставания прошло меньше часа. Ответ пришел почти мгновенно.

Энид: — Нет. Я просто ездила вокруг квартала. Сижу в машине.

Сердце екнуло. Энид ждала. Эта милая, голубоглазая девушка, несмотря на все свое нутро и нетерпение - ждала. Как будто знала. Как будто надеялась. Она сделала глубокий вдох и напечатала следующее. Слова казались чужими, невероятно трудными и невероятно правильными.

Уэнсдей: — Не хочешь ли ты подняться? Выпить чаю.

Сообщение замерло на экране. Мир остановился.

Энид: — Да.

Одно слово. Простое и безоговорочное. Уэнсдей вскочила с кресла. Не знала, что делать. Она потупила чашку в раковину, потом передумала и поставила обратно. Поправила вазу на полке. Взглянула на свое отражение в темном экране телевизора - бледное, испуганное лицо с огромными глазами. Она была не готова. И тогда раздался стук. Тихий, почти нерешительный. Всего два легких удара в дверь, будто кто-то боялся разбудить спящего гиганта. Аддамс замерла на середине гостиной. Сердце колотилось где-то в горле. Черноволосая заставила себя сделать шаг. Потом другой. Она шла к двери, и каждый шаг отдавался гулким эхом в тишине дома. Она взялась за дверную ручку, почувствовав холод металла. Сделала глубокий вдох и открыла. На пороге стояла Энид. Блондинка тоже казалась потерянной и неуверенной. Она стояла, сжимая ремешок своей сумки, глаза были огромными и сияющими от слез, которые она, казалось, даже не замечала. Молча смотрела на черную фигуру, словно боялась, что та исчезнет. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, разделенные порогом, который когда-то был для них просто формальностью.       — Заходи, — Наконец выдавила из себя Уэнсдей, и ее голос прозвучал хрипло и неестественно. Она отступила, давая девушке войти. Блондинка переступила порог осторожно, почти на цыпочках, как будто боялась раздавить что-то хрупкое. Она остановилась в прихожей, оглядываясь. Ее взгляд скользнул по всему - по слою пыли на консоли, по одинокой черной перчатке, по тому, как все стояло на своих местах и как кричало об отсутствии жизни.       — Я снова ставлю чайник, — Сказала брюнетка, ломая неловкое молчание. Она двинулась в сторону кухни, и Энид молча последовала за ней. На кухне Аддамс снова занялась чайником, стараясь сосредоточиться на простых действиях: сполоснуть чашку, найти вторую, достать заварку.       — "Эрл Грей"? — Уточнила, не оборачиваясь.       — Если только ты не выбросила его, — Тихо ответили ей.       — Нет. Не выбросила. — Она не выбросила ничего. Ни чай, ни книги, ни тот дурацкий разноцветный плед, который сейчас лежал свернутым в углу дивана. Она поставила две чашки на стол и жестом пригласила сесть. Та опустилась на стул, сгорбившись, положив руки на колени. Уэнсдей села напротив. Между ними на столе дымились две чашки чая, создавая единственную точку жизни в этом мертвом пространстве.       — Я... — Начала Аддамс и сразу же запнулась. Она смотрела на свои руки, сложенные на столе. — Я должна извиниться. Синклер просто смотрела на нее, не прерывая. — Я была неправа. Чудовищно, катастрофически неправа. Я не дала тебе сказать ни слова. Я поверила своим глазам, а не тебе. Я... — Она сжала пальцы так, что костяшки побелели. — Я разрушила нас. И это целиком и полностью моя вина. Я не искала правды. Я искала подтверждения своей боли. И я нашла его. Я превратила тебя в монстра в своей голове, потому что это было легче, чем признать, что я могу ошибаться. Что я могу обидеться и поступить несправедливо. — Она подняла на девушку взгляд, полный стыда и отчаяния.       — Ты была верна мне. Все эти годы. И я украла у нас четыре года из-за своей чертовой гордыни и своих тараканов. Мне не за что просить прощения, но прости. — Синклер слушала, и по лицу текли слезы облегчения и радости, она не вытирала их.       — Я тоже виновата, — Прошептала девушка. — Я была отравлена и глупа. Я не должна была позволить ей подойти так близко. Я не должна была оставаться там. Я знала, что она ко мне не равнодушна. Я чувствовала это. Я просто... Не придала значения. Я думала, это просто ее характер. Была наивной дурой. Также, как и с Софией.       — Нет, — Твердо сказала Уэнсдей. — Ты не виновата. Ты оттолкнула ее. Остальное - действие препарата. Ты защищала нас. А я тебя наказала за это. Я стала твоим палачом. — Она протянула руку через стол, медленно, давая Энид возможность отклониться. Но она не стала уклоняться. Девушка встретила руку своей. Кожа к коже. Впервые за такое долгое время. Прикосновение было электрическим, болезненным и исцеляющим одновременно. Пальцы Энид были теплыми и влажными от слез.       — Я так по тебе скучала, Уилла, — Разрыдалась голубоглазая, голос сломался в детском надрыве. — Каждый день. Это было как... Как будто отрезали кусок меня. Я пыталась жить, работать, но все было каким-то плоским, серым, ненастоящим. Будто я смотрю плохое кино про чужую жизнь. — Аддамс сжала руку. Ее собственное зрение расплылось.       — Anche io, — Призналась она с трудом. Это было огромным признанием для нее. — Я закопала себя в тренировках с головой. Я пыталась заглушить это все. Ненависть была таким простым топливом. А когда сегодня все это рухнуло, осталась только пустота. И осознание того, что я натворила. — Она замолчала, просто держа руку, чувствуя пульс под подушечками пальцев, теплую, живую реальность ее кожи. — Четыре года, Энид. И три недели. Мы никогда их не вернем.       — Но у нас есть сейчас, — Выдохнула блондинка, сжимая руку в ответ. — Этот момент. Вот этот. И, возможно следующие.       — Только дай мне время, La mia anima.       — Certo, il mio corvo. — Кивнула ей девушка в ответ. Они сидели так, держась за руки через стол, пока чай не остыл. Они не говорили больше ни о прошлом, ни о будущем. Они просто были. Две половинки, которые нашли друг друга после долгой и ужасной разлуки, еще не зная, что с этим делать, но уже не в силах отпустить.       — Останься, — Вдруг сказала брюнетка, и сама удивилась своему голосу, в котором не было ни команды, ни просьбы, а была просто констатация необходимости. — Просто сегодня. Останься. — Синклер посмотрела на их сплетенные руки, потом подняла на Уэнсдей свои сияющие, полные слез и надежды глаза.       — Да, — Шепнула она. — Я останусь. Соглашение было достигнуто, но вместе с ним в комнату вернулась густая, почти осязаемая неловкость. Они прожили вместе долгие месяцы, но теперь три недели разлуки воздвигли между ними невидимую стену из сомнений, неуверенности и боязни сделать неверный шаг. Синклер сидела на краешке дивана, скрестив руки на груди, будто пытаясь стать меньше. Она бросала робкие взгляды на знакомые стены, на книги, на ту самую вазу, которую они купили вместе на блошином рынке. Все было на своих местах, но все было чужим. Она была гостем в собственном доме.       — Уилла... — Ее голос прозвучал тихо и виновато. Уэнсдей, стоявшая у окна и смотревшая в ночь, обернулась. — Я... Извини, что спрашиваю... Можно я... Приму душ? — Она произнесла это так, будто просила разрешения на что-то неприличное или чрезвычайно обременительное. Как будто присутствие уже было достаточно наглым поступком, а желание помыться - непозволительной роскошью. — Аддамс чуть заметно вздрогнула, будто вынырнув из глубоких раздумий.       — Конечно, — Ответила она, и голос прозвучал неестественно ровно. — Полотенца там, где и были.       — Спасибо, — Прошептала блондинка и, словно испуганная мышка, юркнула в сторону ванной. В ванной пахло мятой и чем-то металлическим - фирменный запах Уэнсдей. Все было стерильно чисто и разложено с почти военной точностью. Она включила воду и стала раздеваться, ловя каждый шорох за дверью. Скрип половицы заставил замереть, прислушиваясь. Шаг воды по трубам казался ей оглушительно громким. Она мылась быстро, почти торопливо, боясь задержаться лишнюю секунду, боясь показаться навязчивой, боялась даже собственного дыхания. Она будто кралась по чужой территории, где каждое движение могло быть расценено как нарушение границы. После душа блондинка столкнулась с новой дилеммой. На полу лежала ее одежда - джинсы и свитер, в которых она провела этот бесконечный день. Надевать их на чистое тело казалось кощунством. Она знала, что в шкафу в спальне висят ее пижамы, ее футболки, ее одежда. Но войти туда, открыть их шкаф... Это было слишком смело. Слишком по-домашнему. А они ведь уже не были семьей. Они были двумя людьми, пытающимися нащупать новую почву. Девушка с отвращением натянула на влажную кожу тот же свитер, те же джинсы. Ткань показалась ей грубой и чужой. Она вышла из ванной, чувствуя себя нечистой и неуместной. Брюнетка стояла в гостиной, оперевшись о косяк. Ее острый взгляд сразу же заметил неправильность картины.       — Ты оделась в то, в чем пришла, — Констатировала брюнетка без всякого упрека, просто как факт. — Девушка покраснела и опустила глаза.       — Да... Я... Не хотела лезть в шкаф. — Черноглазая молча кивнула, развернулась и прошла в спальню. Энид слышала, как скрипнула дверца шкафа. Через мгновение она вернулась. В руках была мягкая, хорошо знакомая футболка темно-синего цвета и теплые спортивные штаны.       — На, — Коротко сказала девушка, протягивая одежду. — Это же твое. — Блондинка взяла вещи, и пальцы дрогнули от прикосновения к мягкой, постиранной хлопковой ткани. От нее пахло тем же стиральным порошком, что и раньше.       — Спасибо, — Шепнула она, снова чувствуя прилив жгучего стыда за свою неловкость. Она снова скрылась в ванной, чтобы переодеться. На этот раз, облачившись в мягкую, пахнущую домом ткань, она почувствовала себя чуть более уверенно. Чуть более на своем месте. Выйдя, она застала брюнетку, прислонившуюся к стене и внимательно ее изучающую. Взгляд был тяжелым и оценивающим. Энид замерла под этим взглядом, чувствуя, как по щекам снова разливается краска.       — Ti sta bene, piccolo animale. — Вдруг сказала Уэнсдей, и уголки губ дрогнули в чем-то, что было подобием улыбки. Голос звучал низко, чуть хрипло и игриво? — Моя футболка тебе всегда шла. — Это было слишком. Комплимент от Аддамс, да еще и произнесенный таким тоном, с таким намеком. Блондинка вспыхнула, как факел. Щеки, шея, уши - все пылало. Она не могла выдержать этого взгляда, этого внезапного проявления внимания.       — А... Эм... Зверек? — Тихо вскрикнула она, больше на себя, чем на Уэнсдей, и, развернувшись, бросилась прочь - в спальню, как в единственное безопасное убежище. Она стояла посреди комнаты, тяжело дыша, прижимая ладони к горящим щекам, пытаясь загнать обратно эту дурацкую, предательскую краску. Но через мгновение в дверном проеме появилась Аддамс. Она облокотилась о косяк, скрестив руки на груди, и черные глаза блестели теплым, почти раскаленным огнем.       — Что это было? — Спросиоа она, в голосе звучал откровенный, злорадный интерес. — Побег? От чего? От меня?       — Уилла, перестань! — Взмолилась девушка, все еще отворачиваясь. — Не смущай меня так.       — Почему? — Уэнсдей сделала шаг вперед. Ее голос стал тише, интимнее. — È così interessante. Ты вся горишь. Как сигнальный огонь.       — Это потому что ты... Ты говоришь такие вещи! — Энид рискнула бросить на нее быстрый взгляд. — Ты обычно не говоришь... Что мне что-то идет.       — Обычно - нет, — Согласилась та, делая шаг. Они теперь стояли совсем близко. — Но обычно мы не расставались на три недели. Возможно, это открыло во мне новые социальные навыки. — Синклер фыркнула, и напряжение чуть спало.       — Социальные навыки? У тебя? Ты сейчас как будто изучаешь меня для опытов.       — Вполне возможно, — Парировала Уэнсдей, и губы все-таки дрогнули в улыбке. Настоящей, крошечной, но улыбке. — Реакция объекта на нестандартный стимул весьма занимательна.       — "Объект"? — Голубоглазая подняла бровь, уже чуть больше владея собой.       — Подопытный образец, — Уточнила брюнетка с мертвой серьезностью. Блондинка покачала головой, но тоже улыбнулась.       — Ты ужасна.       — Это ты всегда говорила. — Наступило короткое молчание, но оно уже не было неловким. Оно было теплым и полным чего-то нового, хрупкого.       — Смотришь что-нибудь? — Спросила голубоглазая, кивая в сторону телевизора.       — Нет. Ты можешь выбрать. — Они устроились на диване. Не так, как раньше - Синклер, прижавшаяся к Уэнсдей, а брюнетка, чуть поодаль. Они сидели на приличном расстоянии друг от друга, как два малознакомых человека в самолете. Энид листала каналы, пока не нашла какой-то старый, глупый романтический комедийный фильм. Такие она обожала, а Уэнсдей терпеть не могла.       — Можно? — Неуверенно спросила Энид.       — Certo, stupida ragazza, — Кивнула Аддамс, не моргнув глазом. Они смотрели. Вернее, смотрела блондинка, а Уэнсдей смотрела на нее. На профиль, на длинные ресницы, на губы, сложенные в полуулыбке при глупой шутке с экрана. На руки, лежащие на коленях. И тогда, в середине особенно нелепой сцены, блондинка осторожно, почти нечаянно, положила свою руку на руку черноволосой. Она просто прикрыла ее своей ладонью. Прикосновение было легким, вопрошающим. Аддамс замерла. Ее дыхание перехватило, а потом оно стало глубже, громче. Грудь поднималась и опускалась заметно и тяжело в тишине комнаты, заглушая даже диалоги с телевизора. Синклер медленно повернула к ней голову. Ее глаза блестели от экрана и от чего-то еще.       — Уилла? — Тихо позвала она.       — Мм? — У брюнетки пересохло в горле.       — Ты дышишь так громко, — Заметила Синклер, и в голосе зазвучала знакомая, игривая нотка. Та самая, что всегда появлялась, когда она ловила Аддамс на проявлении чувств. — Будто только что пробежала марафон. Это из-за сцены с поцелуем под дождем? Я не знала, что ты такой романтик. — Брюнетка попыталась отвести взгляд, почувствовав, как собственные уши начали предательски краснеть.       — Non è a causa di un film stupido, sciocco. — Пробурчала она.       — А из-за чего тогда? — Настаивала Энид, сжимая руку чуть сильнее. Ее пальцы осторожно погладили костяшки. Уэнсдей задержала дыхание, а потом выдохнула. Она повернулась к ней, взгляд был уже не колючим, а открытым, уязвимым.       — A causa tua, — Тихо, но четко сказала она. — Всегда из-за тебя. — На этот раз покраснели они обе. Энид опустила глаза на их сплетенные руки, но не убрала свою.       — Продолжим смотреть? — Предложила она шепотом.       — Да, — кивнула Уэнсдей. — Продолжим. Они так и просидели до конца фильма: руки сплетенными, плечом к плечу, в тишине, нарушаемой только диалогами с экрана и звуком их дыхания, которое постепенно выровнялось и стало общим. Титры фильма поплыли по экрану под заунывную балладу. В гостиной воцарилась тишина, густая и сладкая, как мед. Их руки были сплетены, а плечи соприкасались, и это простое прикосновение казалось самым громким событием вечера. Энид лениво потянулась, ее движения были плавными и расслабленными, словно она наконец-то растаяла.       — Ну что, посмотрим еще что-нибудь? — Предложила она, голос звучал сонно и немного томно. — Что-нибудь... Не такое дурацкое. Для разнообразия. — Аддамс кивнула, черные омуты блестели в полумраке комнаты.       — Выбирай. Но только без музыкальных номеров и сцен с обязательным преодолением неловкости на вечеринке у бассейна.       — Обещаю, — Энид улыбнулась, взяв пульт. — Ага, смотри, "Тихое место". Идеально. Никаких глупых диалогов.       — Только прыгучие монстры, — Парировала Аддамс с мертвой серьезностью. — Это твой следующий пункт в списке "исправить вкус Энид Синклер"?       — Именно так, — С вызовом сказала девушка и запустила фильм. Они устроились поудобнее. На этот раз расстояние между ними сократилось само собой. Блондинка подобно кошке придвинулась ближе, чтобы чувствовать исходящее от Уэнсдей тепло. Та не отодвинулась, а лишь переплела их пальцы снова, как будто так и было заведено. Фильм был напряженным и тихим. Энид то зажмуривалась, то прикрывала глаза ладонью, вскрикивая при каждом внезапном скриме.       — Ой, я же говорила, что не люблю ужастики! — Шептала она, вжимаясь в плечо девушки.       — Ты сама его выбрала, — Напомнила брюнетка, но голос звучал не сухо, а с легкой, едва уловимой усмешкой. — Это часть эксперимента над собой. Развитие силы воли.       — Моя сила воли сейчас убежала и спряталась под одеялом! — Возразила голубоглазая, когда на экране монстр утащил очередного несчастного. — Уилла, он же... Он же не заберется к ним в дом, правда? — Аддамс повернула к ней голову. В свете экрана лицо казалось загадочным и прекрасным.       — Ты хочешь спойлеров? Я могу рассказать все сюжетные повороты, включая финальную жертву.       — Нет! — Фыркнула девушка. — Ты это сделаешь с таким злорадством, что мне будет еще страшнее. — Они снова погрузились в просмотр. Но теперь блондинка меньше следила за экраном, а больше за силуэтом рядом. Она вдыха́ла ее запах. Тот самый, знакомый до боли, смесь темного мыла, свежего белья, мяты и чего-то неуловимого, что было просто... Уэнсдей. Синклер наклонилась чуть ближе, позволив себе утонуть в этом аромате. Ее губы оказались в сантиметре от шеи, и она почувствовала, как под кожей той пробежала легкая дрожь.       — Уилла... — Прошептала Синклер, ее дыхание коснулось кожи, и та замерла, затаив дыхание. — Ты так... Безумно вкусно пахнешь. Прямо как... Как теплый гранит после дождя. И корица. И что-то такое... Металлическое и острое. Как грозовая туча, в которую так хочется залезть и спрятаться. — Уэнсдей медленно повернула к ней голову. Их лица оказались так близко, что Энид могла разглядеть каждую ресницу на ее веках.       — Это самое странное описание моего запаха, которое я когда-либо слышала, — Произнесла она, но голос был глухим и низким, без тени насмешки. — "Грозовая туча" Серьезно?       — Ага, — Энид улыбнулась, ее глаза сияли в полумраке. — Самая надежная, самая сильная и самая красивая туча на свете. Знаешь, я... Я за эти три недели объездила пол-города, ища доказательства, видела кучу людей, пробовала самые дурацкие кофейные коктейли... — Она сделала паузу, вдыхая запах снова, как будто он был ей необходим для жизни. — Но ничто, абсолютно ничто не пахнет так, как ты. Ничто не пахнет домом. — Она замолчала, внезапно смутившись своей откровенности, и прижалась лбом к плечу, пряча лицо. — Просто заткни меня, ладно? — Но Аддамс не стала затыкать. Вместо этого свободной рукой осторожно коснулась подбородка и приподняла лицо, заставляя встретиться с собой взглядом. Ее черные глаза были серьезными и бездонными.       — Нет, — Тихо сказала Уэнсдей. — Продолжай. — Синклер вздохнула. Она видела во взгляде не насмешку, а... Жажду. Жажду услышать эти слова.       — Я просто... Я поняла, что все это время пыталась найти тебя в других людях, в других местах. Искала твою прямоту, твой ум, твой сарказм... Даже твое ворчание. — Она неуверенно улыбнулась. — Но такого... Такого ни у кого нет. Потому что ты... Ты просто самая лучшая. Самая лучшая девушка на всей планете. Во всей галактике. Во всей вселенной, Уилла. И точка. — Она произнесла это с такой простой, детской убежденностью, что у Уэнсдей перехватило дыхание. Она молчала, и блондинка уже было приготовилась к какой-нибудь колкости, к защитной шутке, к тому, чтобы брюнетка отгородилась. Но вместо этого она медленно, почти нерешительно, наклонилась и прижалась губами ко лбу Энид. Это был не поцелуй, а скорее прикосновение. Долгое, теплое, безмолвное.       — Sei un idiota, — Прошептала она, отрываясь, голос дрогнул. — L'idiota più sentimentale, ingenuo e assolutamente insopportabile.       — Il tuo idiota, — Тут же парировала девушка, и сердце забилось чаще от надежды. Аддамс посмотрела на нее, а в глазах было что-то новое, что-то ранимое и теплое.       — Sì, — Она произнесла это тихо, но с непоколебимой уверенностью. — Il mio idiota. — На экране монстр рычал, а семья героев пыталась выжить, но они уже не смотрели. Они сидели, прижавшись друг к другу лбами, дыша в унисон, слушая только биение своих сердец. Стена рухнула. Остались только они - брюнетка и ее самая лучшая, самая сентиментальная идиотка на всей планете. И это было единственное, что имело значение. Тени на экране двигались в зловещем, почти ритуальном танце. Семья на экране, засыпанная пеплом апокалипсиса, пробиралась сквозь руины своего мира, и каждый хруст гравия под их ногами отдавался в гостиной гробовой тишиной. Но настоящая драма разворачивалась не в постапокалиптической пустоши, а на большом, черном кожаном диване. Энид уже не видела фильм. Все ее существо, каждая клеточка, была сфокусирована на девушке, сидевшей с ней в полумраке. Синеватый свет экрана выхватывал из тьмы острый профиль Уэнсдей, очерчивал линию ее скулы, касался неподвижных, чуть приоткрытых губ, которые, казалось, хранили молчание целой вечности. Сердце колотилось не в груди, а где-то в горле, глухо и безрассудно, как будто пыталось вырваться на свободу. Воздух в комнате стал густым, сладким и тягучим, наполненным ароматом старой книги, что лежала на столе, и едва уловимым, горьковатым запахом полыни, который всегда витал вокруг Уэнсдей. Синклер наклонилась ближе, так, что белая прядь ее волос упала на плечо. Брюнетка даже не дернулась.       — Уилла... — Ее голос был шепотом, но в тишине прозвучал громче любого крика. Он был похож на дуновение, на выдох, на молитву. — Я... Я не могу больше этого выносить. Я хочу тебя поцеловать. Прямо сейчас. Сильнее, чем хочу чего-либо еще. — Аддамс не дрогнула. Ее веки не моргнули. Она продолжала смотреть на экран, но блондинка увидела, как напряглись мышцы ее шеи, как пальцы чуть заметно сжали край дивана. — Твои губы... — Продолжила девушка, ее голос дрожал, превращаясь в низкое, почти животное ворчание. — Я все время смотрю на них. Они выглядят такими... Хрупкими и твердыми одновременно. Как тонкий лед на черной воде. Я представляю, каковы они на вкус. Думаю, это вкус самого горького в мире шоколада, крепчайшего эспрессо без сахара и чего-то такого, что есть только у тебя. Только твоего. Я хочу почувствовать этот вкус. Я хочу, чтобы он остался на моих губах и напоминал мне о тебе, даже когда тебя нет рядом. — Она приблизилась еще на сантиметр. Теперь их дыхание смешалось. Теплый, сладкий выдох Энид касался уголка рта черноволосой, и та наконец медленно, с театральной неспешностью, повернула к ней голову. Черная бездна, казалось, была глубже экранной тьмы и поглощала весь окружающий свет, оставляя лишь бездонную, нечитаемую тайну.       — Интересная гипотеза, — Шикнула Аддамс. Ее голос был низким, ровным, бархатным, как пепел. В нем слышалась легкая, ядовитая нотка насмешки. — Но у тебя нет достаточных данных для ее подтверждения. Так что нет. Не заслужила. — Энид аж присвистнула от обиды и нетерпения. Она вся подалась вперед, прижавшись боком к девушке, как котенок, который тычется в ногу, требуя ласки - отчаянно, настойчиво, всем своим существом.       — Но почему? — Губы сейчас едва-едва, украдкой, касались кожи Уэнсдей у уголка ее рта. Это было самое легкое, самое мучительное прикосновение в мире. Она дышала ей в губы, вдыхая ее воздух, и каждый нерв трепетал и пел от этой близости. — Я же была такой хорошей. Вела себя образцово-показательно. Не перебивала тебя, когда ты рассказывала о новых методах пыток эпохи Возрождения. Делилась с тобой своим попкорном. Делилась попкорном, Уилла! Это высшая степень доверия и щедрости!       — Сомнительное достижение, — Парировала она, но голубоглазая уловила, как ее грудная клетка расширилась при чуть более глубоком вдохе. — Ты вела себя как терпимая. А терпимость - это не добродетель, а признак слабости. Ты просто терпела мое общество. Разве это заслуживает награды?       — Я не терпела! Я наслаждалась! Каждой секундой! — Энид не выдержала и отстранилась на миллиметр, чтобы встретиться с ней взглядом. Ее глаза блестели от искренней, почти физической тоски. — Пожалуйста, Уилла... Дай мне, наконец, коснуться твоих губ. Дай мне их поцеловать. Я умру, если не смогу сделать этого прямо сейчас. Умру тут же, на этом диване, и мой призрак будет вечно стонать и скрестись в твою дверь. — Брюнетка внимательно посмотрела на нее - на распахнутые, сияющие влагой глаза, на вздрагивающие ноздри, на губы, приоткрытые в немой мольбе. На лице промелькнула тень чего-то древнего, темного и безмерно довольного. Она обожала этот момент. Обожала видеть ее такой - трепещущей, покорной, абсолютно во власти своего желания, которым она, Уэнсдей, управляла, как кукловод ниточками. Она медленно, с наслаждением растягивая паузу, поднесла руку к лицу девушки. Холодные кончики ее пальцев коснулись горячей кожи виска и отодвинули непослушную белоснежную прядь с ее влажного лба. Прикосновение было ледяным и обжигающим одновременно.       — Ты преувеличиваешь свою трагедию, — Мягко, но неоспоримо произнесла та. — Сейчас кульминация. Главный герой вот-вот осознает, что его семья уже давно мертва, и он разговаривает с призраками. Разве ты хочешь пропустить такой восхитительный поворот? Смотри фильм. Не отвлекайся. — И с этими словами она повернулась к экрану, приняв прежнюю, идеально неподвижную позу. Но уголок ее рта дрогнул, сложившись в едва уловимую, но безжалостную ухмылку. Она прекрасно видела периферийным зрением, как Энид замерла на месте, вся сжавшись в комок от неудовлетворенного желания, ее плечи напряглись, а пальцы впились в ткань дивана. Напряжение витало в комнате, густое и осязаемое, как запах озона перед грозой. Синклер не могла усидеть на месте. Она ерзала, перекладывала ногу на ногу, ее босые ступни терлись о прохладный пол. Она облизывала губы, пытаясь представить себе тот самый вкус, и каждый ее жест был немым криком о внимании. Она снова наклонилась, на этот раз уткнувшись носом и лбом в шею Уэнсдей, в то место, где под кожей проступала тонкая линия пульса. Жадно вдохнула запах - полынь, чернила и что-то неуловимо металлическое вперемешку с мятой.       — Это жестоко, — Простонала она, и ее голос вибрировал против кожи Уэнсдей. — Садизм чистейшей воды. Ты проводишь над собой эксперименты по доведению до исступления? Поздравляю, подопытная "волчица" готова выть на луну от отчаяния.       — Тихо, — Безразлично ответила брюнетка, не отводя взгляда от экрана. — Он вот-вот найдет их фотографию в кармане. Момент истины.       — Я нахожусь на моменте истины! — Взвизгнула голубоглазая, ее терпение лопнуло. — Моя истина в том, что я сейчас совершу очень неверный поступок и поцелую тебя прямо здесь, посреди всего этого ужаса, и мне плевать на последствия! — Аддамс наконец повернулась к ней. Ее выражение лица было абсолютно невозмутимым, но в глубине черных глаз плясали крошечные, словно отдаленные молнии, огоньки чистого удовольствия. — Сделай это, — Сказала она тихо и четко. — И в наказание я прочту тебе вслух полную техническую документацию к паромной переправе "Титаника". Со всеми спецификациями сварных швов, коэффициентами прочности заклепок и подробным анализом давления воды на различные отсеки на глубине три тысячи восемьсот метров. Это займет всю ночь. И несколько последующих. Ты готова к такому жертвоприношению? — Синклер ахнула, отпрянув, как от удара током. Ее энтузиазм мгновенно испарился, сменившись ужасом.       — Ты... Ты монстр! Садистка с ледяным сердцем!       — Это не новость, — Согласилась брюнетка, ее губы растянулись в едва заметной, но победоносной улыбке. — А теперь смотри. Призраки начинают исчезать. Обрати внимание на работу оператора - использование расфокусировки просто восхитительно. — Она снова уставилась на телевизор, оставляя Энид в агонии сладкого томления. Они сидели так еще несколько минут, которые показались блондинке вечностью. Одна - в мнимом, абсолютном спокойствии, другая - в состоянии, близком к истерике. Воздух был наполнен немым диалогом их тел: нога Синклер, непроизвольно касающаяся ноги девушки; сжатые до белизны костяшки пальцев; абсолютная, контролирующая неподвижность Уэнсдей. Это была тихая, изощренная война, осада крепости, где оружием было терпение, а призом - поцелуй, который сводил с ума. И она проигрывала. С треском. И, парадоксальным образом, обожая каждую секунду этого поражения. Потому что в этой пытке была своя, извращенная нежность. В этом отказе - молчаливое обещание. И она уже придумывала, как завтра будет вести себя еще "лучше", чтобы заслужить эту недосягаемую награду. Три недели. Двадцать один день. Пятьсот четыре часа. Энид могла бы подсчитать и до минут, если бы позволила себе такое унижение. Но она старалась держаться, пытаясь казаться невозмутимой, как ее... Кто? Подруга? Бывшая? Мучительница? Она сидела, поджав ноги, на черном диване, под розовым пледом, пытаясь сосредоточиться на фильме. Но все внимание, каждая клеточка ее тела, была сфокусирована на худой, угловатой фигуре, сидящей рядом. Сначала все было невинно. Почти.       — Я чувствую на себе взгляд, Синклер. Он обладает примерно той же тонкостью, что и твои кислотные свитеры, — Произнесла она, не оборачиваясь. Голос был низким, ровным, без единой нотки упрека или интереса. Просто констатация факта. Энид вздрогнула и покраснела, будто ее поймали на чем-то неприличном.       — Я просто... Скучала по твоему милому личику! — Выпалила она, слишком громко и слишком бодро. — Три недели тишины! — Аддамс медленно повернулась. Глаза, глубокие и бездонные, как колодец в заброшенном склепе, встретились с взволнованными синими.       — Скучала? — Повторила она, растягивая слово, как палач проверяет остроту лезвия. — Интересно. Ты выглядишь так, будто провела три недели на кофейной диете и сеансах групповой терапии для гипервозбудимых щенков. Ты вся на взводе. — Синклер сглотнула. Точно. Она была на взводе. От одного ее присутствия. Аддамс хмыкнула, поставив на паузу фильм и встала, чтобы взять на полке, которая была прямо над диваном Энид - книгу. Вот оно. Началось. Вместо того чтобы обойти, Уэнсдей шагнула прямо к дивану. Девушка замерла, чувствуя, как воздух сгущается и трещит от статики. Брюнетка наклонилась. Синклер задержала дыхание. Она чувствовала каждый свой мускул, каждое движение ребер под тканью. В ноздри ударил тот самый коктейль - полынь, чернила, старая бумага и что-то неуловимо металлическое, холодное, как лунный свет на лезвии бритвы. Уэнсдей не спешила. Ее пальцы, длинные и бледные, с аккуратными темными ногтями, медленно скользили по корешкам, будто нащупывая не просто книгу, а определенный позвонок на позвоночнике мира. Она наклонилась еще чуть-чуть, и прядь черных, как смоль волн упала вперед, едва коснувшись щеки Энид. Та вздрогнула, как от удара током. По ее коже побежали мурашки.       — Проблемы с выбором? — Просипела блондинка, голос предательски дрогнул.       — Выбор всегда иллюзорен, — Откликнулась Аддамс, и ее губы оказались совсем рядом с ухом. Ее дыхание было прохладным. — Есть только необходимость. Или скука. — Наконец, ее пальцы нашли нужный том. Она медленно, с небольшим усилием вытащила его. Но вместо того чтобы отойти, она задержалась в этом наклоне, позволяя своими волосами провести по шее, прежде чем выпрямиться с книгой в руках.       — Спасибо, что помогла, — Сухо заметила она, возвращаясь на свою сторону дивана.       — Я... Я ничего не делала! — Выдавила из себя блондинка.       — Именно в этом и заключается твоя помощь. Ты предоставила себя в качестве подставки. Очень удобно. — Девушка сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Эта чертова... Она знает. Она точно все знает. Она просто издевается. — Минут десять в комнате царила тишина, нарушаемая только шелестом страниц из-за черной занавески и тяжелым дыханием Синклер, которая пыталась прийти в себя. Она уткнулась в какой-то журнал, но видела лишь размытые пятна. Затем Уэнсдей снова поднялась. На этот раз ее целью оказалась небольшая бутылочка с темно-багровой жидкостью, стоявшая на той же злополучной полке.       — Опять? — Сдавлено прошептала голубоглазая. Брюнетка остановилась возле дивана, глядя на нее сверху вниз. Ее лицо было бесстрастной маской.       — У тебя есть возражения? Ты, кажется, утверждала, что скучала по моему обществу. Вот оно. Во всей своей красе. — Ты дышишь так громко, что я могу ошибиться на два такта в моем текущем расчете ритма твоего сердцебиения. Успокойся. Или ты боишься, что я укушу?       — Может, это ты боишься, что это сделаю я? — Мило огрызнулась Энид, чувствуя, как ее натура поднимается в ней. Взгляд Уэнсдей вспыхнул каким-то темным огоньком. Уголок рта дрогнул на миллиметр.       — О, это было почти дерзко. — Прогресс налицо. Но нет, я не боюсь. Укус - это слишком банально. Слишком животно. Есть способы изощреннее. — Она наконец взяла бутылочку и отошла, оставив Энид трястись от выброса адреналина и чего-то еще, более острого и запретного. Уэнсдей, не говоря ни слова, снова взяла пульт. На экране всплыла заставка еще одного фильма. На этот раз - черно-белая классика с говорящим названием "Ночь живых мертвецов".       — Серьезно? — Голос девушки прозвучал хрипло и устало. — После всего этого? Ты решила добить меня окончательно?       — Доведение до предела выносливости - ключевой элемент любого стоящего эксперимента, — Невозмутимо ответила Аддамс, усаживаясь поудобнее, но на сей раз оставив между ними дистанцию в целую подушку. — Кроме того, я наслаждаюсь твоей реакцией. Она напоминает мне агонию попавшей в ловушку мыши. Жалко, но завораживающе. — Синклер фыркнула и, не выдержав, ткнула ее пальцем в бок. Прикосновение было резким, но не сильным - скорее нервным, нетерпеливым жестом.       — Stai attento, Sinclair. Ты рискуешь повредить мой селезеночный изгиб. Его восстановление потребует нетривиального количества бинтов и формальдегида.       — Твои губы, — Выдохнула Энид, не обращая внимания на ее слова. Она повернулась на бок, подперев голову рукой, и уставилась на темный контур губ Уэнсдей в полумраке. — Они сведут меня с ума. Я не шучу. Я буквально чувствую, как по моим нейронам бегают маленькие паникующие человечки с криками "КИС-КИС-КИС!". Это твоя вина. — Аддамс медленно повернула к ней голову. В скудном свете ее лицо казалось высеченным из мрамора, но в уголках рта играла едва заметная, дьявольская тень улыбки.       — "Кис-кис-кис"? — Она повторила с притворной задумчивостью. — Надо будет записать это в мои наблюдения. Раздел: "Признаки острого дефицита внимания и навязчивого желания прикоснуться к запретному". Спасибо за материал.       — О, всегда пожалуйста! — Энид язвительно улыбнулась. — Могу еще предоставить аудиозапись своего храпа, если тебе не хватает белого шума для медитации на тему бренности бытия.       — Твой храп, — Парировала брюнетка, — Больше напоминает звук, который издает застревающая в дренажной трубе плоть. Это наводит на определенные размышления, но не о бренности, а о необходимости вызвать сантехника. — Они переглянулись. И внезапно обе фыркнули. Тихий, сдержанный смешок Энид и почти беззвучное, короткое "кхм" Уэнсдей прозвучали в тишине почти синхронно. Напряжение чуть ослабло, сменившись знакомой, колючей игрой. Так они и провели следующие несколько часов - под монотонный черно-белый треп мертвецов на экране, засыпая друг друга колкостями, как подушками из перьев. Энид жаловалась на сюжетные дыры, Уэнсдей с ледяным спокойствием объясняла ей реалии выживания в зомби-апокалипсисе с точки зрения биохимии разложения. Это был их странный, извращенный способ общения. Их язык. Когда цифры на часах сменились на 3:07, Уэнсдей нажала на паузу. На экране замер зомби с оторванной челюстью.       — Все. Пора отправляться в царство Морфея. Или, в твоем случае, в царство розовых пони и облаков из сахарной ваты, — Она поднялась с дивана, ее силуэт вытянулся и исказился в полумраке.       — Уже? — Энид безнадежно вдохнула. Она чувствовала себя выжатой, но при этом наэлектризованной до предела. Спать не хотелось совершенно. — А нельзя еще чуть-чуть? Я могу сделать кофе! Или найти что-нибудь с кофеином в твоих банках! Выглядит достаточно устрашающе!       — Мое тело требует четыре часа тридцать семь минут восстановительного сна для поддержания оптимальной работы, — Заявила Уэнсдей тоном, не терпящим возражений. — А твое, судя по покрасневшим глазам и легкому тремору пальцев, требует немедленного отключения. Иди. — Синклер тяжело вздохнула, медленно поднимаясь с дивана. Она потянулась, и ее позвоночник хрустнул несколькими удовлетворяющими клацаниями.       — Ладно, ладно... А можно... — Она запнулась, внезапно смутившись, и потупила взгляд в розовый ковер. — Можно с тобой? Просто поспать? Обещаю, буду как мышка. Тихая-тихая. — Аддамс замерла на полпути к своей занавешенной кровати. Она обернулась, и ее взгляд был таким острым, что Энид почувствовала его почти физически.       — Нет, — Ответила она, и в ее голосе не было ни жестокости, ни насмешки. Была простая, неоспоримая констатация факта. — Я еще не готова предоставить тебе доступ к моему личному пространству в горизонтальном положении. Снова. Это потребует дополнительного психологического укрепления. — Синклер грустно выдохнула. Это не было неожиданностью, но все равно щемило где-то глубоко внутри.       — Понятно, — Она проскулила, и ее голос звучал так жалобно, что даже она сама чуть не вздрогнула. — Спокойной ночи, Уилла. — Она потянулась к своему комоду, спиной к Уэнсдей, и сдернула через голову свою футболку. Под ней оказался лишь короткий шелковый топ нежно-сиреневого цвета, едва прикрывающий живот. Она чувствовала на своей спине пристальный, обжигающе холодный взгляд.       — Пытаешься повлиять на мое решение с помощью демонстрации стратегически важных участков кожи? — Раздался голос темной королевы. В нем слышалось явное удовольствие. — Примитивно. Но не без изящества. — Блондинка обернулась, уже в топике, и скорчила ей смешную гримасу.       — Ага, именно так. Это часть моего коварного плана. Заснуть от вида твоей совершенной невозмутимости, — Она лениво помахала ей рукой и направилась к двери, ведущей в ее небольшую спальню. — Спокойной ночи, мой монстр.       — Sogni scuri, fiore mio, — Донеслось ей вслед уже из-за черной двери. Разделившись, каждая в своей комнате, они погрузились в тишину. Но тишина была обманчива. Энид, уткнувшись лицом в подушку, пахшую ее собственным шампунем с клубникой, не могла уснуть. Каждая клеточка помнила близость: ее запах, ее холодные прикосновения. Она ворочалась с боку на бок, пока наконец не схватила телефон с тумбочки. Экран ярко вспыхнул в темноте, ослепив ее. Она щурясь, набрала сообщение. Пальцы дрожали.

Энид: — Уилла, тебе не одиноко там без меня? Может, зайдешь? Я могу согреть. Как грелка. Но более разговорчивая.

Отправлено в 03:41

Она отправила его и сразу же зажмурилась, как будто совершила нечто ужасно постыдное. Сердце бешено колотилось. Прошла минута. Две. Тишина. Энид уже начала кусать губу, готовясь к полному игнору, как вдруг дверь в ее спальню тихо скрипнула и открылась. В проеме, освещенная лишь голубоватым светом с телефона, стояла Уэнсдей. Она была в своих черных пижамных шортах и такой же майке, а ее волосы были распущены по плечам. В руках она держала свой телефон, экран которого все еще светился ее сообщением.       — Sei la ragazza più invadente, stupida e sentimentale che abbia mai incontrato, — Произнесла она без всякого предисловия. Ее голос был низким, бархатистым, и в нем не было ни капли раздражения. Скорее усталое веселье. — Ты знаешь, что сейчас почти четыре часа утра? И что нормальные люди в это время стараются набраться сил для будущих страданий, а не пишут по сто смс в минуту? — Синклер приподнялась на локте, сердце совершило в груди что-то вроде сальто-мортале.       — Я написала одно смс! Всего одно! — Она защищалась, но не могла сдержать широкой, глупой улыбки. — И я не нормальная. Я твоя ненормальная. — Брюнетка покачала головой, но шагнула в комнату. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.       — Не оспариваю. Твое ненормальное состояние как раз входит в рамки моего текущего исследования. — Блондинка, не отрывая от нее сияющего взгляда, похлопала ладонью по свободному месту на кровати рядом с собой.       — Присядешь? Я не кусаюсь. Обещаю. Если только ты сама не попросишь. — Брюнетка испытующе посмотрела на розовое одеяло, на гору декоративных подушек, на саму Энид, которая смотрела на нее с таким обожанием, что этого хватило бы на освещение всего этажа. Она издала короткий, почти неслышный вздох - свой эквивалент капитуляции и медленно подошла к кровати.       — Десять минут, — Предупредила она, усаживаясь на самый краешек, сохраняя идеально прямую спину. — Ровно. Затем я возвращаюсь к себе.       — Десять минут, — С готовностью согласилась Энид. Она смотрела на ее профиль, на идеальную линию носа и подбородка, и ее переполняла такая нежность, что она боялась пошевелиться. Они сидели так несколько секунд в тишине. Затем Синклер не выдержала. Она медленно, давая все шансы отодвинуться, обвила рукой ее талию и мягко, но настойчиво потянула к себе.       — Синклер. — Предупредительно произнесла черноглазая, но сопротивление ее было чисто символическим.       — Тихо, — Прошептала Энид, уже прижимаясь к ее прохладной спине своим теплым лбом. — Это часть эксперимента. "Изучение влияния межличностного телесного контакта на качество сна подопытного образца номер один". Я же должна предоставить тебе данные для отчета. — Аддамс замерла. Ее тело сначала было напряжено, как струна, но постепенно, под настойчивым теплом - стало смягчаться. Она позволила себе откинуться назад, опереться спиной о ее грудь, и голова оказалась прямо под подбородком Энид.       — Подопытный образец номер один не одобряет такие вольности, — Пробормотала она, но голос потерял привычную твердость и звучал приглушенно, почти сонно.       — Запиши на свой счет, — Улыбнулась Энид, чувствуя, как ее собственное дыхание выравнивается, а сердце наконец успокаивается. Она обняла хрупкую фигуру крепче, чувствуя под тонкой тканью майки ее ребра, очертания плеч. Она пахла сном, тишиной и собой. Так они и лежали - две несовместимые стихии, нашедшие временное перемирие в розовых сумерках комнаты Энид. Десять минут растянулись в пятнадцать, потом в двадцать. Дыхание обеих стало глубоким и ровным. И когда Уэнсдей наконец решила, что пора возвращаться, она обнаружила, что рука девушки лежит на ее животе в расслабленном, но властном объятии, а собственные веки становятся непозволительно тяжелыми. Она закрыла глаза. Всего на секунду. Тишина в комнате стала густой и тягучей, как мед. Уэнсдей лежала неподвижно, прижатая спиной к теплу девушки, слушая, как ее собственное сердце отбивает странный, сбитый ритм. Она почти погрузилась в оцепенение, в это странное состояние между бдительностью и сном, как Энид пошевелилась за ее спиной.       — Уилла? — Ее голос прозвучал сипло, почти шепотом, нарушая заколдованную тишину. Уэнсдей не ответила, сделав вид, что уже спит, хотя каждое ее чувство было настороже.       — Эй, Principessa oscura... — Энид слегка толкнула ее в бок кончиком пальца. — У меня пересохло горло. Ужасно. Не могла бы ты... Принести мне воды? Пожалуйста. — Просьба была настолько простой, настолько бытовой и в то же время невероятно интимной в этом полумраке, что Аддамс на секунду застыла. Вода. Банальный стакан воды. Довериться ей в третий раз? Слабость ли это? Она медленно, с неохотой грации хищника, выскользнула из объятий и встала с кровати. Без слов она вышла в гостинную, ее босые ступни бесшумно ступали по прохладному полу. Синклер, оставшись одна, свернулась калачиком и сжала краешек одеяла. Ей было неловко и стыдно.  Господи, я как маленький ребенок, который будит маму, чтобы попить. Она сейчас точно возненавидит меня. Свет из холодильника на мгновение озарил гостиную синеватым светом, и вскоре Уэнсдей вернулась. В ее руке был простой граненый стакан, наполненный водой. Она протянула его блондинке, стоя у кровати, как темный посланник из другого мира, принесший дар смертному. Энид приподнялась, жадно сделав несколько глотков. Вода была ледяной и невероятно вкусной.       — Спасибо, — Выдохнула она, возвращая стакан. Она не отпускала его сразу, ее пальцы ненадолго сомкнулись вокруг пальцев Аддамс. — Извини, что побеспокоила. Ты... Ты можешь идти, если хочешь. Я правда в порядке. — Она сказала это, но глаза, большие и сияющие в полумраке, кричали совершенно об обратном. В них читалась мольба, которую она сама бы никогда не озвучила. Уэнсдей забрала стакан и поставила его на тумбочку с таким видом, будто проводит сложный химический опыт. Она посмотрела на девушку, на ее смущенную, раскрасневшуюся щеку, прилипшую к подушке прядь волос.       — Цц, — Коротко и сухо щелкнула она языком, звук был похож на лопнувшую мысленную нить. — Ты закончила свой ночной ритуал потребления жидкости? Тогда закрой глаза и ляг. Завтра у нас рабочий день в издательстве, и я не потерплю твоего опоздания, Il mio dolce raggio. — Синклер улыбнулась, послушно утыкаясь в подушку, но взгляд не отрывался от фигуры напротив.       — Да, мисс Аддамс, — Шепнула она, и в уголках губ заплясали озорные искорки. — Только можно еще одну маленькую просьбу? Самую последнюю. На ночь. Для крепкого сна. — Уэнсдей подняла одну бровь, выразительно замолчав. — Можно поцелуй? В щеку? — Блондинка произнесла это так быстро и тихо, что слова почти слились в одно. На лице брюнетки появилась тень той самой, редкой и опасной улыбки.       — Ты уверена, что твоя щечка выдержит контакт с моими губами? — Поинтересовалась она с мнимой заботой. — Я не исключаю возможности мгновенного обморожения тканей и последующего некроза. У меня нет под рукой нитроглицерина, чтобы реанимировать пострадавший участок. — Синклер фыркнула, пряча лицо в подушку.       — Рискну! Я смелая! — Черноволосая покачала головой, но наклонилась. Она не поцеловала Энид. Вместо этого она приблизила свои губы к уху и прошептала ледяным, но от этого еще более электризующим шепотом:       — Dormi, Sinclair. I tuoi sogni rosa ti stanno aspettando. — Она выпрямилась и, не оглядываясь, вышла из комнаты, закрыв за собой дверь без единого звука. Энид лежала с горящими ушами и бешено колотящимся сердцем, прижимая руку к тому месту, где должен был быть поцелуй. А Уэнсдей в своей черной, как смоль комнате - села на край кровати и на несколько секунд замерла, прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась чуть менее одинокой. Опустившись на мягкую подушку - черные, уставшие глаза медленно закрылись, погружая обладательницу в крепкий, долгожданный сон.