Il diario di Enid

***

Энид едва могла усидеть на месте. Она то и дело поглядывала на свою девушку, пытаясь поймать ее взгляд, но Уэнсдей упорно игнорировала, словно та была пустым местом. Каждый раз, когда машина проезжала под фонарем, Энид видела, как жесткая линия ее сжатых губ подсвечивается оранжевым светом, и собственное сердце отзывалось ликующим, виноватым трепетом. Она прикусывала губу, пытаясь скрыть довольную ухмылку, и безуспешно пыталась выровнять дыхание. Таксист, почуяв леденящую атмосферу, благоразумно прибавил громкость радио. Как только машина остановилась у их дома, Уэнсдей выпорхнула из нее с грацией разъяренной кошки, даже не взглянув на водителя. Она бросила купюры на переднее сиденье и, не дожидаясь сдачи, направилась к подъезду, оставляя за собой след из практически осязаемого морозного воздуха. Энид поспешила за ней, едва успевая захлопнуть дверцу.       — Уилла, подожди! — Взмолилась она, но в ответ получила лишь щелчок электронного замка, открывающего дверь в их подъезд. Лифт поднимался на самый верх в звенящей тишине. Уэнсдей стояла, повернувшись к дверям спиной, ее поза была прямой и неприступной. Энид же, прислонившись к зеркальной стене, украдкой разглядывала ее отражение. Она видела, как напряжены ее плечи под бархатом, как дрожит едва заметно кончик идеально уложенных волос. И это зрелище - эта холодная, контролируемая ярость - заставляло кровь бежать быстрее. Дверь в их квартиру открылась и захлопнулась с таким звуком, будто ее выбили ударом тарана. Аддамс, наконец, обернулась. Они стояли в прихожей, залитой мягким светом автоматически включившихся ламп. Ее черное бархатное платье сливалось с сумраком холла, делая ее бледное лицо похожим на маску из мрамора в обрамлении гнева.       — Объяснись, — Произнесла она. Голос был тихим, низким и настолько обжигающе холодным, что у девушки по коже побежали мурашки. Это был не вопрос. Это был ультиматум. Она сделала шаг вперед, а руки сами потянулись к ней, но Уэнсдей отступила, как от чего-то заразного.       — Объясни что? — Попыталась сыграть в невинность блондинка, но предательская искорка в глазах и легкая дрожь в уголках губ выдавали ее с головой. — Все же прошло отлично! Мама в конце чуть ли не обняла тебя! Папа предложил тебе сигару!       — Не притворяйся идиоткой, Синклер, — Прошипела брюнетка, и на этот раз в ее голосе прорвалась настоящая сталь. Она сделала шаг навстречу, и Энид инстинктивно отпрянула к стене. — Ты включила его. Ты осмелилась включить его, пока я разговаривала с твоей матерью. Пока я вела светскую беседу о будущем нашего... — Она запнулась, подбирая слово, — ...Партнерства.       — Нууу... — Протянула та, нервно облизнув губы. Ее глаза бегали по комнате, ища спасения, но натыкаясь лишь на мрачные, строгие линии интерьера, которые сейчас казались ей сообщниками ее готической принцессы. — Я же сказала, что это будет наша маленькая тайна! Игра! Чтобы мне было не так страшно.       — Игра? — Уэнсдей выдохнула так, словно слово "игра" было ругательством. Она снова шагнула вперед, сокращая дистанцию до минимума. От нее пахло дорогим парфюмом, холодным ночным воздухом и чистым, неразбавленным гневом. — Ты называешь игрой момент, когда я едва не потеряла контроль над собственным телом посреди гостиной твоих родителей? Когда мне пришлось опереться о камин, чтобы не выдать себя? Когда твоя мать спросила, не больна ли я, потому что я "вдруг побледнела"? — Синклер сглотнула. Признания звучали куда серьезнее, чем она представляла это в своих фантазиях.       — Но... Но ты же справилась! — Выпалила она, и в ее голосе зазвучали нотки настоящего восхищения. — Ты была великолепна! Такая холодная, невозмутимая... А внутри... — Ее взгляд скользнул вниз, к тому самому месту, где под бархатом все еще скрывалось устройство, и она не смогла сдержать сдавленный, счастливый смешок. — ...А внутри у тебя бушевала буря! Это было так чертовски сексуально, Уилла! — Это была ошибка. Последняя капля. Лицо Уэнсдей исказилось. Не криком, не гримасой - оно просто застыло в выражении такого леденящего, беспощадного презрения, что у Энид перехватило дыхание. Воздух в прихожей сгустился, стал тяжелым и неподвижным, как перед ударом молнии. Казалось, сейчас последует взрыв, обжигающая тирада, ледяной приговор. Но его не последовало. Вместо этого Уэнсдей медленно, с почти зловещей театральностью, провела ладонью по бедру своего бархатного платья, точно указывая на скрытое под тканью устройство. Ее взгляд, черный и бездонный, впился в Энид, и в нем не было ни капли настоящего гнева. Был холодный, расчетливый спектакль. Она показывала гнев, разыгрывала его, как разыгрывала бы роль на сцене для посторонних. Но для Синклер, которая знала каждую ее черточку, это было прозрачно. Это была игра, но игра на опасной грани. Блондинка замерла, но не от страха. Напротив, ее собственное возбуждение от этой демонстрации достигло пика. Девушка не испугалась этого "злого" взгляда - она увидела в нем приглашение. Вызов. И она решила его принять, поднять ставки в этой опасной игре, которую сама же и начала. Ее рука медленно, почти лениво поднялась. В пальцах она держала телефон, экран которого все еще был темным. Уэнсдей следила за каждым ее движением, лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине глаз, казалось, промелькнула тень любопытства - что же она задумала? Большой палец коснулся экрана. Он вспыхнул, осветив ее решительное лицо мягким синим светом. Она не сводила глаз с Уэнсдей, пока палец не нашел нужную иконку и не тапнул по ней. Приложение открылось. На экране засветился минималистичный интерфейс: кнопка подключения и длинный ползунок скорости. Она снова тапнула. Раздался тихий, едва слышный звук подключения - мягкий вибрационный сигнал, который почувствовала только брюнетка. Энид увидела, как плечи девушки под бархатом напряглись на долю секунды, прежде чем снова расслабиться в идеальной, натянутой как струна позе. Связь установлена.       — Я сказала, удали приложение, — Голос брюнетки был ровным, низким, но в нем теперь слышалась не игра, а настоящая сталь. Она поняла, что Энид не собирается сдаваться.       — Я и удалю, — Ответила та, собственный голос прозвучал удивительно влажно и уверенно. — Но сначала я хочу кое-что протестировать. Проверить его работу. Чтобы в следующий раз... Не подвел в самый неподходящий момент. — Она произнесла это с такой наглой, вызывающей невинностью, что у Аддамс почти дрогнула нижняя губа. Но та не поддалась. Она лишь еще прямее выпрямила спину, сцепив руки за спиной в замок - поза абсолютного самоконтроля.       — Ты переходишь все границы, Синклер, — Произнесла она, каждый звук был отточен как лезвие. — Ты играешь с огнем, о последствиях которого даже не подозреваешь.       — О, я вполне подозреваю, — Энид улыбнулась, и ее палец медленно, почти ласково, повел виртуальный ползунок вверх. С первого деления на второе. Под бархатом что-то едва заметно ожило. Напряжение в плечах вернулось, на этот раз более явное. Она сделала едва заметное движение бедрами, микроскопическую попытку сместить центр тяжести, чтобы справиться с нарастающей вибрацией. Ее дыхание оставалось ровным, но Энид, пристально всматриваясь, уловила легкое учащение пульса на ее шее.       — Ты думаешь, это смешно? — Спросила черноглазая, голос все еще был удивительно тверд. — Думаешь, что можешь управлять мной с помощью этой дешевой игрушки?       — Это не дешевая, — Парировала блондинка, водя пальцем по экрану, поднимая ползунок еще на одно деление. Теперь вибрация стала явной. Складки на бархате у нее на бедре начали мелко, почти невидимо подрагивать. — Это премиум-сегмент. С тысячей отзывов и пятью звездами. Мы выбирали долго. — Она сказала это с такой серьезностью, словно обсуждала не вибратор, а новый автомобиль. Эта абсурдность заставила Уэнсдей сжать губы еще сильнее. Она явно боролась теперь не только с вибрацией, но и с желанием либо рассмеяться, либо действительно придушить свою девушку.       — Выключи. Немедленно, — Это прозвучало уже как приказ. Чистый, неразбавленный. Но Энид уже зашла слишком далеко, чтобы останавливаться.       — А что, если я не хочу? — Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. Ее глаза горели азартом и вожделением. — Что ты сделаешь? Будешь злиться? Будешь меня наказывать? Я ведь только этого и жду, Уилла. Жду, когда твой контроль окончательно даст трещину. — И она резко дернула ползунок сразу на несколько делений. Гудение устройства стало ощутимым даже на расстоянии. Бархат на бедре заметно вибрировал, передавая дрожь по всей ее ноге. Девушка аж подпрыгнула на месте от неожиданности, издав короткий, сдавленный звук, нечто среднее между вздохом и стоном. Ее идеальная осанка наконец сломалась - она вынуждена была слегка согнуть ноги в коленях, чтобы удержать равновесие. Руки, сцепленные за спиной, разжались, и она уперлась ладонями в комод позади себя, пальцы впились в полированное дерево.       — Синклер. — Ее голос сорвался, потерял ледяную гладкость, в нем появился хриплый, прерывистый оттенок. Она пыталась все еще звучать злостно, но это уже было похоже на мольбу. — Я... Я предупреждаю тебя... Это... Это не...       — Это не что? — Энид наступала, она была теперь совсем близко, ее дыхание горячим веером касалось лица Уэнсдей. Она смотрела на то, как та пытается сохранить остатки достоинства, как ее грудь быстро вздымается, как губы слегка приоткрылись, чтобы ловить воздух. — Это не кончится для тебя хорошо? Или для меня? Или, может, это именно то, чего ты на самом деле хочешь? Чтобы кто-то взял на себя ответственность и заставил тебя почувствовать? По-настоящему? — Уэнсдей попыталась ответить, сказать что-то колкое, но ее губы лишь беззвучно дрогнули, когда Синклер снова увеличила скорость. Теперь вибратор жужжал на полную мощность, и это было слышно даже в тишине прихожей. Бархат на бедре Уэнсдей буквально ходил ходуном.       — Выключи! — Это был уже не приказ, а сдавленный, беспомощный крик. Ее глаза зажглись - но не гневом, а чем-то диким, животным, неподконтрольным. Она пыталась оттолкнуть Энид, но ее рука дрожала и не слушалась.       — А скажешь волшебное слово? — Синклер дразнила ее, наслаждаясь своей властью, своей смелостью. Она прижималась к ней, чувствуя, как все тело вибрирует от работающего устройства. Она положила ладонь поверх бархата, прямо на эпицентр, и почувствовала яростную, безумную дрожь. Уэнсдей вздрогнула всем телом от этого прикосновения и издала еще один, уже совсем громкий и беспомощный стон.       — Я... — Она пыталась говорить, но слова тонули в волнах накатывающего удовольствия, против которого у нее не было защиты. Ее ноги подкосились, и она начала оседать на пол. Но Энид не дала ей упасть. Она поймала ее, обхватила руками и сама опустилась на колени перед ней, все еще не отпуская телефон. Они оказались на полу, в центре прихожей, среди разбросанной одежды.       — Признайся, — Страстно прошептала блондинка, глядя снизу вверх в ее потемневшие, полные смятения глаза. — Признайся, что тебе это нравится. Что ты ненавидишь это, но обожаешь. Что ты с самого начала знала, чем это закончится. — Аддамс трясла головой, пытаясь отрицать, но непослушное тело выдавало ее с потрохами. Оно выгибалось, трепетало в руках, было горячим и абсолютно податливым.       — Ни... Никогда… — Выдохнула она, но это звучало как ложь.       — Лжешь, — Энид улыбнулась и снова увеличила скорость до максимума, хотя, казалось, куда уж больше. Реакция была мгновенной и оглушительной. Уэнсдей громко вскрикнула, ее тело затряслось в настоящей, неподдельной истерике. Ее пальцы вцепились в плечи, впиваясь в кожу через тонкую блузку. Ее голова запрокинулась назад, обнажив длинную, изящную шею, на которой напряглись каждые сухожилия. Из ее горла вырывались короткие, прерывистые, совершенно неконтролируемые звуки. Энид наблюдала за этим, затаив дыхание. Это было зрелище, ради которого она все и затеяла. Падение ее ледяной королевы. Ее абсолютная капитуляция. Она продолжала мучить девушку еще несколько секунд, а затем резко, одним движением, выдернула вибратор из-под платья и швырнула его в сторону. Одновременно ее большой палец нажал кнопку выключения на телефоне. Тишина, наступившая после оглушительного жужжания, показалась абсолютно гробовой. Уэнсдей обмякла в ее объятиях, вся мокрая от пота, дыша прерывисто и часто. Ее глаза были закрыты, ресницы мокрые от непрошеных слез. Она дрожала, как в лихорадке. Энид медленно, очень бережно, положила ее на пол, подложив под голову свой скомканный пиджак. Она склонилась над ней, и отодвинула со лба растрепавшиеся черные волосы.       — Вот видишь, — Прошептала она, мягким голосом, почти нежным, но все еще с оттенком торжествующей власти. — Ты не такая уж и несокрушимая. И в этом нет ничего плохого. — Аддамс медленно открыла глаза. В них не было ни гнева, ни ненависти. Было опустошение, шок и странное, глубокое облегчение. Она смотрела на девушку, словно видя ее впервые.       — Я... Я убью тебя за это, — Прохрипела она, но в голосе не было ни капли убедительности. Это звучало как ритуал, как что-то, что нужно сказать для проформы.       — Знаю, — Улыбнулась девушка и наклонилась, чтобы поцеловать ее в лоб, а затем в губы - долго, глубоко и властно, забирая себе последние остатки ее контроля, ее гнева, ее ярости. И Уэнсдей ответила на поцелуй, руки обвились вокруг шеи Энид, притягивая ближе, нуждаясь в ее твердости, в ее силе, которая только что так безжалостно обнажила всю ее уязвимость. — Но ты еще не кончила, моя темная королева. — Энид медленно поднялась с пола, ее движения были плавными и полными скрытой силы. Она не отпускала взгляда с Уэнсдей, которая, все еще дрожа и пытаясь отдышаться, смотрела на нее снизу вверх с немым вопросом в потускневших глазах. Власть, которую Энид ощущала сейчас, была пьянящей и абсолютной. Она больше не была той нервной, неуверенной девушкой - она была тем, кто держал на ниточке саму Уэнсдей Аддамс.       — Встань, — Скомандовала Синклер, голос прозвучал непривычно низко и властно. Это была не просьба. Аддамс, опьяненная только что пережитым шоком, попыталась опереться на локоть, но тело не слушалось. Блондинка с легким презрительным вздохом наклонилась, взяла за руку и с силой подняла на ноги. Уэнсдей пошатнулась, но та крепко держала ее, не позволяя упасть. — Держись. Ты же сильная, — Произнесла она, и в тоне сквозила не забота, а вызов. Она подвела брюнетку к высокому полированному комоду из темного дерева, который стоял у стены. Ее пальцы нашли невидимую молнию на спине бархатного платья-футляра. — Не двигайся, — Приказала девушка, голос не допускал возражений. Молния медленно поползла вниз с легким шелестом. Бархат расступился, обнажив спину, бледную и идеальную, как фарфор, и тонкие лямки черного кружевного бюстгальтера. Энид стянула платье с ее плеч, и оно бесшумно сползло на пол, образовав у ног темный омут. Аддамс стояла, слегка дрожа, одетая только в изысканное черное кружевное белье, подвязки и чулки. Стройная, почти андрогинная фигура в этих откровенных деталях выглядела и невинно, и невероятно соблазнительно. Холодный свет падал на кожу, подчеркивая каждую линию, каждую тень. — Боже мой, Уилла, — Прошептала Энид, обходя ее с видом знатока, оценивающего драгоценность. — Ты просто... Совершенна. Настоящая готическая кукла. Вся такая бледная, хрупкая и недоступная. И вся в этом черном кружеве, которое так контрастирует с твоей кожей... Это сводит с ума. — Она провела пальцем по кромке бюстгальтера, чувствуя, как тело под пальцами вздрагивает от прикосновения. — Но куклы созданы для того, чтобы ими играли. Не так ли? — Ее голос приобрел коварные, игривые нотки. Она мягко, но неумолимо развернула девушку спиной к себе и наклонила вперед, положив ладони на прохладную столешницу комода. — Обопрись. И не выпрямляйся. — Энид положила свою руку ей на поясницу, прижимая чуть сильнее, фиксируя в этом согнутом, уязвимом положении. Грудь Уэнсдей лежала на полированной поверхности, а ее идеальная, высокая задница была выставлена назад, подчеркнутая кружевными трусиками и подвязками. — И не двигайся. Ни миллиметра. Понятно? — Аддамс кивнула, сжав губы. Ее пальцы впились в дерево. Энид отошла на шаг, наслаждаясь видом. — А теперь... Повиляй попкой для меня. Да-да, именно так. Какая хорошая девочка. — Брюнетка замерла. Ее идеальная спина напряглась.       — Нет, — Выдохнула она, и в голосе снова зазвучал отблеск привычного неповиновения.       — "Нет"? — Синклер подошла ближе, и ее шепот стал опасно громким прямо у самого уха Уэнсдей. — Ты говоришь "нет" после того, как только что почти кончила у меня на руках, как беспомощный щенок? После того, как твое тело выдало тебя с потрохами? Ты уже проиграла, Аддамс. Осталось лишь признать это. Повиляй. Сейчас же.       — Я не буду этого делать, Синклер.— Прошипела Аддамс, но голос дрожал.       — О, будешь. Потому что если ты не сделаешь этого сама... — Энид медленно провела рукой по ее бедру, чуть ниже кружевной линии трусиков, — ... Я заставлю тебя. И тебе это понравится еще больше. Ты же хочешь, чтобы я прикоснулась к тебе? Хочешь, чтобы я снова включила эту мою "дешевую игрушку"? Она ведь все еще тут, на полу. Ждет своего часа. — Девушка сглотнула. Синклер видела, как по ее спине пробежала судорога желания. Сопротивление таяло с каждой секундой. — Ну же, моя темная принцесса. Сделай это. Покажи мне, какая ты на самом деле послушная, когда тебя правильно просят. — Медленно, почти невыносимо медленно, бедра Аддамс совершили едва заметное движение из стороны в сторону. Это было робко, неуверенно, но это было. — Вот видишь! — Восторженно воскликнула Синклер. — Разве это было так сложно? А теперь... Приспусти эти трусики. Сама. Я хочу видеть тебя полностью.       — Энид... — В голосе Уэнсдей снова послышалась мольба, но теперь в ней было больше сладости, чем отчаяния.       — Сделай. Или я сама их порву. Выбор за тобой. — Дрожащие пальцы брюнетки потянулись к тонкому кружеву на бедрах. Она медленно, с какой-то обреченной грацией, стянула их до колен, обнажая свою безупречную, бледную кожу.       — Идеально, — Прошептала Энид, голос стал хриплым от вожделения. — Просто идеально. А теперь жди. Не двигайся. Я ненадолго. — Она повернулась и ушла в спальню, оставив девушку в ее унизительно-соблазнительной позе. Через пару минут Синклер вернулась. Она сняла свое платье и осталась в простой длинной футболке и коротких шортах, которые подчеркивали стройные ноги. В одной руке она держала большую коробку, а в другой - бутылку прозрачной смазки. Она поставила коробку на комод рядом с бледным силуэтом и открыла ее. Внутри, на черном бархате, лежал огромный, реалистичный розовый фаллоимитатор. Уэнсдей, бросив на него взгляд, ахнула и попыталась выпрямиться.       — Нет! Нет, Синклер, это не... Мы не...       — А что "мы"? — Блондинка склонилась над ней, обнимая сзади и прижимаясь грудью к спине. Она взяла игрушку в руку, демонстративно проводя по нему пальцами. — Мы же купили его вчера. Я сама его выбрала. Он вызывает восхищение своей анатомической точностью. — Она рассмеялась, и дыхание щекотало ухо Аддамс. — Или передумала? Моя маленькая, непорочная готическая дева. Вся такая невинная и чистая... Мне это в тебе всегда нравилось. Эта девственная холодность, эта неприступность... И знать, что под этим скрывается такая пошлая, грязная сука, которая мечтает, чтобы ее взяли по-настоящему.       — Замолчи, — Простонала Уэнсдей, но тело выгнулось навстречу словам.       — О, нет, милая. Я сегодня не буду молчать. Я буду говорить. Буду говорить тебе, какая ты распутная. Как ты хочешь этого. Как твоя узкая, нетронутая промежность пульсирует прямо сейчас, представляя, как этот розовый член заполняет ее. — Она провела рукой между ног, и Аддамс дернулась, издав сдавленный стон. — Ох, да, она вся мокрая. Вся для меня. — Девушка шлепнула ее ладонью по самой чувствительной точке, заставляя клитор брюнетки трепетать от резкого удара.       — Мхмм. Синклер! Я не давала разрешения трогать эту зону.       — Ох, Аддамс. Молчи. Молчи и не двигайся, кажется, я не спрашивала разрешения. — Приказала та, и тон голоса не допускал возражений. Она подняла с пола вибратор. — Кажется, мы кое-что не доделали. — Она медленно, с издевательской нежностью, ввела его обратно в девушку, которая застонала, уже не в силах сдерживаться. Энид взяла телефон, и через секунду внутри снова зажужжало, на этот раз на низкой, терпимой, но невыносимо соблазнительной скорости. — Вот так... Держись, моя хорошая. — Голубоглазая встала на колени позади нее, проводя игрушкой по внутренней поверхности бедра. — Ты так красиво выглядишь... Вся согнутая, готовая для меня... Твоя задница такая аппетитная... Я могу смотреть на тебя вечно.       — Merda! — Простонала Аддамс, тело начало мелко подрагивать от вибраций.       — Мм? Что? — Дразняще спросила Энид. — Что? Остановиться? Или не останавливаться? Говори.       — Я... Я не знаю.       — Конечно, знаешь. Ты же умная девочка. Умоляй меня. Умоляй меня дать тебе больше.       — Синклер... — Ее голос почти сорвался на поскуливание, но это был скулеж наслаждения, унижения и тотальной потери контроля.       — Нет, не так. Скажи: "Энид, пожалуйста, я хочу твой большой розовый член". — Аддамс затрясла головой, ее ногти впились в дерево. Энид увеличила скорость вибратора. — Скажи. Или я выключу его и оставлю тебя вот такой... На грани... На всю ночь.       — Нет, — Выдохнула Уэнсдей, ее голос был слабым, но в нем еще теплилась искра ее несгибаемой воли. Рука резко дернулась назад, и пальцы с неожиданной силой сжали запястье Энид, удерживая ее руку с игрушкой. — Я не буду этого говорить. И ты не заставишь меня. — Синклер замерла, ее глаза сверкнули от удивления, которое мгновенно сменилось темным, хищным интересом. Ах, вот как? Игра в отказ? Ее любимая игра. Она позволила Уэнсдей оттолкнуть руку, наблюдая, как та пытается выпрямиться, тело напряглось в попытке восстановить хоть крупицу контроля.       — Думаешь, у тебя есть выбор? — Тихо, почти ласково прошептала Синклер, ее губы изогнулись в улыбке. Она не стала бороться. Вместо этого она сделала шаг назад, давая Аддамс пространство, которое та тут же попыталась использовать, чтобы отодвинуться от комода. Но ноги дрожали, и движение получилось неуверенным, почти шатким.       — Я всегда есть выбор, — Прошипела брюнетка, ее черные глаза горели в полумраке. Она попыталась прикрыться руками, но поза лишь подчеркивала уязвимость.       — О, я знаю, — Энид медленно обошла ее, как волчица, выслеживающая добычу. Взгляд скользил по каждой дрожащей линии тела. — Твой выбор - либо подчиниться мне сладко и быстро... Либо сделать это мучительно и долго. Но в конечном итоге ты все равно сделаешь то, что я хочу. Ты сама этого хочешь. Вся твоя ложная скромность - это просто еще одна маска. И я сегодня сорву ее. Всю. — Аддамс попыталась отступить еще на шаг, но пятки уперлись в темный бархат ее же платья, сброшенного на пол. Она пошатнулась. Энид воспользовалась моментом - нежно, но неумолимо взяла ее за подбородок, заставляя смотреть на себя.       — Стоять. Не двигаться, — Скомандовала она, в голосе не было места неповиновению. На этот раз Уэнсдей замерла, пойманная в ловушку ее воли. Грудь тяжело вздымалась, выдавая внутреннюю бурю. Блондинка медленно, с преувеличенной театральностью, взяла подол своей футболки и потянула вверх. Ткань скользнула по ее телу, обнажая упругий живот, затем грудь, и наконец она сбросила ее через голову, отшвырнув в угол. Теперь она стояла перед девушкой совершенно голая до пояса, ее кожа светилась во тьме. Луна очерчивала мягкие изгибы груди, твердые, набухшие от возбуждения соски. Она подошла вплотную к девушке сзади, прижимаясь к спине голой кожей. Уэнсдей ахнула от неожиданности и контраста температур - собственная кожа была горячей, а кожа Энид - прохладной, освежающей.       — Чувствуешь? — Прошептала блондинка ей прямо в ухо, губы почти касались мочки. Руки виртуозно скользнули вперед, обхватывая сзади, а ее пальцы медленно, соблазнительно начали кружить вокруг сосков через тонкое кружево бюстгальтера. — Я вся голая для тебя. Вся твоя. А ты вся зажата в этом кружеве, вся такая непорочная и неприступная. Но я-то знаю правду. Я чувствую, как твое сердце колотится. Чувствую, как нагревается твоя кожа под моими пальцами. — Брюнетка попыталась вырваться, слабо поводя плечами, но властная Энид лишь крепче прижала к себе, впиваясь пальцами в ее грудь, заставляя выгнуться от неожиданного приступа удовольствия.       — Перестань, — Слабо протестовала Аддамс, но голос звучал глухо и потерянно.       — Перестань? — Энид рассмеялась, смех был низким, вибрирующим прямо у нее в ухе. — Ты же сама этого хочешь. Посмотри на себя. — Одна рука опустилась вниз, скользнула под кружевную резинку трусиков, которые все еще были спущены до колен. Она провела пальцами по влажной, горячей плоти, собирая соки, и поднесла пальцы к ее губам. — Видишь? Ты вся мокрая. Истекаешь от одного только вида того, как я тебя мучаю. Ты обожаешь это. Обожаешь чувствовать себя беспомощной. Обожаешь, когда я приказываю тебе. — Она снова прижалась к ней, голая грудь упирались в спину брюнетки. Одна рука продолжала играть с ее соском, а другая снова опустилась между ног. Уэнсдей застонала, голова упала на плечо и она уже не могла держать ее прямо. — Твои трусики промокли насквозь, моя неприступная королева черного, — Продолжала шептать девушка, слова были как яд, медленно парализующий волю. — Промокли от твоего собственного возбуждения. От мыслей о том, что я могу с тобой сделать. Ты пахнешь грехом, Уилла. И пахнешь потрясающе. — Синклер продолжала двигать пальцами между ног, не проникая внутрь, лишь дразня, водя вокруг опухшего, болезненно чувствительного клитора. Уэнсдей начала непроизвольно двигать бедрами, ища большего контакта, но Энид мастерски уклонялась, каждый раз убирая руку в самый последний момент. — Что? Хочешь больше? — Дразнила она, ее дыхание стало тяжелым и горячим. — А просить? А говорить гадости? Нет? Ну и ладно. Я могу делать это часами. Я могу доводить тебя до края и сбрасывать снова и снова. Пока ты не сойдешь с ума от желания. Пока это единственное, о чем ты сможешь думать. — И она продолжила свою медленную, методичную пытку. Говорила ей на ухо все, что приходило в голову - грязное, пошлое, восхитительное. Она описывала ей, что будет делать с ней этой розовой игрушкой. Как глубоко она войдет. Как она будет кричать. Шептала, как сильно хочет ее, как она сводит с ума своей холодностью и своей тайной порочностью. Она стонала ей прямо в ухо, имитируя звуки наслаждения, и чувствовала, как Уэнсдей тает у нее в руках, сопротивление ослабевало с каждой минутой. Прошел час. Может, больше. Время потеряло смысл. Уэнсдей уже почти не стояла на ногах, ее поддерживала лишь железная хватка Энид. Тело было покрыто легкой испариной, дрожь не прекращалась. Она уже не протестовала, лишь тихо стонала, ее голова была запрокинута, а глаза закрыты. Она была на грани, измученная, истощенная, полностью во власти. И вот, Энид остановилась. Она убрала обе руки. Уэнсдей издала жалобный, потерянный звук, тело бессознательно потянулось к источнику удовольствия.       — Хочешь кончить? — Тихо спросила девушка, голос был хриплым от собственного возбуждения. Аддамс, не открывая глаз, слабо кивнула. — Тогда сделай то, что я сказала. Сними лифчик. Массируй свои соски. Виляй для меня своей идеальной попкой. И попроси меня. Попроси меня войти в тебя. — Это уже не было просьбой. Это был приговор. Мгновение тишины. Казалось, Уэнсдей собрала все последние остатки своей гордости. Ее пальцы дрожали, когда она потянулась за спину, к застежке бюстгальтера. Прозвучал тихий щелчок. Черное кружево медленно сползло с груди, обнажая маленькую, упругую грудь с темными, твердыми сосками. Она бросила его на пол. Руки медленно, почти неуверенно поднялись и коснулись собственной груди. Она застонала от прикосновения - кожа была невероятно чувствительной. Она начала массировать соски, как приказали, движения были сначала робкими, но под жгучим взглядом Энид стали более уверенными, даже отчаянными. И бедра начали двигаться - медленное, соблазнительное покачивание, виляние, которое было таким унизительным и таким невероятно возбуждающим. — Ну же, — Подала голос блондинка, ее руки сжались в кулаки от напряжения. — Говори. Я жду. — Уэнсдей открыла глаза. В них не было ни злобы, ни стыда. Только чистая, животная потребность. Ее губы дрогнули. Казалось, она пыталась выговорить это, но слова застревали в горле, сжигаемые последними угольками гордости. Энид наблюдала за этой борьбой с бесконечным наслаждением, скрестив руки на груди. Власть была пьянящей.       — Я... — Голос Уэнсдей сорвался на хриплый шепот. — Энид... Пожалуйста...       — Пожалуйста, что? — Мягко, но непреклонно подсказала Синклер. — Я жду полной фразы. Той, что я заказала. — Аддамс закрыла глаза, словно стараясь не видеть собственного унижения. Пальцы сжали ее же грудь так, что костяшки побелели. Она сделала глубокий вдох, готовясь капитулировать, но вместо ожидаемой просьбы ее губы выплюнули резкое, колкое:       — Нет. Я не буду этого говорить. — Тишина в комнате стала звенящей. Улыбка на лице Энид не дрогнула, но в ее глазах что-то изменилось - появился холодный, заинтересованный блеск.       — О? — Только и произнесла она, и это прозвучало куда опаснее любого крика.       — Ты слышала меня, Синклер, — Уэнсдей выпрямилась, пытаясь вернуть себе хотя бы тень достоинства, хотя ее обнаженное тело и дрожь в коленях выдавали с потрохами. — Я не буду унижаться и просить твою... Твою дурацкую игрушку. — Синклер медленно обошла ее кругом, как хищница, оценивая добычу, которая внезапно проявила характер.       — Интересно, — Протянула она, и ее голос стал мягким, почти задумчивым. — Очень интересно. Ладно. Игра окончена. — Она развернулась и так же медленно, с преувеличенной небрежностью, направилась к дивану из черной кожи, стоявшему в углу комнаты. — Все это требовало слишком много усилий. А я, кажется, устала. — Уэнсдей замерла в полной растерянности. Она готовилась к борьбе, к принуждению, но не к такому простому и легкому отступлению. Она стояла посреди комнаты, абсолютно голая, если не считать лифчика, чулок и подвязок, ее кожа покрылась мурашками от холода и шока. Она смотрела, как Энид плюхается на диван, берет с пола тот самый розовый фаллоимитатор, лениво вертит его в руках, а затем, не глядя на Уэнсдей, пристегивает к себе на бедра с помощью специального пояса. Игрушка смотрелась на теле вызывающе и властно, но поза и выражение лица говорили об обратном - ей было скучно. Она уставилась в потолок, насвистывая какую-то беспечную мелодию. Внутри Уэнсдей все закипало. "Четыре года. Четыре года я не позволяла ей перейти эту последнюю черту. Четыре года я хранила эту часть только для себя, боялась довериться, боялась этой боли, этой уязвимости, этого полного растворения. И вот теперь... Теперь она просто устала? Из-за моего одного "нет"? Да, понимаю, я говорила сто "нет", но она любит меня, и уже ни раз доказывала это. Пустота между ног стала вдруг физической, болезненной. Она чувствовала себя обманутой, использованной и выброшенной. И самое ужасное - она чувствовала желание. Жгучее, унизительное желание, которое теперь некуда было деть. Она сделала неуверенный шаг к дивану. Потом еще один. Ее руки инстинктивно прикрывали грудь, поза была скованной и неестественной.       — Энид... — Тон голоса прозвучал тихо и хрипло. Синклер медленно перевела на нее взгляд, словно только что заметила ее присутствие. В глазах не было ни злости, ни вожделения - лишь легкая досада.       — Что, Уилла? Все еще здесь? Я думала, ты уже поняла, что вечер окончен.       — Я... — Уэнсдей сглотнула, ее горло пересохло. Она никогда ни о чем так не просила. Это было против природы. — Я хочу извиниться. — На лице Энид промелькнуло искреннее удивление, быстро смененное скептической ухмылкой.       — Извиниться? За что? За то, что была собой? Не стоит.       — Нет, — Уэнсдей покачала головой, черные волосы упали на лицо. — За... За недоверие. За то, что боялась. Все эти годы. Я... Я ведь девственница, Энид. И я боялась это доверить тебе. Доверить себя. Ты знаешь, почему. — Она произнесла это с такой наглой откровенностью, что даже у Энид дрогнула бровь. Признание было настолько оголенным, так не похоже на обычную Уэнсдей, что в нем невозможно было усомниться.       — Я знаю, — Тихо ответила Синклер, и в голосе на секунду прорвалась та самая нежность, которую Аддамс ждала. Но тут же взгляд снова стал холодным и отстранённым. — Я всегда знала. И именно поэтому мне стало скучно. Я устала ждать, когда ты перестанешь бояться. — Обе знали, что это игра. И никто не собирался сдаваться. Энид очень рисковала, говоря эти слова, надеясь, что брюнетка поймет эту изощренную игру. "Умно" — Пронеслось в мыслях у Аддамс.       — Синклер! — Голос сорвался, в нем зазвучали нотки отчаянной мольбы. — Не общайся со мной так. — Энид хмыкнула, ее пальцы лениво провели по своей обнаженной груди, вокруг соска. Это движение было таким естественным, таким самодовольным, что Уэнсдей почувствовала, как по спине пробежал разряд зависти и желания.       — А как мне с тобой общаться? — Спросила Энид, притворно задумчиво. — Ты отказалась от игры. Я предложила тебе все, чего ты тайно желала, на серебряном блюдечке. А ты решила побороться. И проиграла. Теперь последствия. — Она замолчала, ее взгляд упал на массивный розовый фаллоимитатор. На губах появилась слабая, кривая улыбка. — Впрочем... Может быть, я передумаю. Может быть, я все-таки дам тебе то, чего ты хочешь. Но на моих условиях. — Уэнсдей замерла, сердце бешено заколотилось. Она ненавидела себя за эту надежду, за это нетерпение, которое затопило целиком мрачную душу.       — Каких условиях? — Спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Энид томно потянулась, выгибаясь на диване, и указала пальцем на пол перед собой. — Встань на колени. Подползи ко мне. И покажи, насколько ты этого хочешь. Соси его. Хорошо пососи. И тогда... Может быть, я подумаю о том, чтобы трахнуть тебя. — Аддамс отпрянула, словно ее ударили. Лицо исказилось от возмущения.       — Синклер, мать твою. Я не буду этого делать!       — Ах, нет? — Энид приподняла бровь. Ее рука скользнула вниз, к розовой силиконовой головке, и она медленно, с наслаждением, стала поглаживать ее, смотря прямо в глаза брюнетке. — Тогда ничего и не будет. Ты можешь идти в свою холодную, одинокую постель и ждать, пока твое желание само не съест тебя изнутри. А я... — Она зевнула, — Я пойду спать. Выбор за тобой. — Она продолжила ласкать себя, пальцы скользили по искусственной коже с отвратительной, медлительной уверенностью. Она слегка постанывала, притворяясь, что получает удовольствие, но глаза, холодные и насмешливые, были прикованы к Уэнсдей. Она дразнила, мучила, зная, что каждое движение, каждый притворный стон - это удар по последним бастионам гордости девушки. Брюнетка наблюдала, дыхание стало прерывистым. Она видела, как пальцы Энид сжимают основание игрушки, как она представляет, что это ее власть, ее контроль. И она сгорала от желания. Ей хотелось оттолкнуть эти руки и взять то, что принадлежало ей по праву. Но право это нужно было еще заслужить. Борьба длилась недолго. Унижение от того, что ее отвергли, оказалось сильнее унижения от подчинения. С тихим, сдавленным звуком, похожим на рыдание, Уэнсдей опустилась на колени. Ее бледные колени мягко уперлись в прохладный паркет. Она не подползала сразу, она сидела так, опустив голову, черные волосы занавеской скрывали лицо. Плечи дергались от прохлады и возбуждения. Энид не двигалась, не торопила ее. Она лишь продолжала свои медленные, провокационные поглаживания, наблюдая за тем, как рушится мир. И затем Уэнсдей поползла. Медленно, неловко, как раненое животное. Она подобралась к дивану и остановилась, лицо было на уровне того самого розового кошмара, который сводил ее с ума. Он казался ей огромным, пугающим и невероятно желанным.       — Ну же, — Мягко приказала Энид, голос снова приобрел властные нотки. Она взяла себя за основание и легонько похлопала головкой по щеке Уэнсдей. — Покажи мне, как ты умеешь просить. Открой свой ротик. И поглощай его. Я хочу видеть, как ты давишься им. Хочу слышать эти звуки. — Аддамс закрыла глаза и сделала последний шаг через свою гордость. Ее губы дрожали, когда она прикоснулась к прохладному силикону. Затем она открыла рот и приняла его. Энид тихо застонала, на этот раз по-настоящему. Вид был поистине сладостным - ее непокорная, ледяная Уэнсдей на коленях, с игрушкой во рту, щеки втянулись, пытаясь взять его глубже.       — Да... Вот так... — Прошептала Синклер, ее рука запуталась в черных волосах, управляя движениями. — Какая же ты хорошая девочка, когда тебя правильно ставят на место. Глубже. Еще глубже. — Брюнетка повиновалась, тело сотрясалось от рыданий и возбуждения, звуки, которые она издавала, были влажными, постыдными и невероятно эротичными. Она делала это с отчаянной старательностью, как будто от этого зависела ее жизнь. Через несколько минут Энид отстранилась, резко выдернув игрушку из ее рта. Уэнсдей ахнула, губы блестели от слюны, глаза были стеклянными и потерянными. — Довольно, — Сказала девушка, голос снова стал жестким. — Теперь вернись туда. К комоду. Прими свою позу. И на этот раз раздвинь ноги так широко, как только сможешь. Я хочу видеть все. Каждую твою каплю. И виляй своей попкой, умоляя меня тебя трахнуть. — Аддамс, опьяненная унижением и желанием, попыталась было что-то сказать, что-то колкое, какое-то свое последнее "нет".       — Но... — Начала она, пытаясь собрать остатки своего сарказма, — ...Разве тебе не наскучила эта дешевая мелодрама, Синклер? Я думала, ты выше этого. — Блондинка лишь рассмеялась - низко и властно. Она поднялась с дивана и подошла к Уэнсдей, ее "член" гордо торчал перед ней.       — О, нет, моя дорогая. Это не мелодрама. Это наконец-то правда. И это прекрасно. — Она резко шлепнула ее по заднице, заставив вскрикнуть. — А теперь делай, что сказано. Немедленно. — И Уэнсдей, сломленная окончательно, поплелась обратно к комоду. Она снова наклонилась, обнажая себя, и на этот раз сама раздвинула ноги так широко, что мышцы на внутренней поверхности бедер дрогнули от напряжения. Ее пальцы снова впились в полированную поверхность дерева.       — Виляй, — Скомандовала Энид, становясь позади нее. — И умоляй. — И Аддамс виляла. Бедра двигались в унизительном, откровенном танце, а ее голос, сдавленный и хриплый, умолял:       — Пожалуйста, Энид... Пожалуйста, трахни меня... Мне это нужно... Я твоя послушная девочка... — Девушка наблюдала за этим, одной рукой лаская свой искусственный член, а другой - щипая и дразня набухший, мокрый клитор Уэнсдей.       — Да? Чья ты шлюха? — Приставала она, вводя в нее два пальца и заставляя выть от наслаждения.       — Tuo! La tua puttana, Enid! — Закричала брюнетка, тело трепетало, уже находясь на грани.       — А теперь терпи, — Приказала Энид, прекращая все ласки и просто наблюдая. — И помни, — Голос приобрел властные нотки, — Не кончай, пока я не разрешу. — И с этими словами она одним медленным, но неумолимым движением вошла в нее, заполняя собой до самого предела. Уэнсдей издала сдавленный, хриплый крик, ее ногти впились в полированную поверхность комода. Тело вздрогнуло и напряглось, пытаясь приспособиться к неожиданной полноте, к этому грубому вторжению. Энид замерла на мгновение, давая ей привыкнуть, и собственный стон вырвался из груди, тихий и прерывистый. Она чувствовала каждую пульсацию, каждое микроскопическое движение мышц внутри Уэнсдей.       — Боже... Любовь моя, Уилла, — Прошептала она, собственное дыхание сбивалось, становилось горячим и неровным. Она слегка подвинула бедрами, протестировав плотность хватки, и глаза чуть не закатились от наслаждения. — Ты так тугая... Такая узкая... Вся сжимаешься вокруг меня, как будто не хочешь отпускать... Это восхитительно. — Она сделала первый неспешный толчок, глубокий и до самого конца. Уэнсдей ахнула, спина выгнулась дугой. — Как же приятно трахать Уэнсдей Аддамс, — Продолжила Синклер, ее голос стал низким, бархатным, полным темной услады, — Мою личную, непокорную готическую шлюху. Стоящую раком и принимающую меня так, будто ждала этого всю жизнь. Двигайся для меня. Сейчас же. Я приказываю тебе. Подставляйся под меня. Насаживайся глубже. — Уэнсдей, опьяненная болью и наслаждением, на секунду потеряла голову и послушно, с тихим стоном, подала бедра назад навстречу ее толчку. Но почти сразу же сознание вернулось, и с ним - яростный, привычный гнев. Ее голова резко повернулась через плечо, и черные глаза, налитые безумием и обидой, сверкнули в полумраке.       — Нет! — Ее голос сорвался на крик, хриплый и полный ненависти. Она попыталась отодвинуться, вырваться, но Энид крепко держала за бедра, не давая уйти. — Я не позволю... Не позволю тебе трогать меня так! Не позволю называть себя шлюхой! Вытащи это! Immediatamente! — Тело напряглось, пытаясь вытолкнуть игрушку, мышцы внутри судорожно сжались. Но это лишь усилило трение, заставив обеих девушек синхронно застонать - одну от ярости, другую - от нахлынувшего удовольствия. Энид не просто хихикнула в ответ. Она разразилась низким, глубоком, самодовольным смешком, который вибрировал в воздухе и отзывался эхом в теле Уэнсдей. Она не остановилась, не замедлилась. Наоборот, ее бедра двинулись вперед с новой силой, вгоняя фаллоимитатор еще глубже, заставляя Уэнсдей взвыть от противоречивых ощущений.       — Не позволишь? — Переспросила девушка, и в тоне сквозила сладостная, ядовитая насмешка. Она наклонилась вперед, прижавшись голой грудью к вспотевшей спине, губы почти коснулись уха Уэнсдей. — Милая, глупенькая девочка. Оглянись. Проснись. Я уже трахаю тебя. Уже несколько минут, как ты стоишь здесь, раком, и твоя мокрая, отчаянно сжимающаяся плоть принимает меня в себя. Ты уже моя шлюха. Моя личная, непослушная шлюха. Ты уже разрешила. Всем своим видом. Каждым своим стоном. Каждой каплей своей влаги на моих пальцах. Ты не "не позволишь". Ты уже это сделала. Ты уже ничто без моего члена внутри себя. И ты это обожаешь.       — Лжешь! — Взвыла Аддамс, но в голосе уже не было прежней силы, лишь отчаянная, слабая попытка отрицать очевидное. Собственная предательская плоть реагировала на каждое движение, на каждое слово, нагреваясь и сжимаясь вокруг игрушки.       — Я лгу? — Энид приподняла брови и медленно, с издевательской театральностью, вытащила фаллоимитатор почти до самого кончика, заставляя Уэнсдей скулить от пустоты. — Хочешь, я остановлюсь? Хочешь, я оставлю тебя вот так? На грани, пустующую, дрожащую и незаконченную? Скажи "стоп". Скажи, что хочешь, чтобы я остановилась. — Она замерла, держа ее на самом краю. Уэнсдей молчала. Дыхание было прерывистым, тело - напряженной струной. Она не могла вымолвить ни слова. Не могла попросить остановиться, но и не могла попросить продолжить. Гордость душила.       — Молчишь? — Энид улыбнулась. Рука скользнула вперед между ног, и большой палец нашел разбухший, истекающий соком клитор. Она не стала ласкать его, а лишь надавила - жестко, почти по-хулигански, кончиком ногтя. Аддамс вздрогнула всем телом, и из ее горла вырвался обрывок стона, смешанный с предсмертным хрипом. Ноги затряслись, но она удержалась, впившись пальцами в дерево еще сильнее. — Молчишь? — Повторила блондинка, сладким голосом, будто яд. — Значит, согласна. Значит, хочешь продолжения. Хочешь, чтобы я довела тебя до конца. — Затем ее взгляд снова стал жестким. Власть была пьянящей, и она еще не напилась ею досыта. — Встань, — Скомандовала она, шлепая по бедру, не сильно, но требовательно. — Мы еще не закончили. На колени. И обопрись руками об пол. — Уэнсдей, едва придя в себя, с трудом подчинилась. Ее тело не слушалось, мышцы дрожали от перенапряжения. Она встала на колени и опустилась на ладони, приняв позу собачки. Энид отошла на пару шагов. — А теперь подползи ко мне. И оближи его. Очисть его от себя. Я хочу видеть, как ты вылизываешь каждую каплю своего унижения. — Аддамс, краснея до корней волос, поползла по полу. Ее губы сжались в тонкую белую полоску. Она наклонилась к покрытому слюной и соками фаллоимитатору и провела по нему языком. Вкус был соленым, горьким и бесконечно постыдным. — Хорошо, — Процедила девушка, наблюдая за этим с холодным любопытством. — Теперь встань. — Она помогла ей подняться, ее руки были грубыми, но точными. Она развернула и толкнула ее вперед, в сторону кухни, которая была видна из гостиной. — Иди. Встань раком посреди кухни. Упрись руками в столешницу. Я хочу видеть твой позор под светом этих светодиодных ламп. Хочу, чтобы твое отражение было в каждом темном окошке окна. — Брюнетка, шатаясь, побрела на кухню. Холодный кафель больно отдался в ее коленях. Она уперлась ладонями в холодный искусственный камень столешницы, чувствуя, как ее обнаженная, покрасневшая от ударов и возбуждения задница выставлена на всеобщее обозрение. Энид медленно шла за ней, ее шаги отдавались гулким эхом в тишине квартиры. — Шире, — Бросила она, останавливаясь позади. — Раздвинь ноги так, чтобы я видела все. Каждую складочку, каждую дрожь. И виляй. Виляй, как сучка на привязи, которая ждет, когда ее повяжут. — Уэнсдей, стиснув зубы, послушно раздвинула ноги еще шире и задвигала бедрами. Унизительные, мелкие движения заставляли ее сжиматься внутри от стыда и возбуждения. — Умоляй, — Потребовала Энид, не двигаясь с места.       — Пожалуйста... — Прошептала Аддамс.       — Громче! И полнее! Я хочу слышать, как ты жаждешь этого!       — Пожалуйста, Энид... Fottimi... Ne ho bisogno... — Ее голос сорвался на визг, когда Синклер резко вошла в нее сзади, без всяких прелюдий.       — Кому это нужно? — Настаивала блондинка, начиная двигаться с жестокой, размеренной силой. Ударь бедрами.       — Мне! Мне нужно! — Закричала брюнетка, ее голос звенел от боли и наслаждения.       — Кто я? Назови мое имя!       — Энид! Энид Синклер!       — А ты кто?       — Io... Sono la tua puttana! La tua stronza!       — Правильно, — С удовлетворением прошипела голубоглазая, ее пальцы впились в бедра, оставляя красные следы. — А теперь кончай. Снова. Кончай от того, что тебя трахают на кухне, как последнюю дешевку. — Оргазм накатил снова, волной боли и позора, и Уэнсдей закричала, ее ноги подкосились, и она повисла на столешнице. Но Энид не остановилась. Она вытащила член, оставив ее пустой и дрожащей, и потянула за волосы, заставляя подняться. — На кровать. Бегом. — Они переместились в спальню. Энид отшвырнула ее на огромную кровать с черным шелковым бельем. Уэнсдей отскочила от упругого матраса и упала на спину, ее растрепанные черные волосы раскинулись на подушке как воронье крыло. Синклер нависла над ней, вставив между ее ног колено и прижимая к постели. — Трогай себя, — Приказала она, ее глаза горели мрачным огнем. — Покажи мне, как ты это делаешь, когда одна. Покажи мне, как ты мастурбируешь, думая обо мне. Быстро! — Дрожащая бледная рука поползла вниз. Ее пальцы коснулись вздувшегося, болезненно чувствительного клитора, и она вздрогнула. Она начала водить пальцами - робко, неумело. — Не так! — Резко оборвала ее блондинка. — Грязно! Как последняя шлюха! Испачкай себя! Засунь два пальца внутрь себя и вымажь все лицо в своих соках! Давай! — Рыдая, Уэнсдей подчинилась. Ее пальцы вошли внутрь, она почувствовала, как ее внутренности судорожно сжались, и затем она, скуля, провела мокрыми пальцами по своим щекам, по губам, испачкав себя своими же выделениями. Запах ее возбуждения заполнил пространство вокруг. — Прекрасно, — Прошептала Энид, ее дыхание перехватило. — Теперь сосешь. Соси его, как сосала бы мой настоящий член. Хочу видеть слюни. Хочу слышать, как ты давишься. — Она приставила игрушку к ее губам. Блондинка улыбнулась, губы растянулись в хищном, довольном оскале. Власть была пьянящей, абсолютной. Она чувствовала, как каждое ее слово прожигает последние остатки защиты, как ее собственная плоть предательски отзывается на каждое унижение. — Так, моя готическая шлюшка, — Начала она, голос низкий, бархатный, полный темной услады. — Раз уж ты так любишь быть центром внимания, давай-ка развлечемся. Я хочу слышать, как ты просишь. Но не просто просишь. Я хочу, чтобы ты умоляла. Умоляла меня трахнуть тебя так, как тебе и не снилось. Скажи: "Энид, пожалуйста, я всего лишь шлюха для твоего члена". — Аддамс сжала зубы, ее тело напряглось. Она пыталась сопротивляться, но Энид уже вошла в нее снова, медленно и глубоко, заставляя ее выдохнуть стон. — Говори, — Приказала Энид, ускоряя темп. — И виляй своей попкой, пока говоришь. Я хочу видеть, как твои ягодицы дрожат от унижения.       — Энид... Пожалуйста... — Выдавила Уэнсдей, голос срывался на хрип. — Я... Всего лишь шлюха для твоего члена...       — Громче! — Резко скомандовала Энид, шлепая ее по бедру. — И не забывай двигаться! — Уэнсдей, сгорая от стыда, застонала и начала ритмично двигать бедрами, подставляясь под каждый толчок. — Да-да, вот так, моя грязная девочка, — Шептала Энид на ухо, ее дыхание горячим веером обжигало кожу. — А теперь представь, что ты собачка на цепи. Виляй, когда я трахаю тебя. Виляй и скули, умоляя еще. — Уэнсдей повиновалась, ее бедра двигались в такт, а из горла вырывались придушенные, униженные звуки. — А теперь прыгай на мне, — Внезапно приказала Энид, останавливаясь и выходя из нее. — Да-да, встань и прыгай на моем члене. Я хочу видеть, как ты сама себя насаживаешь, как отчаянная шлюха. — Уэнсдей, дрожа, медленно повернулась, ее глаза были полны слез и ярости, но тело уже полностью принадлежало Энид. Она неуверенно встала над ней, нависая над розовым фаллоимитатором. — Ну же, — подгоняла ее Энид, насмешливо похлопывая себя по бедру. — Прыгай. Покажи, насколько ты его хочешь. И Уэнсдей прыгнула. Нет, не прыгнула — Рухнула на него, с криком боли и наслаждения, ее тело приняло его с жадностью, о которой она сама не подозревала. — Дааа... Вот так... — Стонала Энид, наблюдая, как ее девушка беспомощно двигается на ней, ее грудь покачивалась, а на лице застыла гримаса экстаза. — А теперь трогай себя. Лапай свою грудь, сжимай ее, покажи мне, какая ты развратная. — Дрожащие руки Уэнсдей поднялись к груди, ее пальцы впились в собственную плоть, сжимая и щипая соски. Она закатывала глаза, ее рот был приоткрыт в беззвучном стоне. — Остановись, — Резко скомандовала Энид. — Не двигайся. Не кончай. — Аддамс замерла на месте, ее тело напряглось до предела, дрожа от невыносимого возбуждения. Слезы катились по ее щекам. — Ты думаешь, это все? — Прошептала Энид, ее глаза горели азартом. — О, нет, моя дорогая. Это только начало. — Она резко поднялась, заставив Уэнсдей чуть не упасть, и схватила ее за волосы, потянув к себе. — На кухню. Быстро. И встань раком у стола. Я хочу трахнуть тебя там, где ты обычно такая холодная и неприступная. — Она потащила ее за волосы, не обращая внимания на стоны и попытки сопротивления. На кухне, у массивного деревянного стола, она снова поставила ее в позу, грубо раздвинув ноги. — Ну же, виляй, — Приказала она, входя в нее снова. — Умоляй меня трахнуть тебя глубже.       — Пожалуйста... Энид... Глубже... — Рыдала Уэнсдей, ее тело уже не принадлежало ей, оно было инструментом в руках Энид.       — А теперь сосешь, — Сказала Синклер, выходя из нее и поднося к ее лицу фаллоимитатор, весь блестящий от ее же соков. — Соси его, как будто от этого зависит твоя жизнь. И смотри на меня. — Уэнсдей, униженная до предела, открыла рот и приняла его, язык скользил по искусственной коже, а глаза, полные слез, были прикованы к лицу Энид. — Ммм, какая ты хорошая шлюха, — Шептала Энид, запуская пальцы в ее волосы и направляя движения. — А теперь скажи: "Энид, трахай меня, как последнюю шлюху".       — Enide... Fottimi... Come l'ultima puttana... — Повторяла Уэнсдей, ее голос прерывался от рыданий и наслаждения.       — Громче! — Требовала Энид, ускоряя движения. — Я хочу, чтобы соседи услышали, как Уэнсдей Аддамс умоляет ее трахнуть!       — SCOPAMI VELOCEMENTE! — Закричала Уэнсдей, ее тело затряслось в оргазме, но Энид резко остановилась, выдернув игрушку из ее рта.       — Я не разрешала кончать, — Холодно сказала она. — Ты думаешь, это просто так? Нет. Ты будешь умолять еще. — Она кинула ее на огромную кровать с черным шелковым постельным бельем. Уэнсдей отскочила от удара, ее тело дрожало от перевозбуждения. — Садись на него, — Приказала Энид, ложась рядом и указывая на фаллоимитатор. — Сама. И двигайся так, как будто пытаешься его проглотить. — Уэнсдей, повинуясь, села на него, ее движения были отчаянными, животными. Она двигала бедрами, ее голова была запрокинута, а из горла вырывались хриплые, непрерывные стоны. — А теперь скажи: "Энид Синклер, трахни мою девственность" — Приказала Энид, ее глаза сверкали от возбуждения. Уэнсдей замолчала на секунду, ее гордость попыталась восстать, но тело уже было сломлено.       — Энид Синклер... Трахни мою девственность... — Прошептала она, и это прозвучало как приговор.       — И теперь кричи: "Трахай мою задницу!" — Продолжала блондинка, ее пальцы впились в бедра Уэнсдей, помогая ей двигаться.       — FOTTIMI IL CULO! — Закричала Уэнсдей, и ее крик был полон отчаяния и наслаждения. Энид заставила ее перевернуться, снова встав раком, и вошла с новой силой, ее движения стали жестче, быстрее.       — Прикрываешься своим с ума сводящим итальянским. Ох, как я мечтала услышать это, — Шептала она на ухо Уэнсдей, ее губы касались горячей кожи. — Моя персональная сучка для утех. Моя личная итальянка. Ты будешь делать все, что я скажу. Ты будеть сосать, когда я прикажу. Ты будешь вилять, когда я захочу. Ты будешь кричать мое имя, когда я буду трахать тебя до потери сознания. — И Уэнсдей кричала. Кричала ее имя, кричала непристойности, которые заставляла говорить Энид, ее тело полностью принадлежало ей, каждая клеточка трепетала от унижения и экстаза. — Кончай, — Наконец разрешила блондинка, и девушка взорвалась в оргазме, ее тело билось в конвульсиях, крик застрял в горле, а сознание уплыло в темноту. Энид наблюдала за ней, дыша тяжело, ее собственная грудь вздымалась от возбуждения. Она медленно вышла из нее и легла рядом, обнимая ее дрожащее тело. — Вот видишь, — Прошептала она, целуя ее в макушку. — Ты не такая уж и несокрушимая. И это прекрасно.

