Il diario di Enid

***

ВСПЫШКА Резкий, сухой всхлип, похожий на предсмертный хрип, вырвался из ее горла, и Энид дернулась всем телом, как от удара током. Глаза ее широко распахнулись, но вместо темного потолка спальни в них ударил ослепительный, размытый свет уличных фонарей, мелькающих за окном машины. Сердце колотилось с такой бешеной частотой, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Все тело было покрыто липким, холодным потом. Пальцы впились в грубый материал сиденья так, что ногти болезненно уткнулись в ладони. Она судорожно огляделась, дыхание перехватывало, в горле стоял ком, не дающий вдохнуть. Такси. Они все еще ехали в такси. Домой. После ужина с родителями. Не было ни полугода разлуки. Ни того ужаса, той жестокости, которую она... Которую она так детально запомнила.       — Это... Это был сон? — Прошептала она сама себе, голос сорвался на хрип, полный неподдельного ужаса. Но ощущение было настолько реальным. Она все еще чувствовала на своей коже фантомную боль от синяков, которые оставила на теле Уэнсдей. Ей физически тошно от воспоминания о том, как ее собственные руки, ее голос, ее слова превратились в орудие пытки. Во рту стоял вкус крови и соли от слез - ее слез, слез Уэнсдей. Рыдания накатили внезапно, сокрушительной волной, не дав опомниться. Это были не тихие слезы, а глубокие, надрывные, выворачивающие наизнанку судороги. Она согнулась пополам, прямо на заднем сиденье, схватившись за живот, как будто ее физически рвало от ужаса содеянного. Тело тряслось в конвульсиях, слезы текли ручьями, смешиваясь с тушью и оставляя черные, размазанные полосы на лице. Она не могла дышать, только хрипло, прерывисто всхлипывала, захлебываясь собственной паникой.       — Энид? — Голос Уэнсдей прозвучал прямо у ее уха. Резкий, но без привычной ледяной твердости. В нем была тревога. Настоящая, живая тревога. Холодные, тонкие пальцы коснулись ее плеча. Блондинка дернулась, как от ожога, и отпрянула к дверце, прижимаясь к холодному стеклу, ее глаза, полные животного ужаса, уставились на девушку.       — Не трогай! Не трогай меня! — Вырвалось у нее, голос был сиплым от рыданий. — Я... Я тебя... О, Боже... Я тебя изнасиловала... Я... Я причинила тебе такую боль... — Аддамс замерла. Ее лицо, обычно такое непроницаемое, отражало полное недоумение. Она видела свою девушку в истерике, но не понимала контекста.       — Синклер, успокойся. Ты говоришь бессвязно. Что случилось? Что тебе приснилось? — Она попыталась говорить ровно, но ее пальцы, все еще лежавшие на плече девушки, дрогнули.       — Это не сон! Это было так реально! — Закричала Энид, и снова затряслась, закрывая лицо руками, как будто пытаясь стереть ужасные образы. — Мы поссорились... Из-за вибратора... А потом... Потом я... Я стала монстром! Я тебя шлепала! Я приказывала тебе! Я не слушала, когда ты говорила "нет"! Я заставила тебя... Я чуть не... В задницу... О, Господи... — Она снова начала задыхаться, ее грудь болезненно вздымалась. — Ты плакала... Ты смотрела на меня с таким ужасом... А я... Я продолжала! Я видела синяки на тебе... Я слышала, как тебе больно... И мне было плевать! Мне нравилась эта власть! Я унизила тебя! Я разрушила все! Потом ты меня ненавидела... Шесть месяцев... Я ушла... А ты... Ты была вся в черном, такая сломанная... — Она рыдала, не в силах остановиться, слова превращались в бессвязный поток, перемешанный с всхлипами. Она выпалила все: и свой побег, и пустую квартиру, и визит к Аддамсам, и тот страшный прием, и хрупкое, мучительное возвращение. Уэнсдей слушала. Молча. Ее лицо постепенно застывало, но не в гневе, а в концентрации. Она впитывала каждое слово, каждый клочок этого кошмара. Ее черные глаза, казалось, вбирали в себя весь ужас, который изливала Энид. Когда та, наконец, замолчала, обессиленно рыдая в ладони, та обернулась к водителю. Ее голос прозвучал тихо, но с такой железной волей, что даже сквозь шум двигателя и дождя его было невозможно не услышать.       — Забейте на ограничения. Едьте быстрее. Остановитесь у аптеки. Ненадолго. — Водитель, почуяв неладное, лишь кивнул и прибавил газу. Машина рванула вперед, резко обгоняя другие автомобили. Брюнетка не пыталась обнять девушку. Она просто сидела рядом, ее холодная рука лежала на колене, твердо и неподвижно, как якорь. Она не говорила "все хорошо" или "это просто сон". Она просто была там. Присутствовала. Сталкиваясь с такой животной паникой, ее обычная холодность отступила, уступив место странной, отстраненной, но безоговорочной поддержке. Через несколько минут такси резко остановилось у круглосуточной аптеки. Уэнсдей выскочила из машины, не сказав ни слова, и вернулась меньше чем через две минуты с маленьким пластиковым пакетом. Она снова села, и машина тронулась. Они доехали до своего дома в звенящей тишине, нарушаемой лишь прерывистыми всхлипами Энид. Черноволосая расплатилась, почти вытолкнула блондинку из машины и, крепко держа ее за локоть, повела к подъезду. Ее движения были быстрыми, точными, лишенными суеты. В лифте Энид прислонилась к зеркальной стене, закрыв лицо руками, ее плечи все еще подрагивали. Аддамс стояла рядом, глядя на цифры над дверью, ее челюсть была напряжена. Дверь в их квартиру открылась и захлопнулась. Только очутившись в знакомой, безопасной прихожей, залитой мягким светом, Энид почувствовала, как ноги подкашиваются. Она просто опустилась на пол, прислонившись к стене, и снова разрыдалась, но теперь уже тише, глуше, от истощения. Аддамс скинула туфли и поспешно повесила пальто. Она подошла к девушке, не наклоняясь, и посмотрела на нее сверху вниз.       — Встань, — Сказала она мягко, но твердо. — Ты не можешь оставаться на полу. Ты вся дрожишь. — Она помогла ей подняться и, не выпуская руки, повела в ванную. Посадила на крышку унитаза, намочила под холодной водой маленькое полотенце и, не говоря ни слова, начала стирать с ее лица размазанную тушь и следы слез. Движения были удивительно нежными, точными. Потом она дала ей стакан воды и две маленькие таблетки из аптечного пакета. — Выпей. Это успокоительное. Легкое. — Синклер послушно проглотила таблетки, запивая водой, держа стакан дрожащими руками. Потом Уэнсдей помогла ей раздеться, снимая платье с такими осторожными движениями, будто боялась ее напугать. Она накинула на нее ее же мягкий, розовый халат и отвела в спальню. — Ложись, — Прошептала она, и Энид рухнула на кровать, зарывшись лицом в подушку. Слезы снова потекли, но теперь это были тихие, безнадежные слезы. Она чувствовала себя грязной. Оскверненной собственным сном. Она услышала, как брюнетка ходит по квартире, как включает чайник. Через несколько минут та вернулась с двумя кружками горячего, травяного чая. Она поставила одну кружку на тумбочку рядом с ней, а сама села на край кровати с другой. Они молчали. Энид пила чай маленькими глотками, чувствуя, как горячая жидкость постепенно разгоняет ледяную дрожь внутри. Успокоительное начало потихоньку действовать, притупляя остроту паники, но оставляя после себя тяжелую, усталую пустоту.       — Мне так стыдно, — Проговорила блондинка, наконец найдя в себе силы говорить без истерики. Голос был хриплым, разбитым. — Этот сон... Он был таким... Таким реальным. Я чувствовала все. Я чувствовала, как мои руки тебя держат, как ты пытаешься вырваться... Я слышала твой голос... Ты умоляла меня остановиться... А я... — Она снова закрыла лицо руками. — Я никогда... Никогда в жизни не подняла бы на тебя руку. Ни за что. Я бы скорее умерла. Как я могла... Как мой мозг мог выдать такое? Это же чудовищно! — Аддамс отпила чай и поставила кружку.       — Твой мозг, — Произнесла она ровным, аналитическим тоном, — Обрабатывает страхи. Ты боишься потерять контроль. Боишься своей собственной силы. Боишься, что твоя страсть может стать разрушительной. Особенно по отношению ко мне. Это рациональный страх. Учитывая мой темперамент.       — Но не до такой же степени! — Воскликнула Энид, срываясь на крик. — Я же не монстр! Я бы не стала тебя насиловать! Я бы не стала тебя бить! Я видел эти синяки... Во сне... Они были такими реальными! — Девушка снова начала задыхаться. Черноволосая медленно, давая ей время отпрянуть, положила свою руку поверх ее сжатых пальцев.       — Эни, посмотри на меня, — Сказала она шепотом. Та подняла заплаканные, опухшие глаза. Уэнсдей смотрела на нее прямо, ее черный взгляд был глубоким и спокойным. — Ты видишь синяки? — Спросила она. Та молча покачала головой. — Ты слышишь, чтобы я говорила тебе "нет" или "стоп" сейчас? — Снова отрицательный жест. — Ты чувствуешь, что я тебя боюсь?       — Нет, — Прошептала голубоглазая.       — Значит, это был сон, — Заключила девушка с безжалостной логикой. — Ужасный, яркий, основанный на твоих глубинных страхах. Но всего лишь сон. Ты не причинила мне вреда. Я здесь. Я с тобой. И я не боюсь тебя. — Эти простые, четкие слова начали доходить до сознания. Она смотрела на Уэнсдей, на ее бледное, невозмутимое лицо, на ее прямую осанку. Она видела в ней не жертву, а сильную, контролирующую себя девушку, которая сейчас заботится о ней. Это было лекарством сильнее любого успокоительного.       — Я так сильно тебя люблю, — Вырвалось у нее, и новые слезы, но уже другого свойства - слезы облегчения, - потекли из ее глаз. — Я бы никогда... Никогда не сделала тебе больно намеренно. Ты для меня... Ты все. Ты моя темная, прекрасная, неприкосновенная королева. Мысли о том, что я могу... Осквернить это... Это хуже любого кошмара. — Аддамс смотрела на нее, и в глазах мелькнуло что-то странное. Нежность? Нет, скорее понимание.       — Я знаю, — Сказала она просто. — Я тоже тебя люблю. И, несмотря на мой несколько... Мрачный вид, я не хрустальная ваза. И у меня есть инстинкт самосохранения. Если бы ты попыталась сделать что-то подобное в реальности, я бы, полагаю, нашла способ тебя обезвредить. Возможно, с помощью дискового ножа для гипсокартона или яда кураре. — Она сказала это с такой смертельной серьезностью, что Энид фыркнула сквозь слезы. Это был короткий, сдавленный звук, но он разрядил напряжение.       — Это утешает, — Улыбнулась она слабо, вытирая глаза.       — Так и должно быть, — Кивнула брюнетка. Она встала и протянула ей руку. — А теперь иди, умойся. Ты снова вся в слезах и туши. Я приготовлю нам постель. Когда Энид вышла из ванной, чистая и в своей мягкой, розовой пижаме с единорогами, она увидела, что Уэнсдей уже лежит в кровати. Но что было необычно - на ней была не ее обычная черная шелковая пижама, а парная пижама к Энид - такая же розовая, с единорогами, подаренная ей на прошлое Рождество в шутку. Уэнсдей никогда ее не надевала. До сегодняшнего дня. Энид замерла в дверном проеме, глядя на эту сюрреалистическую картину: ее готическая принцесса, облаченная в розовое, с единорогами, лежащая в их общей кровати.       — Что? — Сухо спросила Уэнсдей, заметив ее взгляд. — Ты думаешь, только ты можешь проявлять солидарность через пижаму? Это тактический ход. Чтобы отвлечь тебя от мрачных мыслей. — Голубоглазая медленно подошла к кровати и легла рядом. Она повернулась на бок, лицом к Уэнсдей, и уткнулась мокрым от слез лицом в ее плечо. Та не отстранилась. Она лежала на спине, глядя в потолок, но ее рука легла на волосы Энид, и пальцы начали медленно, ритмично расчесывать пряди.       — Знаешь, — Тихо, почти шепотом, сказала Энид, ее голос был глухим от того, что она уткнулась в ткань пижамы, — В том сне... Был один момент... Который был даже страшнее, чем все остальное.       — Какой? — Спокойно спросила Уэнсдей.       — Ты сказала... Что ты девственница. Что ты боялась доверить это мне. И я использовала это против тебя. Чтобы унизить тебя еще больше. — Аддамс замерла. Ее пальцы в волосах Энид остановились на секунду, потом снова продолжили свое движение.       — Ясно, — Произнесла она ровно.       — Но это правда, да? — С интересом спросила Энид, приподнимаясь на локте и глядя на нее. Ей вдруг до ужаса захотелось услышать это. Услышать, что та хранила себя, что у нее не было других, что этот дар во сне - был явью. Уэнсдей посмотрела на нее. Ее лицо было невозмутимым, но в глазах плескалась какая-то сложная, глубокая эмоция.       — А что, если правда? — Спросила она обманчиво мягко. Энид застыла. Она смотрела на это бледное, прекрасное лицо, на эти темные, бесконечно глубокие глаза, и ее сердце сжалось от нового чувства - не ужаса, а какой-то щемящей, почти болезненной нежности.       — Если все же это правда... — Прошептала она, и ее голос стал вдруг очень тихим и серьезным. — ... То для меня это величайший дар, который кто-либо мог бы мне предложить. И самый страшный. Потому что я бы поняла, какое огромное доверие ко мне это означало бы. — Она медленно опустилась обратно на подушку, глядя в потолок, пытаясь осмыслить эту мысль. — Я бы... Я бы делала все невероятно медленно, — Продолжила она, ее голос стал мечтательным, словно она рисовала картину в уме. — Я бы не торопилась ни на секунду. Я бы целовала каждую клеточку твоего тела, прежде чем прикоснуться к чему-то более интимному. Я бы спрашивала разрешения на каждое прикосновение. "Можно я коснусь здесь? А здесь? Тебе приятно?" Я бы смотрела тебе в глаза все время, чтобы видеть, не больно ли тебе, не страшно ли. — Она повернулась к девушке, ее глаза горели в полумраке. — Я бы использовала только пальцы. Сначала. Один палец. Очень много смазки. Я бы двигалась так медленно, что ты бы почувствовала каждый