***

Тишина в спальне была густой и тягучей, как застывшая кровь. Воздух, еще недавно звонкий от криков и стонов, теперь казался выжженным, пустым. Энид лежала на спине, тяжело дыша, ощущая каждое биение собственного сердца, отдававшееся глухим гулом в ушах. Пьянящая власть, которая только что наполняла ее до краев, превращалась в тяжелый, липкий осадок на дне души. Она повернула голову, чтобы взглянуть на Уэнсдей. Та лежала неподвижно, отвернувшись к стене. Ее обнаженная спина, бледная и хрупкая, как фарфоровая ваза, вздымалась в прерывистом, неровном ритме. Черные волосы, слипшиеся от пота и слез, раскинулись по черной шелковой наволочке, сливаясь с ней в единое темное пятно. Энид протянула руку, чтобы коснуться ее плеча.       — Не трогай меня. — Голос Уэнсдей был тихим, хриплым, но абсолютно четким. Он резал тишину, как лезвие. Рука Энид замерла в воздухе.       — Уилла, пожалуйста... — Девушка приподнялась на локте, ее сердце начало биться с тревожной, лихорадочной частотой. Она увидела то, чего раньше в полумраке не замечала: на безупречно бледной коже спины и бедер проступали красные, уже начинающие синеть отпечатки ее пальцев. Следы от шлепков, от грубых хватаний. Карта ее владычества, начертанная синяками.       — Vai via, — Произнесла Аддамс, не оборачиваясь. — Иди спать. В гостевую. Non voglio vederti.       — Но... — Энид почувствовала, как в горле встает ком. — Я не могу тебя так оставить. Ты ранена...       — Ранена? — Уэнсдей медленно, с видимым усилием, перевернулась на спину. Она не прикрывалась, но в этом обнажении не было ни капли вызова или соблазна. Была только обнаженная рана. Ее глаза, обычно такие темные и выразительные, были пустыми, остекленевшими. Она смотрела не на Энид, а куда-то сквозь нее, в потолок. — Ты думаешь, это раны? Это трофеи, Синклер. Твои трофеи. Как и все те, что были до меня. — Голос ее был лишен всякой интонации, плоский и мертвый. — Я была невинна. Девственна. Как я тебе и говорила. И я отдала это тебе. Доверила. А ты... Ты взяла это, как берешь пакет из супермаркета. Грубо. Без церемоний. Ты сломала дверь, вместо того чтобы попросить ключ. И когда я просила тебя остановиться... — Ее губы дрогнули. — Ты не слушала. Ты только спрашивала, хочу ли я, чтобы ты... Чтобы ты вошла в мою задницу. И я говорила "нет". А ты все равно подвела эту твою розовую мерзость ко входу. И это было последней каплей. Последним унижением. После этого... Все внутри просто оборвалось. — Каждое слово падало, как камень, прямо в душу блондинки. Она смотрела на синяки, на следы слез на щеках, на сломанную, уязвимую позу. И вдруг вся картина предстала перед ней не как триумф, а как акт жестокого, одностороннего насилия. Она не спрашивала. Она брала. Она не лелеяла - она ломала и потребляла.       — О, Боже... — Выдохнула блондинка, и ее собственные глаза наполнились горячими, предательскими слезами. — Уилла... Я... Я не думала... Я просто... Я так хотела тебя, так боялась твоей холодности... Я не хотела тебя обидеть...       — Но сделала, — Констатировала брюнетка все тем же плоским тоном. Она медленно приподнялась, села, скрестив руки на груди в жалкой попытке прикрыться, и тут же сморщилась от резкой боли внизу живота. — Ты сделала больно. Физически. И... Здесь. — Она едва заметно ткнула пальцем в область сердца. — А теперь уйди. Пожалуйста. Я не могу... Я не могу на тебя смотреть сейчас. — Этот жест, такой детский и беззащитный, добил Синклер окончательно. Первая тихая слеза скатилась по ее щеке. Потом вторая. Потом они хлынули потоком, беззвучными, тяжелыми рыданиями, которые сотрясали все ее тело. Она сжалась в комок, закрыв лицо руками.       — Прости... — Выдавила она сквозь рыдания. — Прости меня, пожалуйста... Я урод... Я монстр... Я больше никогда... Никогда не трону тебя без спроса. Никогда. Клянусь.       — Твои клятвы сейчас ничего не стоят, — Тихо сказала Аддамс, и в ее голосе впервые прозвучала усталая горечь. — Уйди, Энид. Дай мне... Дай мне просто полежать одной. Пожалуйста. — Блондинка, рыдая, кивнула. Она не имела права ослушаться. Не теперь. Она поднялась с кровати, ее ноги подкашивались. Накинула на себя первый попавшийся халат и, пошатываясь, вышла из спальни, прикрыв за собой дверь. Она опустилась на пол в коридоре, прислонившись спиной к холодной стене, и дала волю слезам. Она чувствовала себя насильником. Грубым, жестоким животным, которое надругалось над самым чистым, что было в ее жизни. В спальне Уэнсдей лежала, уставившись в потолок. Слезы текли из уголков ее глаз прямо на подушку, тихие и бесконечные. Боль была везде - жгучая пульсация внутри, ноющая ломота в мышцах, острые уколы в местах, где остались синяки. Но хуже всего была боль в груди - чувство предательства, унижения и страшной, всепоглощающей утраты. Утраты невинности, утраты доверия, утраты иллюзии, что с Энид она в безопасности. Она вспоминала тот момент, уже ближе к концу, когда все смешалось в кашу из боли и унижения. Энид, ее Энид, с лицом, искаженным незнакомой, хищной страстью, держала ее за волосы, прижимая лицом к простыне.       — Хочешь, чтобы я трахнула тебя в задницу? — Сипела она прямо в ухо, ее голос был хриплым от возбуждения. — Скажи. Скажи "да, Энид, трахни меня в задницу, как последнюю шлюху". Уэнсдей, измученная, разбитая, едва способная мыслить, мотала головой, хрипя сквозь слезы: "Нет... Нет, пожалуйста, нет..."       — "Нет"? — Энид засмеялась, и этот смех звучал ледяно и жестоко. — Но ты же моя шлюха. Шлюхи делают все, что им прикажут. — И она, не слушая больше никаких протестов, грубо раздвинула ее ягодицы и подвела холодный, скользкий кончик розового фаллоимитатора к самому входу. Уэнсдей закричала - коротко, отчаянно, не от боли, которая еще не началась, а от последнего, абсолютного падения, от чувства, что сейчас будет уничтожено все, даже эта интимная, неприкосновенная граница. Она напряглась, ожидая проникновения, ожидая новой волны боли и позора... Но его не последовало. Энид замерла. Дыхание ее стало прерывистым. Она смотрела на бледную, трепещущую кожу, на свое отражение в широких, полных животного ужаса глазах Уэнсдей. И что-то внутри нее дрогнуло. Что-то сломалось в этой пьянящей мании власти. Она резко отдернула игрушку и швырнула ее через всю комнату. Потом просто рухнула рядом, тяжело дыша, как будто только что пробежала марафон. На этом все и закончилось, не примирением, а этой внезапной, звенящей тишиной и ощущением ледяной пустоты. Синклер не ушла в гостевую. Она просидела в коридоре, может, час, может, больше, пока рыдания не сменились глухой, тошнотворной пустотой. Потом она встала и, движимая слепым инстинктом, пошла в ванную. Включила свет и вздрогнула от своего отражения. Растрепанные волосы, размазанная тушь, заплаканное лицо. На ее шее и груди тоже были следы - легкие покраснения от поцелуев, пара царапин. Но это были следы страсти, а не господства. Ничего по сравнению с теми картинами, что она оставила на теле Уэнсдей. Она с силой открыла аптечку, руки дрожали. Аспирин. Влажные салфетки. Крем с пантенолом. Мягкое полотенце. Она набрала всего, что могло хоть как-то помочь, в охапку, налила в стакан холодной воды и, не решаясь постучать, тихо приоткрыла дверь в спальню. Уэнсдей лежала в той же позе, уставившись в потолок. Слезы текли из уголков ее глаз прямо на подушку. Энид опустилась на колени рядом с кроватью, поставила стакан и лекарства на тумбочку. Она не смела прикасаться, не смела даже говорить.       — Уилла... — Прошептала она наконец, и ее голос звучал крошечно, разбито. — Я... Я принесла воды. И... Кое-что от боли. Я поставлю тут. И... Уйду. Если... Если ты захочешь. — Она сделала движение, чтобы встать. Свет из приоткрытой двери ванной упал на Уэнсдей. Она медленно повернула голову. Ее лицо было бледным, как полотно, глаза - огромными, темными впадинами в нем. В них не было слез, только ледяная, бездонная пустота.       — Ты опять не слышишь, — Произнесла она. Голос был тихим, но он резал воздух, как стекло. — Я сказала: не хочу тебя видеть. Это значит - не входить. Не стоять на коленях. Не приносить воды. Не быть здесь.       — Но ты же... Тебе плохо... — Попыталась возразить Энид, ее голос дрожал.       — Mi sento male, — Согласилась Уэнсдей, не меняя интонации. — E la ragione di ciò sei tu. Sei qui. La tua presenza. Il tuo respiro. I tuoi tentativi di fare ammenda, quando non capisci nemmeno cosa hai fatto esattamente. Non capisci la differenza tra "ti voglio" e "ti ho". Tra "passione" e "violenza". Non senti la parola "no". Senti solo quello che vuoi sentire. E ora non senti "vai via", ma "pietà di me". Non voglio che una persona che non ascolta le richieste e non capisce cosa sta facendo si senta dispiaciuta per me. — Каждое слово било точно в цель. Энид почувствовала, как ее щеки горят от стыда.       — Per favore perdonami. Я понимаю... Я пытаюсь понять... — Начала она, но Уэнсдей перебила ее. Не криком. Еще более тихим, но оттого еще более страшным голосом.       — Нет. Не понимаешь. Если бы понимала, ты бы уже ушла. Ушла бы, когда я в первый раз попросила. Уважение начинается с этого. С умения уйти, когда тебя просят уйти. А ты не умеешь. Ты все еще здесь, пытаешься контролировать ситуацию. Как тогда. Как в постели. Ты все та же. — Это было последней каплей. Что-то в Энид надломилось. Не вина, а отчаяние. Отчаяние, которое всегда искало выход в действии, в движении, в попытке все исправить здесь и сейчас.       — Я не та же! — Вырвалось у нее, и голос сорвался, стал громче. Она вскочила с колен. — Я хочу помочь! Я хочу все исправить! Дай мне шанс! Дай мне хоть что-то сделать!       — Vaffanculo! — Это был уже крик. Резкий, пронзительный, полный такой чистой, неразбавленной боли и ярости, что блондинка отшатнулась, как от удара. Уэнсдей приподнялась на локтях, ее тело напряглось, словно готовая к бою раненая пантера. Слезы, наконец, хлынули из ее глаз ручьями, но это были слезы не слабости, а бессильной ярости. — УЙДИ ОТСЮДА. СЕЙЧАС ЖЕ. Я НЕ ХОЧУ ТЕБЯ ВИДЕТЬ. НЕ ХОЧУ СЛЫШАТЬ! УБЕРИ СВОЮ ВОДУ И СВОИ ТАБЛЕТКИ. МНЕ НУЖНО ОДНО - ЧТОБЫ ТЕБЯ ЗДЕСЬ НЕ БЫЛО! — Девушка стояла, парализованная. Она видела, как трясется ее любовь, как пальцы впиваются в простыню, как с каждым криком по лицу текут новые слезы. Это был не просто гнев. Это был животный ужас. Ужас перед ней, Энид. Перед тем, кого она любила и кому доверяла. И этот ужас, наконец, дошел до нее. Не как обида, а как холодный, отрезвляющий душ. Она молча кивнула. Подняла стакан и таблетки с тумбочки. Развернулась и вышла из комнаты, на этот раз плотно закрыв за собой дверь. В коридоре она снова опустилась на пол. Но теперь она не плакала. Она просто сидела, прижавшись лбом к холодной двери, слушая, как за ней слышатся сдавленные, беззвучные рыдания Уэнсдей. Она не пыталась их утешить. Не пыталась что-то сказать. Она просто сидела и слушала. Слушала боль, которую причинила. И наконец-то слышала не свои оправдания, а ее крик. Ее "нет". Это было начало. Горькое, уродливое, мучительное. Но начало понимания. Понимания того, что иногда единственный способ помочь - это уйти. И что прощение, если оно вообще когда-нибудь наступит, должно начинаться не с объятий, а с этого тихого, одинокого сидения у закрытой двери. С уважения к границе, которую она сама же и разрушила. Луна за окном медленно катилась к горизонту, уступая место сероватому, предрассветному сумраку. В коридоре было тихо, только прерывистое, неглубокое дыхание доносилось из-за закрытой двери спальни. Энид не спала. Она сидела, прислонившись спиной к стене напротив комнаты Уэнсдей, и слушала. Сначала это были сдавленные рыдания, потом - долгие, тягучие всхлипы, и наконец - тишина, нарушаемая лишь редкими, неровными вздохами. Прошло несколько часов. Тишина за дверью стала глубже, дыхание - ровнее, но все еще с заметным усилием, будто даже во сне тело не могло забыть о боли. Блондинка осторожно поднялась. Все ее существо кричало о необходимости действовать, что-то исправить, хоть как-то облегчить эту ношу вины. Мысль о том, что Уэнсдей проснется одна, в холодной, разгромленной постели, со свежими синяками и без капли заботы, была невыносима. Она медленно, беззвучно нажала на ручку. Дверь, к ее удивлению, не была заперта. Возможно, Уэнсдей просто не нашла в себе сил встать и повернуть ключ. Спальня была погружена в синеватый полумрак. Воздух пах слезами, сексом и болью. Уэнсдей спала, свернувшись калачиком на самом краю огромной кровати, как будто старалась занять как можно меньше места. Одеяло было сброшено на пол, простыня мятая. Она лежала в одной из черных шелковых ночных рубашек, которая теперь казалась на ней чужой и слишком большой. Рубашка задралась, обнажая бедра и часть спины. Энид замерла на пороге, сердце сжалось в ледяной комок. При дневном свете следы были бы еще ужаснее, но даже в этом тусклом свете они читались четко: темно-багровые отпечатки пальцев на бедрах и талии, красные полосы на внутренней стороне бедер, несколько мелких, но глубоких царапин на спине от ее ногтей. Это была не эротическая карта, а клиническая картина насилия. Ее насилия. Она тихо подошла к кровати и опустилась на колени, на ковер. Из кармана своего халата она достала все, что принесла раньше: влажные салфетки, тюбик заживляющего крема с пантенолом, упаковку пластырей с нейтральным рисунком, небольшую бутылочку мицеллярной воды. Она действовала с предельной осторожностью, боясь разбудить, но еще больше боясь причинить новую боль. Сначала она смочила мягкую тканевую салфетку мицеллярной водой. Движения ее рук были такими легкими, как будто она касалась крыла бабочки. Она начала с лица, осторожно промокнула запекшиеся следы слез на щеках, размазавшуюся подводку у глаз. Уэнсдей во сне сморщилась, губы ее дрогнули, но она не проснулась. Энид задержала дыхание, ждала, пока та снова погрузится в сон. Потом она перешла к телу. Каждое прикосновение салфетки к синяку заставляло ее внутренне содрогаться. Она мысленно проклинала себя, каждую свою грубую хватку, каждый шлепок, который тогда казался проявлением страсти. Теперь она видела только жестокость. Особенно тщательно обрабатывая самые нежные места, внутреннюю поверхность бедер, где кожа была красной и воспаленной. Уэнсдей снова зашевелилась, тихо простонала сквозь сон и перевернулась на спину. Рубашка сползла еще больше, открывая синяк на ключице. Энид почувствовала, как по ее щекам текут собственные беззвучные слезы. Она вытерла их тыльной стороной ладони и продолжила. После очищения настала очередь крема. Она выдавила немного на кончики пальцев и согрела его своим дыханием. Первое прикосновение прохладного крема к горячей коже спины заставило Уэнсдей вздрогнуть всем телом. Энид замерла, но та лишь глубже ушла в подушку, ее дыхание снова стало ровным. Тогда блондинка начала втирать крем, бесконечно нежными, круговыми движениями. Она массировала каждый синяк, как будто могла таким образом стереть его, впитать боль обратно в свои пальцы. Она шептала, так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком: "Прости... Прости, прости, прости...". На это ушел почти целый тюбик. Когда крем впитался, оставив кожу более увлажненной, но не менее страшной на вид, Энид взяла пластыри. Несколько мелких ссадин на плече и одну на бедре - она заклеила, стараясь сделать это максимально аккуратно, чтобы края не отклеивались. Потом она просто сидела на полу, подперев голову руками на краю кровати, и смотрела на спящую Уэнсдей. Ее черные ресницы лежали веером на бледных щеках, губы были слегка приоткрыты. Во сне она выглядела невероятно молодой и беззащитной. Энид вспомнила ее слова: "Я была невинна". И ее сердце разрывалось на части. Ночь тянулась мучительно долго. Уэнсдей спала беспокойно. Она ворочалась, вздрагивала, иногда всхлипывала или бормотала что-то невнятное. Каждый раз, когда это происходило, Энид, не касаясь ее, наклонялась ближе и начинала тихо шептать, гладя взглядом ее спутанные волосы:       — Тссс, все хорошо... Ты в безопасности... Я здесь... Я никуда не денусь... Прости меня... Спи, моя девочка... Спи... — Один раз Уэнсдей резко дернулась, как от толчка, и чуть не упала с кровати. Энид инстинктивно подхватила ее, мягко, но уверенно вернув в центр матраса. Та на мгновение приоткрыла глаза - стеклянные, ничего не видящие, полные немого ужаса. — Это я, — Прошептала девушка, замирая. — Это Энид. Ты в безопасности. — Уэнсдей посмотрела на нее, и во взгляде не было узнавания, только первобытный страх. Потом веки снова сомкнулись, и она, сдавленно вздохнув, погрузилась обратно в забытье. Под утро, когда за окном посветлело и птицы начали свою первую перекличку, Энид поняла, что должна уйти. Если Уэнсдей проснется и увидит ее здесь, это может быть новым нарушением границ, новым предательством. Она встала, ее колени и спина ныли от неудобной позы. Она поправила одеяло на брюнетке, натянув его до самого подбородка, чтобы скрыть следы на теле. Потом собрала все свои принадлежности, еще раз посмотрела на спящее лицо, искаженное даже во сне отголосками боли, и бесшумно выскользнула из комнаты, закрыв дверь. Уэнсдей проснулась от того, что все тело горело одним сплошным, разлитым нытьем. Каждое движение отзывалось резкой болью в мышцах, жжением в самых интимных местах, пульсацией в синяках. Она открыла глаза и несколько минут просто лежала, уставившись в знакомый узор на своем черном балдахине. Память вернулась к ней сразу, целиком, безжалостным катком. Ночь. Энид. Боль. Унижение. Слезы. Крик. Одиночество. Потом она заметила странные детали. Было чисто. С нее была стянута липкая, пропахшая потом и болью рубашка, и надета свежая, ее собственная, черная шелковая пижама. Лицо... Лицо было чистым. Она осторожно подняла руку и коснулась щеки. Ни слез, ни размазанной косметики. Она медленно приподнялась, а одеяло сползло. На ее теле синяки никуда не делись, они были такими же ужасными, багрово-синими, но кожа была прохладной, увлажненной, от нее исходил слабый, медицинский запах крема. На спине и бедре она нащупала пластыри. Энид. Она была здесь. Пока она спала. Прикасалась к ней. Ухаживала. Первой реакцией была ярость. Голая, бессильная ярость. Как она смела? После всего? Входить без спроса, трогать ее, пока она была беспомощна? Это было новое вторжение, пусть и замаскированное под заботу. Но потом, сквозь гнев, пробилось другое чувство - крошечное, слабое, но упорное. Это были не грубые, властные прикосновения прошлой ночи. Это было бережно. Нежно. Как будто она боялась разбить ее еще сильнее. И этот крем, он действительно немного смягчал жжение. Уэнсдей отбросила эти мысли. Они были опасны. Они могли заставить ее простить, а она не была готова. Не сейчас. Возможно, никогда. Она с трудом поднялась с кровати. Каждый шаг отдавался болью. В ванной, глядя на свое отражение в зеркале, она увидела не только синяки, но и следы пластырей, и эту неестественную чистоту лица. Она быстро умылась ледяной водой, пытаясь смыть с себя это ощущение чужой заботы. Потом открыла шкаф. Выбор одежды был продиктован одной целью: скрыть. Все. Она достала самую старую, самую просторную черную водолазку с высоким горлом и длинными рукавами. Потом - широкие, мягкие брюки из плотного черного хлопка, которые не должны были давить на бедра. Никакого нижнего белья - даже мысль о прикосновении ткани к тем местам вызывала отвращение. Она натянула одежду на себя, и это было похоже на облачение в доспехи. Ткань скрывала каждый сантиметр поврежденной кожи, каждый синяк, каждое напоминание. Она чувствовала себя упакованной, запечатанной, отделенной от мира этим черным коконом. Выходя из спальни, она увидела, что в коридоре пусто. Никакой Энид, сидящей у двери. На мгновение ее сердце сжалось от странного, предательского облегчения, смешанного с новой волной одиночества. На кухне царила тишина. Она механически поставила кофеварку, насыпала молотых зерен - крепких, темных, без сахара. Пока кофе готовился, она стояла у окна, глядя на серый двор, обхватив себя руками, хотя в доме было тепло. Боль была постоянным, глухим фоном ее существования. Запах кофе разлился по кухне. Она налила себе большую черную чашку, обхватила ее ладонями, чувствуя, как тепло проникает сквозь фарфор в онемевшие пальцы. Она сделала первый глоток. Горечь была приятной, знакомой, реальной. Брюнетка опиралась локтями о столешницу, закрыв глаза, просто пытаясь быть. Существовать в этом теле, с этой болью, с этими воспоминаниями. Она не услышала шагов. Просто в какой-то момент почувствовала присутствие. Она открыла глаза и увидела Энид, стоящую в дверном проеме. Девушка выглядела ужасно. Ее обычно безупречные белые волосы были тусклыми и растрепанными, глаза опухшими и красными от слез, на лице - следы бессонной ночи. Она была в простых серых спортивных штанах и растянутой футболке, босиком. Она смотрела на Уэнсдей с такой мукой, надеждой и страхом, что это было почти невыносимо видеть. Аддамс отвела взгляд. Она сделала еще один глоток кофе, глядя в свою черную, как смоль, чашку. Она не сказала ни слова. Не кивнула. Не признала ее присутствия. Она просто позволила ей быть там, в дверях, как призраку, как напоминанию. Энид, казалось, сжалась от этого молчаливого отвержения. Она сделала неуверенный шаг вперед.       — Уилла... — Ее голос был хриплым, сорванным. — Как ты... Как ты себя чувствуешь? — Уэнсдей не ответила. Она поставила чашку на стол с тихим, но отчетливым стуком. Прошла еще минута тягостного молчания. Потом заговорила, не глядя на нее, обращаясь скорее к окну, к своему кофе, куда угодно, только не к ней.       — Собери свои вещи. У нас есть четыре часа. — Синклер моргнула, не понимая.       — Что? Куда?       — В особняк Аддамсов. — Голос Уэнсдей был ровным, безжизненным, как диктор, объявляющий погоду. — Мои родители ждут. Они пригласили нас на воскресный обед. Ты согласилась. — Энид вспомнила. Да, было такое. Мистический ужин с Мортишей и Гомесом. Она тогда так волновалась, так хотела им понравиться. Это казалось сейчас чем-то из другой жизни, из другого измерения.       — Но... Уилла, ты же... Мы не можем... — Энид запнулась, жестом показав на нее, на всю эту ситуацию. — Посмотри на себя! Посмотри на нас! Мы не можем ехать, как ни в чем не бывало!       — Мы и не поедем "как ни в чем не бывало", — Холодно парировала Аддамс. — Мы поедем, потому что я дала слово. И потому что сидеть здесь и... — Она чуть дрогнула, но подавила это, — И пережевывать это... Бесполезно. Собирайся. Возьми что-нибудь темное. Мать это оценит. — Она встала, чтобы помыть свою чашку. Движения ее были скованными, осторожными. Энид, видя эту боль, эту неестественную скованность, не выдержала. Ее сердце переполнилось жалостью, виной, отчаянным желанием все исправить хоть одним прикосновением. Она шагнула вперед и попыталась обнять Уэнсдей сзади, обвить ее руками, прижаться щекой к спине в толстой водолазке. Реакция была мгновенной и резкой, как удар тока. Аддамс буквально отскочила от нее, вскрикнув от неожиданности и боли, когда резкое движение потянуло поврежденные мышцы. Она отпрыгнула к противоположной стене, прижалась к ней спиной, глаза ее расширились от чистого, неконтролируемого ужаса. Слова брюнетки повисли в воздухе, острые и холодные, как осколки льда. "Собери свои вещи. У нас есть четыре часа". Они не оставляли пространства для обсуждения, для боли, для этой хрупкой, разбитой реальности, в которой они теперь существовали. Энид кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и повернулась, чтобы уйти в гостевую комнату. До встречи с родителями оставалось три часа. Сто восемьдесят минут. Каждая из них тянулась, как резина, наполненная свинцом вины и невысказанного ужаса. В гостевой комнате царил беспорядок - следы ее панических сборов прошлой ночью. Теперь она действовала механически. Темное платье. Темные колготки. Простые туфли. Все, что могло понравиться Мортише Аддамс. Ей нужно было смыть с себя эту ночь. Она зашла в общую ванную, закрыла дверь и включила воду такой горячей, какой только могла вытерпеть. Пар быстро заполнил пространство. Она стояла под почти обжигающими струями, закрыв глаза, позволяя воде смывать слезы, пот, запах страха и ее собственный, предательский, все еще витавший на коже запах страсти, которая обернулась насилием. Она терла кожу мочалкой до красноты, как будто могла стереть память о своих прикосновениях. Но память не смывалась. Выключив воду, она вытерлась большим, мягким полотенцем. Оно пахло чистотой и нейтральностью. Она не стала сразу одеваться. Обернув полотенце вокруг тела, девушка вышла из ванной в коридор, намереваясь пройти в свою комнату. Капли воды стекали по ее ногам на прохладный паркет. Уэнсдей стояла в дверном проеме своей спальни, прислонившись к косяку. Она уже была полностью одета в свой черный, скрывающий все, комплект. Ее руки были скрещены на груди, а лицо представляло собой непроницаемую маску. Но глаза... Глаза были живыми. В них бушевала буря. Ярость, холодная и острая, как бритва - это было на поверхности. Глубже - океан боли, унижения, предательства. И где-то в самых темных, потаенных глубинах - та самая безумная, всепоглощающая тяга, которая и привела их к этому краю. Она ненавидела Энид в этот момент. Ненавидела за причиненную боль. Ненавидела за свою собственную слабость перед ней. Ненавидела за то, что даже сейчас, глядя на нее в этом простом полотенце, с влажными, распущенными волосами и сияющей от пара кожей, ее тело предательски отозвалось смутным, гневным желанием. Именно эта внутренняя война вырвалась наружу. Голос Уэнсдей прозвучал низко, почти бесстрастно, но каждый слог был отточен, как лезвие:       — Полотенце - излишняя скромность. Без него ты смотрелась бы... Уместнее. — Блондинка замерла на месте. Она не отпрянула, не расплакалась. Она просто посмотрела на брюнетку. Взгляд из опустошенного и виноватого медленно превращался во что-то иное. Глубокое, непроницаемое, полное понимания той игры, в которую ее сейчас втягивают. Она поняла этот вызов. Поняла смесь ненависти и желания, которая диктовала эти слова. И в ее собственной душе что-то щелкнуло. Если Уэнсдей хочет видеть монстра - она увидит монстра. Но это будет на ее условиях. Это будет ее искупление. Медленно, не отрывая взгляда от темных, пылающих глаз Аддамс, голубоглазая подняла руку к узлу полотенца на своей груди. Движение было не соблазнительным, а ритуальным. Точным. Она развязала узел. Оно ослабло. Еще одно мгновение - соскользнуло с ее тела, упав мягким хлопком на пол у ее ног. Она стояла перед Уэнсдей полностью обнаженной. У Аддамс перехватило дыхание. Звук вышел тихим, сдавленным. Все ее тело напряглось. Глаза, широко раскрытые, скользнули вниз. Ярость в ней столкнулась с чем-то первобытным и непреодолимым. Она ненавидела эту власть, которую Энид над ней имела даже сейчас.       — Ну что? — Тихо спросила Энид, и ее голос был хриплым от пара и слез. — Это то, что ты хотела увидеть? Разрушительницу? Ты права. Я ею была. Я ею стала с тобой. Потому что я люблю тебя до безумия, Уэнсдей. До той черты, где любовь становится ядом. И я отравила нас обоих. — Брюнетка сжала губы. Ее руки дрожали, и она спрятала их за спину, чтобы скрыть эту слабость.       — Любовь, — Выдохнула она с ледяным презрением, — Не оставляет синяков. Не игнорирует слово "стоп". Любовь не чувствует себя... Изнасилованной. — Слово повисло в воздухе, тяжелое и уродливое. Энид вздрогнула, как от удара. Но она не отступила.       — Я знаю, — Прошептала она. — О, Боже, Уилла, я знаю. И я буду жить с этим знанием каждую секунду до конца своих дней. Но я не лгала. Моя любовь к тебе - это ураган. И я не смогла его обуздать. Я поддалась зверю внутри и... И использовала тебя. Не как любимую. Как добычу. И теперь я здесь. Твоя добыча. Делай со мной что хочешь.       — Я не хочу с тобой ничего делать. — Монотонно ответила девушка, и в ее голосе впервые прорвалась настоящая, сырая боль, а не просто гнев. — Я хочу, чтобы ты исчезла. Я хочу, чтобы у меня ничего не болело. Каждый мускул, каждый сустав, каждый... Каждый сантиметр внутри. Ты понимаешь? Ты все внутри меня растерзала. Секс... — Она задохнулась, — Секс для меня теперь звучит как пытка. Как что-то грязное и насильственное. Даже мысль о том, что кто-то может прикоснуться ко мне там... Я, наверное, больше никогда не смогу снять одежду перед кем-либо. Даже перед самой собой в зеркале. Ты отняла это у меня. Ты отняла у меня мое собственное тело, Энид! — Слезы, наконец, потекли по ее бледным щекам, тихие и яростные. Она ненавидела себя за них, но не могла остановить. — Синклер слушала, и ее сердце разрывалось на части. Каждое слово было ножом. Но в этом откровении, в этой исповеди боли, она увидела не просто стену. Она увидела дверь. Запрет. Абсолютный, тотальный запрет на близость. И ее собственный, искаженный любовью и виной ум, ее природный магнетизм, который всегда тянул Уэнсдей, как луна притягивает приливы, мгновенно сработал. Она все поняла. Запретный плод. Единственное, что могло пробиться сквозь эту броню боли - это не насилие, а его полная, абсолютная противоположность. Нежность, которой не должно быть. Нежность, которая сама по себе станет нарушением табу, которое только что установила Уэнсдей. Не говоря ни слова, Энид сделала шаг вперед. Потом еще один. Брюнетка, уставившись в пол и сжимая себя за локти, не сразу поняла ее намерения, пока та не оказалась в сантиметрах от нее. Прежде чем Аддамс успела отпрянуть, блондинка мягко, но неотвратимо взяла ее за руки, разжала защитную позу и, повернув, подвела к краю кровати.       — Что ты... — Начала брюнетка, но голос ее сорвался. Голубоглазая не ответила. Она мягко надавила на ее плечи, заставляя сесть. Потом, движением, полным какой-то неземной грации и решимости, она перекинула ногу через ее бедра и опустилась сверху, усевшись к ней на колени лицом к лицу. Она была обнаженной, а Уэнсдей - полностью одетой в эту черную, скрывающую башню траура. Контраст был оглушительным.       — Не прикасайся ко мне, — Прошипела девушка, но в ее голосе не было прежней силы. Была паника. Паника от этой близости, от этого тепла, которое исходило от голого тела и проникало сквозь ткань.       — Я не буду, — Тихо сказала та. Ее голос был мелодичным, убаюкивающим, полным той самой нежности, о которой Уэнсдей только что сказала, что она больше невозможна. — Я не буду делать ничего из того, что ты запретила. Я буду делать только то, что разрешено. Или то, о чем ты не подумала запретить. — И прежде чем Аддамс смогла что-то возразить, Энид подняла руки. Но не к ее телу. Она подняла их к ее волосам. К темным, идеально гладким косам, которые были собранны в ее обычный, строгий хвост. Пальцы, нежные и трепещущие, коснулись сначала резинки. Она медленно, с бесконечным терпением, развязала ее и отложила в сторону. Потом пальцы погрузились в прохладную шелковистую массу волос. Она не расплетала косы агрессивно. Она просто гладила их, медленно, чувственно, рассеивая пальцами, позволяя темным прядям рассыпаться по плечам, по спине. Уэнсдей замерла. Это прикосновение, оно было таким неожиданным. Таким не относящимся к сексу. Таким заботливым. Оно не будило боль. Оно будило что-то другое. Давно забытое чувство безопасности, материнской ласки. Что-то, что жило в ней с детства, до всех травм, до всех стен. Ее дыхание, ранее частое и прерывистое, начало замедляться. Она не могла оторвать взгляда от лица напротив, которое было так близко. От ее глаз, полных такой мучительной любви и раскаяния.       — Прости меня, — Прошептала блондинка, и ее губы были так близко, что Уэнсдей чувствовала на своем лице ее теплое, влажное дыхание. — Прости меня за каждую царапину. За каждый синяк. За каждый крик, который я проигнорировала. Я была слепа и глуха от желания. Я любила тебя не как человека, а как идею. Как свою собственность. И это непростительно. — И тогда Энид наклонилась. Медленно, давая все время мира, чтобы отстраниться, чтобы остановить ее. Но Уэнсдей не двигалась. Она была парализована этой нежностью, этой тихой, сокрушительной атакой. Губы Синклер коснулись ее. Это не был поцелуй страсти. Это было прикосновение лепестка к лепестку. Невесомое, трепещущее, полное такого бесконечного сожаления и такой безумной, неизбывной любви, что у Уэнсдей дрогнули губы. Блондинка не давила, не требовала. Она просто держала свои губы на ее губах, дыша в нее, делясь с ней своим дыханием, своей жизнью, своим раскаянием. Потом она слегка пошевелила губами. Нежный, ласкающий, почти незаметный момент. Она как будто вытирала слезы с ее уст своими. Потом потянула за ее нижнюю губу, так мягко, что это было скорее обещание, чем действие. Обещание чего-то другого. Обещание, что поцелуй может быть не захватом, а даром. Не насилием, а молитвой. Внутри Уэнсдей все перевернулось. Боль никуда не делась. Она все еще ныла в глубине. Страх все еще сжимал горло. Но поверх этого, как первый луч солнца сквозь грозовую тучу, пробилось что-то теплое. Что-то щемящее и сладкое. Это прикосновение, этот поцелуй... Он не требовал от нее ничего. Он не напоминал о вчерашнем. Он был о сегодня. О том, что даже в этом аду вины и боли, они все еще здесь. Они все еще дышат одним воздухом. И Энид, эта сильная, дикая, сломленная Энид, нашла в себе силы быть нежной. Не потому что должна, а потому что любит. Безумно, отчаянно, разрушительно любит. Блондинка почувствовала, как губы Уэнсдей под ее - дрогнули. Как они не ответили, но и не отвернулись. Как напряжение в ее плечах под ее ладонями - начало понемногу таять. Это была не капитуляция. Это была передышка. Момент перемирия в их личной войне. Она медленно оторвалась, всего на сантиметр, чтобы посмотреть ей в глаза. Глаза Уэнсдей были огромными, блестящими от слез, полными смятения и какой-то потерянной надежды.       — Я не заслуживаю твоего прощения, — Тихо сказала Энид, и ее собственные слезы покатились по щекам, смешиваясь с каплями воды от душа. — И я не прошу его сейчас. Я прошу только позволить мне быть здесь. В этом наказании. В этой боли. Позволь мне быть тенью, которая напоминает тебе о том, что случилось, и которая клянется, что это никогда, никогда не повторится. Даже если ты никогда больше не захочешь меня. Даже если твое тело будет помнить только боль. Моя любовь к тебе... Она теперь другого рода. Она будет тихой. Она будет терпеливой. Она будет ждать за запретной чертой, которую я сама же и провела. Всегда. — Она снова прикоснулась устами к ее губам, еще более нежно, если это было возможно. Просто точка контакта. Печать клятвы. Аддамс закрыла глаза. Долгое мгновение она просто сидела, ощущая вес Энид на своих коленях, тепло ее кожи, нежную игру пальцев в своих волосах, призрачное прикосновение губ. Вся ее вселенная, которая еще час назад состояла из гнева и отчаяния, теперь трещала по швам, впуская этот странный, болезненный, целительный свет. Она не сказала "я прощаю". Она не сказала "все в порядке". Она просто, очень медленно, наклонила голову вперед, пока ее лоб не уперся в обнаженное плечо Энид. Это был не жест любви. Это был жест истощения. Признание того, что битва на сегодня окончена. Она не обняла, но позволила своему телу опереться на нее, доверить ей на мгновение всю тяжесть своей усталости и боли. Синклер почувствовала, как что-то в ее груди сжимается - не от желания, а от острой, пронзительной нежности. Она обняла Уэнсдей, но не как любовник - как хранитель. Ее руки легли на ее спину, одна продолжая медленно гладить распущенные волосы. Она чувствовала, как под тонкой черной тканью дрожат напряженные мышцы, как бьется учащенное сердце. Она просто держала ее, дыша с ней в одном ритме, позволяя тишине комнаты залечивать то, что слова были бессильны исправить. Так они просидели несколько минут. Пока часы на камине не пробили, напоминая о приближающемся визите. Звук заставил Уэнсдей вздрогнуть и отстраниться. Ее лицо снова стало закрытым, но в глазах уже не бушевала прежняя буря. Теперь там была глубокая, усталая решимость.       — Им нельзя ничего знать, — Сказала она голосом, который снова обрел твердость, но без прежней ледяной остроты. — Ни о вчерашнем. Ни о этом. — Она кивнула в пространство между ними, где все еще витал призрак их поцелуя. — Энид медленно поднялась с ее колен, чувствуя, как холод воздуха касается ее кожи. Она не потянулась за полотенцем.       — Я знаю, — Просто сказала она. — Я буду тенью. Молчаливой и незаметной. — Она повернулась и пошла в свою комнату, чтобы одеться. Движения были спокойными, целеустремленными. Она надела простое черное платье, которое купила специально для этого визита - ничего яркого, ничего кричащего. Убрала волосы в строгий пучок, смыла следы слез. В зеркале на нее смотрела не та Энид Синклер, которую все знали. Это было другое существо. Сломленное, но собранное. Несущее на себе печать тихой скорби и железной воли. Когда она вышла, Уэнсдей уже ждала в гостиной, глядя в окно ожидая машину. Она обернулась. Их взгляды встретились - долгий, безмолвный диалог. Уэнсдей кивнула, один раз. Это был не знак примирения. Это был сигнал к началу спектакля.