миллиметр. Я бы следила за твоим дыханием, за каждым твоим вздохом. И если бы ты хоть на секунду напряглась, я бы остановилась. Мгновенно. Я бы просто держала тебя и ждала, пока ты снова будешь готова. — Она замолчала, переводя дух. Эта фантазия была такой яркой, такой противоположной тому кошмару, что она только что пережила. — Я бы никогда не использовала никакие игрушки. Никакие. Только свои руки. И губы. Потому что это должно быть только о нас. О соединении. О доверии. Это было бы священно. А не грязно. Никакой боли. Только удовольствие. Только радость открытия. Я бы заставила тебя почувствовать себя самой любимой, самой оберегаемой девушкой на свете. Потому что так оно и было бы. — Она закончила и снова уткнулась лицом в плечо, вдруг смутившись своей откровенности. Долгое время в комнате царила тишина. Прерывалось только их дыхание. Потом брюнетка заговорила. Ее голос был тихим, ровным, но в нем не было привычной сухости.       — Такой подход... — Начала она, — ...Кажется логичным. И эффективным с точки зрения минимизации рисков и дискомфорта. Более того, он демонстрирует понимание психологической составляющей, что редкость. — Синклер фыркнула, на этот раз уже с настоящей, легкой улыбкой.       — Только ты можешь описать нежность как "эффективный подход с точки зрения минимизации рисков".       — Я говорю, как есть, — Парировала та без тени юмора. Но потом добавила, чуть помедлив: — И... Это звучит... Приемлемо. — Голубоглазая подняла голову и посмотрела на нее. В темноте она видела только смутные очертания лица, но чувствовала его близость.       — Правда? — Тихо спросила она.       — Да, — Так же тихо ответила девушка. — Это звучит лучше, чем альтернатива, представленная в твоем кошмаре. На несколько порядков. — Энид снова легла, на этот раз перевернувшись на спину. Она чувствовала, как дрожь окончательно покидает ее тело, сменяясь тяжелой, но приятной усталостью. Успокоительное делало свое дело, а слова Уэнсдей, ее присутствие, эта абсурдная розовая пижама - все это в совокупности создавало новый, безопасный мир, который вытеснял кошмар.       — Знаешь, что еще? — Прошептала девушка, глядя в темноту. — В том сне... Когда ты сказала, что ты девственница... У меня, даже сквозь весь тот ужас, мелькнула мысль. Мысль о том, какая же ты невероятная. Что ты хранила себя. Все эти годы. Для кого-то. И этим "кто-то"... Оказалась я. И даже во сне, в том извращенном варианте, это чувство - чувство благоговения - было таким сильным. А в реальности... — Она повернула голову к Уэнсдей. — ...Оно просто ошеломляющее. — Уэнсдей не ответила сразу. Она лежала неподвижно, но Энид чувствовала, что она не спит.       — Я не "хранила" себя, как какой-то артефакт, — Наконец сказала она, ее голос прозвучал неожиданно уязвимо. — Меня просто... Никогда не интересовало это. До тебя. Физическая близость казалась мне беспорядочной, негигиеничной и эмоционально истощающей. Но с тобой... — Она сделала паузу, подбирая слова. — ...Это... Интригует. Как научный эксперимент. Но с более приятными потенциальными результатами. — Энид улыбнулась в темноту. Это была самая романтичная вещь, которую она когда-либо слышала от Уэнсдей Аддамс.       — Я обещаю, — Сказала она торжественно, — Что наш первый раз будет самым нежным, самым внимательным и самым уважительным научным экспериментом в истории человечества. С полным соблюдением техники безопасности и тщательной фиксацией всех показателей удовольствия. — Уэнсдей издала короткий, тихий звук, похожий на "хмф". Но блондинка почувствовала, как ее плечо, к которому она прикасалась, слегка расслабилось.       — Договорились, — Произнесла брюнетка. Они лежали в тишине еще некоторое время. Дыхание Энид окончательно выровнялось, сердце больше не колотилось. Кошмар отступал, растворяясь в реальности этой комнаты, этого запаха, этого присутствия рядом.       — Спи, Синклер, — Тихо приказала та. — Кошмар закончился. Я здесь. И я не позволю тебе превратиться в монстра. Даже во сне. Для этого у меня есть дисковый нож. — И впервые за весь вечер Энид рассмеялась по-настоящему. Тихим, счастливым смехом. Она повернулась на бок, обняла Уэнсдей за талию и прижалась к ней, чувствуя под щекой мягкую ткань розовой пижамы.       — Я люблю тебя, Уилла Аддамс. Больше всего на свете. — Из темноты послышался тихий, почти не слышный ответ:       — Anche io. — И Синклер заснула. Без снов. Под защитой своей темной, неприступной, розовой в этот вечер принцессы.