***

Дождь начался еще до того, как они вышли из квартиры. Сентябрьский ливень, холодный и беспощадный, стучал по стеклам, превращая город в размытую акварель в оттенках серого и свинцового. Вода стекала по окнам длинными, кривыми слезами, отражая тусклый свет пасмурного утра. В прихожей царила гробовая тишина, нарушаемая лишь шелестом упаковываемых вещей. Энид складывала в чемодан простые, темные вещи - ничего яркого, ничего, что могло бы привлечь внимание. Каждое движение было механическим, лишенным обычной для нее энергии. Она чувствовала на себе взгляд Уэнсдей, но не оборачивалась. Та стояла у окна, спиной к комнате, наблюдая, как дождь хлещет по мостовой. Она была одета в свой привычный черный комплект - водолазка с высоким горлом, скрывавшая синяк на ключице, и широкие брюки. Ее поза была прямой, неприступной, но в контуре плеч угадывалось напряжение.       — Машина будет через двадцать минут, — Произнесла Аддамс, не оборачиваясь. Голос был ровным, безжизненным, как прогноз погоды. Энид кивнула, хотя та не могла этого видеть.       — Я почти готова. — Больше слов не было. Воздух между ними был густым, насыщенным невысказанными обвинениями, стыдом и болью. Блондинка поймала себя на том, что украдкой наблюдает за девушкой в зеркале прихожей. Та казалась хрупкой и одновременно невероятно далекой, как остров, окруженный ледяными водами. Лифт спускался вниз в звенящей тишине. Они стояли по разные стороны кабины, не касаясь друг друга. Энид чувствовала, как каждое нервное окончание в ее теле кричит о необходимости извиниться, прикоснуться, что-то сказать. Но слова застревали в горле комом. Воспоминание о вчерашнем крике Уэнсдей — "УЙДИ!" — Все еще звенело в ушах, холодное и окончательное. Черный лимузин семейства Аддамсов ждал их у подъезда, мрачный и элегантный, как катафалк. Водитель - немой великан в ливрее - молча открыл дверь. Уэнсдей скользнула внутрь первой, заняв место у дальнего окна. Энид села напротив, уставившись в свои руки, сложенные на коленях. Дверь захлопнулась, заглушив шум дождя. Поездка была мучительной. Дождь барабанил по крыше, создавая монотонный, убаюкивающий гул, который лишь подчеркивал тяжесть молчания. Город проплывал за тонированными стеклами, размытый и нереальный. Энид украдкой наблюдала за Уэнсдей. Та смотрела в окно, но взгляд ее был пустым, устремленным куда-то внутрь себя. Иногда ее пальцы непроизвольно касались горла водолазки, как будто проверяя, все ли еще там, скрыто. Каждое такое движение было ножом в сердце Энид. Они выехали за город. Дождь не утихал, затягивая окрестные леса в серую, влажную пелену. Дорога вилась между мокрых деревьев, чьи ветви, лишенные листвы, тянулись к небу, как скрюченные пальцы. Атмосфера в машине была настолько ледяной, что, казалось, можно было увидеть собственное дыхание. Особняк Аддамсов возник внезапно - темный, готический силуэт, вырастающий из тумана и дождя, как кошмарное видение. Башни, остроконечные крыши, витражи - все это казалось частью самого шторма. Машина проехала по мокрому гравию и остановилась у массивной дубовой двери, украшенной чугунными элементами в виде летучих мышей. Дверь открылась еще до того, как водитель вышел, чтобы открыть им дверь. В проеме, залитом теплым желтым светом изнутри, стояла Мортиша Аддамс. Высокая, величественная, в платье из черного бархата, она казалась воплощением самого особняка - прекрасной, мрачной и невероятно проницательной. Рядом, чуть в тени, маячила энергичная фигура Гомеса.       — Дорогие мои! — Воскликнул мужчина, ступая под дождь без зонта, его лицо озаряла широкая, искренняя улыбка. Он раскрыл объятия, но его шаг замедлился, когда он увидел их. Его взгляд, обычно такой беззаботный, стал внимательным, скользнув с бледного, замкнутого лица дочери на опустошенное, виноватое лицо Энид. Мортиша не двигалась с порога. Ее темные, глубокие глаза, как у совы, изучали их. Она видела все: неестественную скованность в движениях Уэнсдей, ее попытку держаться прямее, чем обычно; потухшие глаза Энид, ее руки, сжатые в бессильных кулаках; ту невидимую, но ощутимую стену, что выросла между ними. Она видела боль, обиду, вину - всю эту клубящуюся бурю под масками приличия. Ее тонкие брови чуть приподнялись, но ни один мускул на ее безупречном лице не дрогнул. Она ничего не сказала.       — Входите, дети, пока не промокли до костей! — Наконец, с привычным энтузиазмом произнес Гомес, но в его голосе прозвучала тревожная нота. Он обнял Уэнсдей быстро, почти не касаясь ее, и кивнул Энид. — Мисс Синклер, какая прелесть видеть вас в наших стенах. Надеюсь, дорога не была слишком утомительной?       — Нет, мистер Аддамс, все было нормально. — Выдавила Синклер, заставляя себя улыбнуться. Улыбка получилась кривой, болезненной. Брюнетка молча прошла мимо матери в холл. Мортиша пропустила ее, а затем взгляд снова упал на Энид. Он был тяжелым, оценивающим, знающим. Казалось, она читала историю последних суток прямо по синякам на душе. Но она лишь слегка наклонила голову.       — Проходите, дитя. Дом Аддамсов всегда открыт для интересных душ, — Произнесла она, и в ее бархатном голосе Энид уловила нечто неуловимое - не осуждение, но понимание. Понимание той цены, которую иногда приходится платить за страсть. Холл особняка был огромным, темным, украшенным чучелами экзотических существ и мрачными портретами предков. Воздух пах старым деревом, воском и чем-то горьковатым - полынью, возможно. Гомес что-то оживленно рассказывал о новом виде плотоядного гриба, обнаруженном в оранжерее, но его слова разбивались о ледяную ауру, исходившую от его дочери и ее подруги.       — Уэнсдей, дорогая, покажи мисс Синклер ее комнату, — Мягко, но не допуская возражений, сказала Мортиша. — Она в западном крыле. Комната с видом на кладбище. Надеюсь, это вас не смутит?       — Нет, миссис Аддамс, — Тихо ответила Энид. Вид на кладбище казался ей сейчас удивительно подходящим. Уэнсдей, не говоря ни слова, повернулась и пошла по длинному, темному коридору. Блондинка поспешила за ней, волоча чемодан. Шаги девушки отдавались эхом по каменным плитам пола. Она не оборачивалась, не замедляла шаг. Она вела ее, как тюремщик - осужденного. Комната действительно выходила на семейное кладбище Аддамсов - аккуратные ряды старинных надгробий, склоненные под дождем ивы. Сама комната была просторной, мрачной и красивой. Темное дерево, тяжелые бархатные портьеры, кровать с балдахином, похожая на погребальные дроги. На каминной полке стоял череп какого-то мелкого животного.       — Ванная - через дверь. Ужин в восемь, — Произнесла Уэнсдей монотонно, стоя на пороге. Она все еще не смотрела на Энид. Ее взгляд был прикован к точке где-то над ее плечом. — Не опаздывай.       — Уилла... — Начала было блондинка, но та уже повернулась и вышла, мягко закрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал негромко, но окончательно. Энид опустилась на край кровати. Дождь стучал в окно. В комнате пахло пылью и лавандой - странное, успокаивающее сочетание. Она чувствовала себя чужой, незваной, грубо ворвавшейся в этот отлаженный, мрачный мир. И хуже всего было это ледяное, абсолютное игнорирование со стороны Уэнсдей. Вечер прошел в гостиной под портретом сурового предка с топором, застрявшим в черепе. Мортиша вела беседу - утонченную, остроумную, полную мрачных аллюзий. Гомес периодически вставлял реплики, бросая на дочь и Энид беспокойные взгляды. Уэнсдей сидела, отгородившись от всех стеной молчания. Она отвечала на прямые вопросы матери односложно, пила чай, но ее присутствие было призрачным. И ни разу за весь вечер ее взгляд не встретился со взглядом Энид. Ни разу. Перед тем как все разошлись по спальням, Гомес, наливая себе бренди, вдруг сказал, глядя на язычки пламени в камине:       — Знаете, мои дорогие, многие говорят о "проклятии Аддамсов". Одиночество, мрак, тяга к мраку, — Он обернулся, и его глаза, обычно такие веселые, стали серьезными и глубокими. — Но они ошибаются. Наше единственное истинное проклятие, переходящее из поколения в поколение - это любовь. Любовь настолько всепоглощающая, безумная и сильная, что она стирает границы, сжигает разум и оставляет после себя лишь пепел и вечную тоску. Но, Боже... Какое это прекрасное проклятие. — Его слова повисли в тишине, нарушаемой лишь треском поленьев. Мортиша смотрела на мужа с бездонной нежностью. Уэнсдей замерла, ее пальцы сжали ручку чашки так, что костяшки побелели. Энид почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки. Эти слова звучали как диагноз. Как приговор. Следующие два дня были пыткой. Дождь не прекращался, запирая их всех в особняке. Энид бродила по бесконечным коридорам, библиотекам, залам. Она пыталась заговорить с Уэнсдей за завтраком, обедом, ужином. Та либо отвечала односложно, глядя мимо нее, либо просто вставала и уходила. Мортиша наблюдала за этим со стороны, ее проницательный взгляд ничего не упускал, но она хранила молчание, позволяя дочери выстраивать свою оборону. Гомес пытался разрядить обстановку дурацкими шутками и рассказами, но его усилия разбивались о лед. Энид видела, как Уэнсдей уходит в свою башню - буквально. В одну из башен особняка, куда вела узкая винтовая лестница. Она слышала, как доносятся оттуда звуки виолончели - мрачные, протяжные, полные такой тоски и боли, что у нее сжималось сердце. Она стояла внизу, у подножия лестницы, прислонившись к холодному камню, и слушала, чувствуя себя абсолютно беспомощной. Она сломала что-то бесконечно ценное. И теперь не знала, как это починить. Более того - имела ли она вообще на это право? На третий день, поздно вечером, когда особняк погрузился в сон, а дождь наконец стих, сменившись ледяной моросью, Энид не выдержала. Тишина в ее комнате, прерываемая лишь завыванием ветра в трубах, стала невыносимой. Мысль о том, что завтра, и послезавтра, и всю следующую неделю ее ждет это же ледяное игнорирование, эта пытка близостью без возможности прикоснуться, заговорить, извиниться - свела ее с ума. Она не стала ничего писать. Не стала собирать вещи шумно. Она просто надела пальто, взяла сумочку с кошельком и телефоном, и на цыпочках выскользнула из своей комнаты. Темные коридоры особняка были пугающими, но страх перед ними был ничтожен по сравнению с болью в ее груди. Она дошла до огромной входной двери, тяжело, но бесшумно отодвинула засов и вышла в холодную, влажную ночь. Девушка вызвала такси через приложение, указав адрес особняка, но попросив подъехать к боковым воротам, подальше от окон. Машина приехала через двадцать минут - желтое пятно в кромешной тьме. Энид оглянулась на темный, спящий особняк. В одной из башен, в окне Уэнсдей, горел слабый свет. Ее сердце сжалось. Она почти передумала. Но потом вспомнила ее пустой взгляд, ее спину, всегда повернутую к ней. Она вспомнила слова Гомеса о проклятии. И поняла, что ее присутствие сейчас - лишь усугубляет боль. Ей нужно исчезнуть. Чтобы дать Уэнсдей пространство. Чтобы дать себе время стать другой. Или чтобы понять, что другой ей уже не стать никогда. Она села в такси.       — На вокзал, пожалуйста, — Сказала блондинка водителю дрожащим голосом. Такси тронулось, увозя ее прочь от особняка, от Уэнсдей, от всего, что имело для нее значение. Она не оставила записки. Не отправила сообщение. Просто исчезла

***

Полгода. Сто восемьдесят дней. Четыре тысячи триста двадцать часов. Энид сняла шикарную, бездушную квартиру с панорамными окнами в самом центре города. Вид был потрясающий - небоскребы, огни, вечное движение. Но она его почти не замечала. Она жила в режиме самоизоляции. Отключила уведомления в соцсетях. Игнорировала звонки от Йоко. Она выходила из дома только по необходимости - за едой, на редкие встречи с издателем, на прогулки в одиночестве. Она не пыталась связаться с Уэнсдей. Это было бы святотатством. Ее исчезновение было единственным искуплением. Она представляла, как Аддамс нашла их общую квартиру пустой. Возможно, почувствовала облегчение. Эта мысль была самой мучительной. Она изменилась. Яркие цвета исчезли из ее гардероба. Волосы были теперь ровного пепельного оттенка, стриженные в строгое каре. Она стала тише, медленнее, тяжелее. Как будто часть ее души осталась в той квартире, в которой они жили вместе. Иногда, поздно ночью, она позволяла себе думать о ней. Вспоминала мелочи. Как Уэнсдей морщила нос, концентрируясь. Как ее тонкие пальцы перебирали струны виолончели. Эти воспоминания были острыми, как осколки стекла. Однажды, в один из таких бессонных вечеров, ее телефон, лежавший в беззвучном режиме, осветился. Незнакомый номер. Городской. Сердце Энид бешено заколотилось. Она смотрела на экран, пока звонок не оборвался. Через минуту пришло СМС с того же номера. Всего два слова:

— Комната с кладбищем свободна. Мортиша.

Энид выронила телефон. Она стояла посреди своей безупречной гостиной, дрожа всем телом. Это не было приглашением. Это было констатацией факта. "Свободна". Значит, Уэнсдей не вернулась в особняк? Где она тогда? В их квартире? Она не ответила. Не могла. Но сообщение не давало ей покоя. Прошла неделя. Энид почти не спала. А потом пришло второе сообщение. Снова с неизвестного номера.

— В оранжерее завелась новая порода гриба. Питается исключительно радиоактивным пеплом и слезами раскаяния. Гомес считает его многообещающим. Вы обязаны это увидеть.

Мортиша.

Энид села на пол, прислонившись спиной к холодному стеклу. Она смеялась сквозь слезы. Это был шифр. Приглашение, замаскированное под мрачную шутку. "Слезы раскаяния". Они знали. Она не ответила и на это. Но на следующий день она пошла и купила билет на поезд. В один конец. Она действовала на автомате. Поездка в поезде была зеркальным отражением той, полугодовой давности. Только на этот раз за окном была ранняя весна. Земля была голой, черной, промерзшей, но на кончиках веток уже набухали почки. Такси от вокзала до поместья Аддамсов было старой, потрепанной машиной.       — К Аддамсам? Решили смерть свою пощекотать? — Синклер лишь молча кивнула. Особняк предстал перед ней. Суровый, странный, но знакомый до боли. Дождь снова моросил, вбиваясь своими острыми каплями в лицо девушки. Выйдя из такси она осталась стоять перед массивной дубовой дверью, сжимая ручку чемодана. Дверь открылась сама. В щели показалась высокая, темная фигура. Мортиша. В руках у нее был секатор.       — Дождь усиливается, — Произнесла Мортиша своим бархатным, ровным голосом. — Вам лучше войти. Вы промокнете. — Девушка переступила порог. Запах особняка обволок ее. Женщина закрыла дверь и повернулась к ней. Ее взгляд был проницательным, но не осуждающим.       — Она не здесь, — Сказала она просто, без предисловий. Синклер замерла.       — Я... Я не знала, куда еще...       — Я понимаю. Она в городе. В вашей квартире. — Мортиша сделала небольшую паузу, наблюдая, как эти слова достигают сознания Энид. — Она вернулась туда через неделю после вашего отъезда. И осталась. По ее словам: вид из окна на соседний крематорий ее вполне устраивает. — Энид почувствовала, как пол уходит из-под ног. Их квартира. Уэнсдей была там.       — Зачем... — Прошептала она.       — Это вопрос к ней, дорогая. Не ко мне, — Мортиша положила секатор на стол. — Я лишь сообщаю факты. Гомес навещает ее раз в неделю с корзинкой ядовитых грибов и новыми идеями для пыток. Пагс звонит. Она... Существует.       — А вы? — Спросила Энид, голос дрогнул.       — Мы уважаем ее решение. Как уважали ваше. Хотя оба были одинаково глупы и драматичны. — В голосе Мортиши прозвучала тень чего-то, что могло бы быть усталой нежностью. — Теперь вы здесь. И у вас есть выбор. Вы можете остаться в своей старой комнате. Или... Она сделала многозначительную паузу. — Вы можете поехать в город. Разговаривать. — Слово повисло в воздухе. Тяжелое, пугающее, живое. "Разговаривать". Энид посмотрела на лестницу, ведущую в ее комнату. В безопасное, знакомое одиночество. Потом посмотрела на дверь, за которой остался город, дождь и такси, которое, возможно, еще не уехало. Она сделала глубокий вдох. Запах полыни и старого дерева заполнил легкие.       — Такси, наверное, еще ждет? — Тихо спросила она. Уголок губ Мортиши дрогнул почти неуловимо.       — Я попросила водителя подождать. На всякий случай. Он, кажется, был не в восторге от перспективы провести вечер в наших краях. — Энид кивнула. Она даже не распаковала чемодан. Девушка просто повернулась и снова взялась за ручку.       — Энид, — Остановила ее Мортиша. Та обернулась. Женщина протянула ей маленький, темный бархатный мешочек. — Возьмите. На удачу. Это споры того самого гриба. На случай, если разговор зайдет в тупик. Всегда можно будет вместе что-нибудь вырастить. — Синклер взяла мешочек. Он был теплым на ощупь. Она сунула его в карман пальто.       — Спасибо, — Прошептала она.       — Не за что, дитя мое. Просто помните: радиоактивный пепел - это хорошо. Но настоящий рост начинается только когда пепел остывает. — Синклер вышла обратно под весенний дождь. Такси и правда ждало, водитель ворчал себе под нос. Она села на заднее сиденье и дала адрес. Не адрес своей новой, стерильной квартиры. А тот самый адрес. Их общий. Дорога обратно в город казалась короче. Огни мелькали за мокрым стеклом. Она сжимала в кармане бархатный мешочек, как талисман. Машина остановилась у знакомого здания. Энид расплатилась и вышла. Она смотрела на окно их - нет, Уэнсдей - квартиры на третьем этаже. В окне горел свет. Призрачный, тусклый, но это был свет. Девушка вошла в подъезд. Поднялась по лестнице. Перед знакомой дверью она замерла. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в тишине. Синклер не стала звонить. Не решилась. Вместо этого она опустилась на пол прямо у двери, спиной к холодной стене. Она сидела так несколько минут, просто дыша, собираясь с духом. А потом, очень тихо, почти неслышно, она постучала костяшками пальцев в дверь. Не в звонок. В саму дверь. Три раза. Как тогда, много месяцев назад, когда пришла сюда с коробкой своих вещей и дурацкой улыбкой. Тишина. Потом шаги изнутри. Медленные, осторожные. Дверь не открылась. Но голос за ней прозвучал. Низкий, ровный, без единой нотки вопроса. Просто констатация.       — Ты опоздала на сто восемьдесят дней, Синклер. — Энид закрыла глаза, прижавшись лбом к дереву.       — Я знаю, — Выдохнула она в щель под дверью. — Можно... Можно войти? Чтобы поговорить? — За дверью снова воцарилась тишина. Долгая. Мучительная. Потом щелкнул замок. Дверь открылась не полностью, лишь настолько, чтобы в щели возникла знакомая силуэтная фигура, залитая светом из прихожей. Уэнсдей. Она была в своем обычном черном платье, волосы заплетены в две тугие косы. Ее лицо было бледным маской, на котором не дрогнул ни один мускул. Только глаза, темные и глубокие, как колодцы, изучали Энид, сидящую на полу у ее порога.       — Ты выглядишь измотанно, — Констатировала Уэнсдей, ее голос был плоским, как лезвие. Энид попыталась встать, но ноги подкосились. Полгода тяжести дали о себе знать в этот самый неподходящий момент. Она оперлась о стену.       — Спасибо. Ты... Тоже. — Это была неправда. Уэнсдей выглядела как всегда - безупречно, холодно, неотразимо. Но в этой безупречности была какая-то новая, хрупкая напряженность, как у перетянутой струны.       — Входи, — Сказала Уэнсдей, отступая вглубь прихожей. Не "заходи", не "проходи". "Входи" - как приказ. Как допуск на территорию, которую уже не назовешь общей. Энид переступила порог. Запах ударил в нос - не тот, что был раньше, а чистый, почти стерильный запах старой бумаги, чернил и полыни. Квартира была безупречно чиста, но в этой чистоте чувствовалась пустота. Ее вещей, ее следов не было. Только книги Уэнсдей, аккуратные стопки на полу, ее пишущая машинка на кухонном столе, да виолончель в углу гостиной, покрытая чехлом.       — Я... Я не знала, что ты здесь, — Начала Энид, чувствуя, как слова звучат глупо и неубедительно.       — Очевидно, — Парировала Аддамс, скрестив руки на груди. Она не предлагала сесть. Не предлагала чай. Она просто стояла, ожидая. — Мать сообщила мне о твоем визите в особняк. По ее расчетам, у тебя было ровно сорок семь минут, чтобы добраться сюда. Ты опоздала на двенадцать.       — Я... Я сидела внизу. Думала.       — Бесполезное занятие. Особенно для тебя. — Удар пришелся точно в цель. Энид сглотнула ком в горле.       — Уэнсдей, я...       — Если следующее твое слово будет "прости", я вышвырну тебя с лестницы, — Голос брюнетки оставался ровным, но в нем появилась стальная жила. — Прощение - это валюта слабых. Она ничего не стоит. Ты сбежала. Я осталась. Это факты. Все остальное - сентиментальный шум. — Синклер замолчала. Она смотрела на нее, на эту девушку, которая стала для нее всем и которую она предала самым глупым, самым непростительным образом. Не из злости. Из страха. Из любви, которая оказалась удушающей.       — Я не за прощением, — Наконец выдохнула она. Голос был тихим, но твердым. Впервые за полгода. — Я даже не знаю, зачем я здесь. Мортиша дала мне выбор. Я могла остаться там. В комнате с кладбищем.       — Почему не осталась? — Спросила Уэнсдей. Ее взгляд был неумолим.       — Потому что это было бы бегством. Снова. А я устала бежать. — Энид посмотрела на свои руки. — Я устала от тишины. Даже от своей. Особенно от своей. — В квартире повисла пауза. Тикали только старые часы на стене, доставшиеся им от прошлых жильцов.       — Твои сказки, — Неожиданно произнесла брюнетка. Это не было вопросом. Синклер вздрогнула.       — Ты... Читала?       — Издатель, которого ты нашла, - старый должник нашего семейства. Он присылает мне корректуры. Из чувства долга. И, вероятно, страха. — Уэнсдей отвернулась, подошла к окну, глядя на тусклые огни крематория. — Они ужасны. Безысходны. Лишены даже призрачной логики твоего прежнего оптимизма. Они точны.       — Они про нас? — Прошептала блондинка.       — Нет. Они про тебя. Про твой внутренний ад, который ты пытаешься каталогизировать, как ядовитые мхи. Это жалко. Но не лишено определенной целостности. — Это было почти похвала. В понимании Уэнсдей.       — А ты? — Спросила Энид. — Что ты делала все это время? — Аддамс пожала плечом, не оборачиваясь.       — Составляла каталог. Играла. Наблюдала за соседями через телескоп. Один из них, мистер Хендерсон с четвертого этажа, регулярно совершает ритуалы с участием комнатных растений и старого утюга. Это потенциально интересно. В остальном - скука. Издательство. — Но Энид слышала музыку. Ту самую, сложную, полную боли и хрупкой надежды. Это не была музыка скуки.       — Я слышала, как ты играла. В особняке. Когда стояла у своей двери. — Аддамс замерла. Ее спина стала еще прямее, если это было возможно.       — Это был концерт, — Сказала она наконец, все еще глядя в окно. — Я назвала его "Реквием по наивности". Он еще не закончен.       — Он был красивым, — Сказала девушка. И тут же пожалела. Уэнсдей обернулась. На ее лице впервые за весь вечер появилось что-то, кроме ледяной сдержанности. Легкая, почти невидимая искра в глубине глаз.       — Красота - субъективное и бесполезное понятие. Он был честным. — Они смотрели друг на друга через полумрак гостиной. Пропасть между ними все еще зияла, глубокая и темная, как могила. Но теперь через нее был перекинут хрупкий, невидимый мост из двух слов: "честный" и "точен".       — Я не прошу вернуть все как было, — Тихо сказала Энид. — Я знаю, что это невозможно. Но можно я... Можно я иногда буду приходить? Не для разговоров, если не захочешь. Просто чтобы не быть одной в своей тишине? Рядом с твоей? — Уэнсдей медленно подошла к своему чехлу с виолончелью. Провела рукой по бархату.       — Мать дала тебе споры своего гриба? — Спросила она неожиданно. Энид кивнула, доставая бархатный мешочек.       — Сказала, на случай если разговор зайдет в тупик. — Уголок губ Уэнсдей дрогнул. Почти улыбка. Почти.       — Она всегда чрезмерно драматизирует. Гриб, между прочим, настоящий. Он требует специфических условий. Полная темнота. Минимальная, но токсичная влажность. И тишина. Абсолютная тишина. Она посмотрела на Энид.       — Ты разрушаешь тишину, Синклер. Всегда разрушала. Это твоя врожденная, раздражающая особенность. — Блондинка не знала, что ответить. — По средам, — Резко сказала Уэнсдей. — После семи. У меня в это время запланирован анализ почвы с городского кладбища. Фоновая активность может быть терпима. — Блондинка почувствовала, как что-то теплое и живое, давно забытое, шевельнулось у нее в груди. Это не было счастьем. Это было возможностью. Страшной, шаткой, но возможностью.       — Да. — Кивнула она.       — Хорошо. Теперь уходи. Мне нужно работать, а твое присутствие нарушает концентрацию. — Это было откровенное вранье. Работа была на стопе уже второй день. Но Энид поняла правила игры.       — До среды, — Сказала она, направляясь к двери.       — Синклер. — Та обернулась. Уэнсдей стояла, все так же скрестив руки, но взгляд ее смягчился на один градус. — Принеси с собой тот гриб. Вместе, возможно, нам удастся заставить его произвести что-то действительно интересное. Вроде спор, вызывающих кратковременный поэтический бред. — Девушка улыбнулась. Впервые за полгода улыбка не была горькой. Она была просто усталой. И настоящей.       — Договорились. — Она вышла на лестничную площадку. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком. Синклер спустилась вниз, вышла на улицу. Дождь почти прекратился. Она не поехала обратно в особняк. Она сняла номер в гостинице через дорогу. Из окна был виден свет в их - в ее - квартире. Она достала бархатный мешочек и положила его на тумбочку.       — Радиоактивный пепел и слезы раскаяния, — Прошептала она. А потом добавила, глядя на тусклый свет в окне напротив: — И время. Много-много времени. — Она легла спать и впервые за полгода не видела кошмаров. Только тихую, темную землю, в которой что-то едва заметное и упрямое пыталось прорасти.