***

Первые лучи утра пробивались сквозь щели в шторах, окрашивая комнату в мягкие, серо-голубые тона. Энид проснулась от ощущения глубокого, почти животного покоя. Сначала она просто лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к собственному дыханию - ровному и спокойному. Потом память вернулась к ней, но уже без паники, как отголосок далекого шторма. Кошмар был похож на тяжелый, ядовитый дым, который медленно рассеивался, оставляя после себя лишь осадок - и благодарность за то, что это была лишь иллюзия. Она повернула голову на подушке. Уэнсдей спала рядом. Спала на спине, что было для нее редкостью, одна рука закинута за голову, другая лежала на груди. Ее лицо в утреннем свете казалось высеченным из мрамора - абсолютно спокойное, с темными ресницами, лежащими на бледных щеках. На ней все еще была та самая, нелепо розовая пижама с единорогами. Вид этой суровой готической девушки в таком невинном, мягком одеянии, вызвал такую волну нежности, что у нее перехватило дыхание. Неожиданно телефон блондинки зазвонил, указывая, что ее беспокойная подруга - Йоко, так и норовит узнать что с ней и как. Девушка моментально сбросила звонок, подумав о том, что сейчас не время для рассказов. Осторожно, боясь разбудить, Синклер приподнялась на локте. Она снова смотрела на девушку, на ее безмятежное лицо, на темные волосы, раскинувшиеся по белой подушке. Она думала о том, какое хрупкое доверие ей было оказано прошлой ночью - не только словами, но и этой пижамой, этим молчаливым присутствием. И ей захотелось это доверие, эту хрупкость, защитить. Окружить такой заботой, чтобы ни тени вчерашнего кошмара не осталось в их реальности. Она медленно, плавно перевернулась на бок и легче легкого прижалась к Уэнсдей, обняв ее за талию и положив голову ей на плечо. Она вдыхал запах - смесь ладана, старой книги и чего-то неуловимого, исключительно ее. Она прижалась крепче, почти вжимаясь, словно пытаясь вобрать в себя спокойствие и силу. И тут Уэнсдей дрогнула. Не резко, не как от испуга, а скорее как от внезапного, легкого толчка. Ее тело на мгновение напряглось во сне, и она издала короткий, едва слышный выдох. Энид мгновенно ослабила объятия, отстранившись.       — Прости, прости, — Прошептала она, заглядывая в лицо. — Я не хотела тебя напугать. — Аддамс медленно открыла глаза. Ее черные зрачки были мутными от сна, но в них не было ни страха, ни раздражения. Она посмотрела на блондинку, потом на ее руку, все еще лежавшую на животе.       — Ты не напугала меня, Синклер, — Голос был низким и хриплым от сна. — Ты просто... Нарушила мой привычный сенсорный режим. Неожиданное тактильное воздействие до полного пробуждения. — Голубоглазая улыбнулась, ее сердце сжалось от любви к этой странной, отстраненной девушке.       — Все равно извини. Я просто... Мне нужно было тебя обнять. Очень крепко. — Черноглазая повернула голову на подушке, чтобы лучше видеть ее. Она внимательно изучила лицо напротив.       — Ты спала? — Спросила она прямо. — Кошмары не вернулись?       — Нет. Ни одного. Спала как убитая. Спасибо тебе. И... — Энид коснулась пальцем рукава ее пижамы, — ...Спасибо за это. — Та отвела взгляд.       — Это был прагматичный выбор. Требовался немедленный визуальный раздражитель, чтобы отвлечь тебя. Розовый цвет и инфантильные изображения оказались достаточно эффективными.       — Конечно, — Улыбнулась девушка, понимая, что это единственное признание в нежности, которое она сегодня получит. И его было более чем достаточно. Она потянулась, чувствуя, как энергия наполняет ее тело. Вчерашняя слабость и опустошенность сменились ясной, светлой решимостью. Она посмотрела на Уэнсдей, которая уже лежала с открытыми глазами, глядя в потолок с обычным своим задумчивым выражением, и в голове родился план. Идеальный, безупречный план.       — Лежи, не вставай, — Сказала та, легко соскальзывая с кровати. — Я сделаю тебе завтрак. И кофе. Самый крепкий, какой только найдется. — Не дав возразить, она на цыпочках выскочила из спальни и направилась на кухню. Она двигалась легко, почти танцуя, ее настроение было приподнятым и решительным. Она достала яйца, бекон, авокадо, хлеб для тостов. Налила воды в кофеварку. Пока готовился кофе, нарезала хлеб и отправила его в тостер, на сковороде зашипел бекон. Когда все было готово, Синклер разложила еду по тарелкам с почти художественной точностью - яичницу-глазунью с идеальным желтком, хрустящий бекон, ломтики авокадо на тостах. Она налила в ее любимую черную керамическую кружку густой, черный кофе и поставила все это на поднос. Вернувшись в спальню, она увидела, что Уэнсдей так и не встала. Она лежала в той же позе, уставившись в потолок, но на лице было не привычное отстраненное выражение, а легкая, едва уловимая задумчивость. Она повернула голову, когда блондинка вошла.       — Аппетитно пахнет, — Синклер поставила поднос на тумбочку рядом с ней, села на край кровати и наклонилась. Она мягко, нежно поцеловала девушку в губы - короткий, легкий, утренний поцелуй, пахнущий кофе и обещанием нового дня.       — Прости еще раз за вчерашнее, — Прошептала она, касаясь щеки кончиками пальцев. — И спасибо. За все. — Та не ответила, но ее глаза смягчились. — А мне пора! У меня сегодня миллион дел! — Объявила она, уже мчась к двери. — Ешь, не торопись. Увидимся вечером! И она вылетела из квартиры, оставив Уэнсдей завтракать в постели, с легким недоумением на лице, но с полной тарелкой еды.

***

Весь день Энид был похож на ураган. Ее энергия, сдержанная вчерашним расстройством, выплеснулась наружу с удвоенной силой. Она точно знала, что хочет сделать. Хотела создать для Уэнсдей идеальный вечер. Вечер, который был бы полной противоположностью вчерашнему кошмару. Вечер, который говорил бы: "Я тебя знаю. Я тебя слышу. Я тебя обожаю именно такой, какая ты есть". Ее первой остановкой был магазин домашнего декора. Она долго выбирала подушки, пока не нашла именно то, что искала: две большие, роскошные подушки из черного бархата, на которых были вышиты серебристой нитью замысловатые, стилизованные черепа. Они были мрачными, элегантными и абсолютно в стиле Уэнсдей. Энид улыбнулась, представив их на их диване. Потом она отправилась в магазин с канцелярскими товарами и нашла там высокие, толстые свечи из черного воска. Они пахли пачулями и дымом. Идеально. К ним она прихватила массивный, старинного вида подсвечник из черного металла. Далее следует винный магазин. Она долго консультировалась с продавцом, описывая вкусовые предпочтения своей "подруги, которая обожает все горькое, терпкое и сложное". В итоге она выбрала бутылку хорошего каберне с глубоким, бархатистым вкусом. Последним пунктом был гастроном. Она закупила продукты для ужина: стейки из тунца, рукколу, пармезан, кедровые орехи, лимоны, каперсы. Все для легкого, элегантного ужина, который не будет слишком тяжелым. И, конечно, плитку самого темного, горького шоколада с перцем чили для десерта. Вернувшись домой ближе к вечеру, она замерла в дверях прихожей. Из гостиной доносился тихий стук клавиатуры. Уэнсдей сидела на диване, поджав под себя ноги, с ноутбуком на коленях. Она была сосредоточена, ее пальцы порхали по клавишам, а на лице застыло выражение холодной концентрации. Она была погружена в свой мир. Энид тихо прошла на кухню, стараясь не шуметь. Она разложила покупки и принялась за работу. Девушка действовала быстро и эффективно: мариновала тунца в соевом соусе и имбире, готовила заправку для салата, натирала пармезан. Потом она украдкой прокралась в гостиную, пока Уэнсдей не видела, и расставила свечи, поставила подсвечник на журнальный столик, аккуратно положила по бокам дивана новые черные подушки с черепами. Комната сразу преобразилась, став более уютной, более "их". Кухонная дверь мягко щелкнула, и Энид замерла на пороге гостиной, переводя дух. Весь день она готовилась к этому моменту, и теперь, когда он настал, по телу пробежала смесь волнения и торжественности. Она стояла, слегка раскачиваясь на босых