***

Среда. Семь часов вечера. Энид стояла перед дверью, держа в одной руке бархатный мешочек, в другой - небольшой бумажный пакет с двумя эклерами (шоколадным и кофейным, на удачу). Она была одета просто - черные, свободные джинсы, серая водолазка, ее пепельные волосы были собраны в небрежный пучок. Она сделала глубокий вдох и постучала. Дверь открылась почти сразу. Уэнсдей была в черном халате поверх футболки, на носу - очки в тонкой оправе. В руках она держала красный карандаш для правок и стопку печатных гранок.       — Ты пунктуальна. Неожиданно, — Заметила она, отступая, чтобы впустить девушку. — Входи. Не стой в дверях, ты нарушаешь температурный режим. — Синклер вошла. На кухонном столе царил привычный творческий беспорядок, но иного рода: повсюду были разбросаны гранки, корректорские знаки ярко алели на полях, рядом стояла остывшая чашка черного кофе. Запах бумаги, типографской краски и старого пергамента витал в воздухе.       — Я принесла гриб, — Сказала Энид, робко протягивая мешочек. Аддамс взяла его, не глядя, и положила на край стола, поверх какой-то рукописи.       — Позже. Сначала я должна закончить правку этой главы. Присаживайся. Молчи. — Синклер села на стул у стола, положив пакет с эклерами рядом. Она наблюдала, как Уэнсдей работает. Ее движения были точными, быстрыми, карандаш выписывал на полях резкие, неумолимые замечания. Она погрузилась в процесс, полностью игнорируя присутствие Энид. И это было хорошо. Это было знакомо. Это не было враждебным молчанием - это была работа. Прошло минут двадцать. Уэнсдей с силой поставила последнюю точку - или, скорее, восклицательный знак - на полях, отложила карандаш и сняла очки, потеря переносицу.       — Безнадежно, — Заявила она, глядя на стопку бумаг. — Автор путает готическую эстетику с клинической депрессией. Придется переписывать половину. Разочарование. — Она посмотрела на Энид, потом на пакет. — Что это?       — Эклеры. На всякий случай.       — На всякий случай, чего именно? Потребности в сахарной коме после чтения графомании?       — На всякий случай, если захочешь эклер, — Мягко ответила Энид. Ее голос был спокойным, мелодичным, как тихая вода. В нем не было прежней навязчивой яркости, но и не было той мертвой тяжести, что была в день ее возвращения. Это был новый голос. Вызревший. Аддамс прищурилась, но взяла пакет, заглянула внутрь.       — Кофейный. Адекватный выбор. — Она достала его и откусила маленький, аккуратный кусочек. Потом кивнула на второй. — Ешь. Не заставляй меня наблюдать за твоими угрызениями совести в одиночестве. — Энид взяла шоколадный эклер. Они ели молча. Тишина была уже не такой гнетущей.       — Итак, — Начала Уэнсдей, вытирая пальцы салфеткой. — Полгода. Давай структурируем этот временной отрезок. Ты сбежала. Без предупреждения. Без объяснений. Примитивно, даже для тебя. — Блондинка не стала оправдываться. Она кивнула, доедая свой эклер.       — Да. Я сбежала. Это был трусливый, жестокий и эгоистичный поступок. Я не ожидаю, что ты поймешь.       — Я не понимаю трусости, это верно. Но жестокость и эгоизм... В них есть определенная прямолинейность. Мне было проще принять мысль, что ты решила причинить мне боль намеренно, чем поверить в то, что ты была настолько слаба, что позволила страху взять верх. — Голубоглазая посмотрела на нее.       — А что ты думала? — Черноволосая откинулась на спинку стула, ее взгляд стал отстраненным.       — Я подумала, что это неудачная шутка. Потом - что это часть какого-то твоего абсурдного ритуала. Потом я проверила шкафы. Твои вещи исчезли. Тогда я села на пол и начала анализировать твое поведение и последние события. — Она сделала паузу. — Я не ожидала, что ты уйдешь, — Произнесла Уэнсдей, и ее голос, всегда такой контролируемый, на долю секунды дрогнул, выдавая трещину в ледяной броне. — Я ожидала истерики. Слез. Громких сцен. Даже временного отъезда. Но не полного, тихого исчезновения. Это было не в твоем стиле. И поэтому особенно эффективно. — Синклер слушала, и ее сердце сжималось от боли, но на лице сохранялось спокойное, почти отрешенное выражение.       — Мне казалось, что иначе я не смогу. Если бы я начала говорить, если бы ты посмотрела на меня, я бы осталась. А мне нужно было уйти. Так нужно было. Для нас обеих. Я задыхалась, Уилла. Чувствовала себя монстром, после того случая...       — Поэтично, — Сухо заметила девушка. Но не стала спорить. Она встала, подошла к окну. — И что же ты нашла в этом пространстве? Кроме вдохновения для своих мрачных басен?       — Одиночество, — Просто сказала та. Ее голос тек мягко и ровно, как глубокий, медленный ручей. — Я думала, что ты хочешь быть одна. Оказалось, я просто хотела перестать бояться себя. А для этого мне пришлось сначала потерять все, что делало меня "собой" в твоих глазах. И в своих тоже. — Она тоже встала. — Подожди здесь. Минутку. — Не дожидаясь ответа, Энид вышла на лестничную площадку и спустилась вниз. Уэнсдей, нахмурившись, наблюдала за ней из окна. Через несколько минут девушка вернулась. В ее руках был огромный, изысканно мрачный букет. Не цветы в привычном понимании. Черные розы Блэк Баккара с бархатными, почти синими лепестками. Темно-бордовые ранункулюсы, похожие на маленькие винно-красные пионы. Плющ, черная аспидистра, сухоцветы стального оттенка и ветки причудливо изогнутого дрифтвуда. Все это было завернуто в грубую крафтовую бумагу и перевязано узкой черной лентой. Энид протянула букет. Ее движения были полны странной, новой уверенности.       — Это не "прости". И не "давай начнем сначала". Начинать сначала невозможно, — Сказала блондинка. — Это просто факт. Я скучала по тебе. Каждый день. Даже когда ненавидела себя за это. И я не знаю, как это выразить словами, которые не будут звучать фальшиво. Поэтому вот. Букет. Как образец почвы с нового места. Для анализа. — Девушка не двигалась. Она смотрела на букет, потом на Энид. Ее лицо было непроницаемым, но глаза, эти глубокие, темные озера, казалось, вбирали в себя все оттенки черного и бордового перед ней. Медленно, почти нерешительно, она приняла букет. Ее пальцы слегка коснулись лепестков черной розы.       — Они... Не будут долго стоять в вазе, — Произнесла девушка приглушенным голосом. — Черные розы особенно капризны. Они требуют подкисленной воды и почти полного отсутствия света.       — Я знаю, — Кивнула Энид. — Но даже увядая, они оставят след. Лепестки можно засушить. Добавить в ту самую почву для анализа. — Аддамс повернулась и пошла на кухню, чтобы найти вазу. Ее спина была прямой, но движения уже не казались такими резкими.       — Это сентиментально и непрактично, — Бросила она через плечо. Но не выбросила букет в мусорное ведро. Напротив, она долго и тщательно подбирала вазу, в итоге остановившись на высокой, узкой, из черного матового стекла. Она поставила букет на подоконник в гостиной, где на него падал лишь тусклый свет уличного фонаря. Потом вернулась к столу.       — Твой гриб, — Сказала девушка, развязывая бархатный мешочек. Она высыпала споры на чистый лист бумаги и внимательно рассмотрела их.       — Мать, конечно, преувеличивает его свойства. Но структура интересна. — Блондинка подошла ближе.       — На что это похоже?       — На пепел после особо интенсивного кремационного процесса. С элементами чего-то живого, что пытается прорасти сквозь него. Уэнсдей отодвинула лист. — Да. Это потенциально. Требует изучения. — Она посмотрела на Энид. Настоящим, долгим, изучающим взглядом. — Ты изменилась.       — Да.       — Ты стала тише.       — Не всегда. Но чаще.       — Это... Не обязательно плохо. — Закончила Аддамс. Они снова замолчали. Но теперь тишина была другой. Она не была пустой. Она была наполненной невысказанными словами, болью, которая начала затягиваться тонким слоем нового понимания, и странной, хрупкой надеждой, похожей на эти черные розы - прекрасной, но обреченной на недолгую жизнь.       — Кстати, о работе, — Внезапно произнесла брюнетка, ее голос снова стал деловым. Она указала подбородком на стопку рукописей в углу, на которых красовался логотип "Raven Shadow Press" - силуэт ворона, отбрасывающего тень в форме пера. —       — Пока ты предавалась творческим и личным метаниям, издательство не стояло на месте. Мы выпустили антологию забытых викторианских некрологов и монографию о влиянии лунных циклов на рост плотоядных грибов. Скучная административная работа, но кто-то должен был ее делать. — Она посмотрела на Энид, и в уголке ее рта дрогнула едва заметная искорка. — А ты, между прочим, полгода прогуливала свои обязанности главного редактора. Если бы ты не была... Ну, собой, я бы уже давно составила служебную записку о твоем увольнении за длительное отсутствие без уважительной причины. — Она хихикнула - короткий, сухой, но самый настоящий звук, похожий на потрескивание сухого листа. — Считай это устным выговором. Следующий - письменный. И с черной печатью. — Синклер почувствовала, как в груди расцветает что-то теплое и острое. Это была не просто шутка. Это был мостик. Приглашение вернуться не только в квартиру, но и в общее дело, в ту часть жизни, где они были не просто влюбленными, но и коллегами.       — Я... Исправлюсь, шеф, — Сказала она, стараясь сохранить серьезное лицо. — Готовлю материалы для рассмотрения.       — В следующий раз, — Ответила Уэнсдей, отводя взгляд к своему концерту, лежавшему на пианино. — Если придешь, можешь принести свою тетрадь. С черновиками. Я просмотрю их. С позиции структурной целостности и стилистической выдержанности. Не более того.       — Я принесу, — Кивнула Энид, улыбка все же пробилась сквозь ее сдержанность. Она сделала шаг к двери, но остановилась, ожидая формального указания уйти. Однако его не последовало. Уэнсдей снова взяла в руки красный карандаш, но не стала склоняться над гранками. Она просто вертела его в пальцах, глядя куда-то в пространство между Энид и черным букетом на подоконнике.       — Уже поздно, — Произнесла девушка наконец, не глядя на блондинку. — Идиотский час пик должен был уже закончиться, но трафик в этом городе непредсказуем. — Она сделала паузу, и в тишине комнаты был слышен лишь тихий скрежет графита о палец. — Диван... Он все еще здесь. И, кажется, даже застелен. Чистым бельем. — Это не было приглашением. Это было констатацией факта. Сухой, неуклюжей, но недвусмысленной. Она не говорила "останься". Она говорила: "Есть диван. И путь до гостиницы неудобен". Для Уэнсдей это было одно и то же. Энид замерла. Но лишь кивнула, возвращаясь в просторную аддамсовскую атмосферу.