ногах, позволяя Уэнсдей рассмотреть ее. На блондинке были широкие штаны из мягкого, струящегося шелковистого материала нежного кремового, почти молочного оттенка. Они сидели низко на бедрах, открывая узкую полоску загорелой кожи живота, и расширялись внизу, скрывая ступни. Верх был представлен коротким, облегающим топом из того же материала, который оставлял плечи и руки полностью открытыми, подчеркивая хрупкость ключиц и легкую мускулатуру ее стройного тела. Никаких украшений, только она сама - солнечная, сияющая, но сегодня ее сияние было не таким ярким, а более приглушенным, теплым, как вечерний свет. Аддамс оторвала взгляд от экрана ноутбука. Ее черные глаза, обычно такие острые и пронзительные, медленно скользнули снизу вверх по фигуре Синклер, и Энид почувствовала, как по коже бегут мурашки под этим внимательным, аналитическим взглядом. Казалось, что Уэнсдей не просто смотрит, а сканирует, изучает каждую деталь: как ткань ложится на бедра, как играет свет на обнаженной коже, как поднимается и опускается грудь от чуть учащенного дыхания. Лицо брюнетки оставалось непроницаемым, но в глубине зрачков что-то шевельнулось - крошечная искра любопытства, зажженная этой неожиданной трансформацией. Сама Уэнсдей была облачена в свою привычную броню. Длинная, до самого пола, юбка из тяжелого черного бархата, которая скрывала каждое движение ее ног, создавая впечатление, что она не ходит, а парит над землей. Сверху - объемный свитер с высоким горлом, тоже черный, из тонкой, но плотной шерсти. Его широкие рукава почти полностью скрывали кисти ее рук, оставляя видными лишь кончики тонких пальцев. Этот образ был полной противоположностью тому, что демонстрировала Энид: закрытость вместо открытости, тяжесть вместо легкости, тьма вместо света. И от этого контраста воздух в комнате словно наэлектризовался.       — Ужин почти готов, — Голос Энид прозвучал тише и мягче, чем обычно. — Если ты не против, мы можем поесть здесь, на диване. Я все уже приготовила. — Черноглазая девушка медленно закрыла ноутбук и отодвинула его в сторону. Ее движения были плавными, почти церемониальными.       — Это разумное предложение, — Произнесла она ровным тоном. Ее взгляд снова упал на кремовые штаны. — Твой наряд... Нестандартен для вечера дома.       — Я решила... Смягчить обстановку, — Улыбнулась Синклер, поймав ее взгляд и почувствовав, как тепло разливается по щекам. Она повернулась и скрылась на кухне, чтобы вернуться через мгновение с двумя тарелками, на которых с художественной точностью были разложены ломтики идеально прожаренного тунца с румяной корочкой, салат с рукколой и пармезаном, и ломтики хрустящего хлеба. Аромат лимона, кедровых орехов и жареной рыбы наполнил комнату. Энид расставила тарелки на журнальном столике, который она уже застелила темной скатертью, а затем зажгла высокие черные свечи. Пламя затрепетало, отбрасывая причудливые тени на стены и лица, делая черты Уэнсдей еще более резкими и в то же время загадочными.       — Прошу, — Жестом пригласила блондинка, садясь на диван рядом с ней, но оставляя между ними почтительную дистанцию. Они начали есть в тишине, которая, однако, не была неловкой. Она была наполнена взглядами. Энид не могла оторвать глаз от своей девушки. Она наблюдала, как те тонкие, почти хрупкие на вид пальцы уверенно держат нож и вилку, как она отрезает маленький, идеальный кусок тунца и подносит его ко рту. Она следила за движением ее губ, за легким вздрагиванием век, когда та чувствовала вкус. Она видела, как пламя свечи отражается в ее черных, как бездонные колодцы, глазах, и это зрелище завораживало. И Уэнсдей смотрела на нее. Ее взгляд был более скрытным, украдкой, но от этого не менее интенсивным. Она изучала открытые плечи блондинки, линию ее шеи, изгиб запястья, когда та подносила ко рту стакан воды. Она видела, как свет играет на ее светлых волосах, превращая их в сияющий ореол, и как тушь подчеркивает небесную голубизну ее глаз. Этот контраст - ее собственная, поглощающая свет тьма и внутренний свет Энид - вызывал у нее странное, глубокое чувство обладания.       — Еда адекватна, — Наконец произнесла Аддамс, откладывая приборы. Ее тарелка была почти пуста. — Ты хорошо рассчитала баланс кислотности и горечи.       — Я рада, что тебе понравилось, — Прошептала Энид, чувствуя, как от этой скупой похвалы по телу разливается тепло. Она встала, чтобы убрать тарелки, и, проходя мимо, ее рука на мгновение, легче паутинки, коснулась плеча Уэнсдей. Брюнетка не дрогнула, но ее плечо под тонкой шерстью свитера словно замерло, запоминая это прикосновение. Вернувшись, Синклер принесла две маленькие черные керамические чашки и плитку горького шоколада.       — А это... Для завершения атмосферы, — Сказала она, разламывая плитку с тихим хрустом. Аромат какао и перца чили смешался с запахом пачулей от свечей. Они сидели бок о бок, прислушиваясь к потрескиванию свечей и далекому гулу города за окном. Энид отломила небольшой квадратик шоколада и протянула его девушке. Та наклонилась и взяла его прямо с ее пальцев губами. Они были прохладными и сухими, прикосновение было мимолетным, но Энид почувствовала его всем телом, как удар тока. Она замерла, глядя на нее, ее собственные губы приоткрылись от легкого, прерывистого дыхания. И тогда Уэнсдей пошевелилась. Медленно, как будто движимая не собственной волей, а каким-то внешним, мощным магнитным полем, она повернулась к ней всем телом. Ее черные глаза, в которые теперь было невозможно не смотреть, были полны бездонной, невысказанной глубины. Она подняла руку, и ее длинные, холодные пальцы коснулись обнаженной кожи выше пояса широких брюк Энид. Прикосновение было легким, почти невесомым, но голубоглазая вздрогнула, и по ее телу пробежала мелкая дрожь.       — Ты дрожишь, Синклер, — Тихо, почти шепотом, констатировала черноволосая. Она не убирала пальцы, а лишь слегка водила по коже, выписывая невидимые узоры.       — Это... Это от тебя, — Выдохнула Энид, не в силах отвести взгляд. Она чувствовала каждый миллиметр этого прикосновения, каждый нерв на своей коже был настроен на эти холодные пальцы.       — Твой выбор одежды был провокационным, — Заявила Аддамс, ее голос прозвучал низко и немного хрипло. Ее взгляд скользнул с лица вниз, к открытому животу, а затем снова поднялся, поймав взгляд. — Он предполагает тактильный контакт. Требует его. Ты оставила уязвимую зону открытой. Целевую зону.       — Я... Я хотела, чтобы ты прикоснулась, — Призналась блондинка, ее голос дрогнул от смеси стыда и страстного желания. — Именно так. Тихо. Как сейчас. — Аддамс наклонилась чуть ближе. Теперь их лица были разделены считанными сантиметрами. Энид могла чувствовать ее дыхание - прохладное, с легким ароматом темного шоколада и горького кофе.       — Ты добиваешься своего, — Прошептала брюнетка. Ее рука переместилась выше, скользнула по ребрам, едва касаясь кожи под тканью топа, и остановилась чуть ниже груди. Ладонь лежала плашмя, холодная и твердая, а большой палец продолжал медленно, гипнотически двигаться по коже. — Твое тело... Излучает тепло. Как радиатор. Это... Интересное ощущение. — Энид закрыла глаза, подавив стон. Она положила свою руку поверх руки Уэнсдей, не прижимая ее, а просто чувствуя холод под своей теплой ладонью.       — А ты... Ты чувствуешься как мрамор, — Шепнула она. — Гладкий, холодный и невероятно сильный. Я... Я так сильно хочу тебя, что у меня подкашиваются ноги. С той самой минуты, как ты на меня так посмотрела. — Она открыла глаза и увидела, что лицо Уэнсдей изменилось. Обычная маска безразличия треснула, и сквозь нее проглядывало что-то голодное, первобытное, почти хищное. Ее черные зрачки расширились, поглощая свет свечей, и в них отражалось пламя - маленькое, но яркое.       — Тогда перестань дрожать, — Приказала она, и в ее голосе впервые за весь вечер прозвучали нотки не терпения, а настоящей, неуверенной, но жгучей страсти. — Или я приму это за нежелание.       — Это не нежелание, — Быстро ответила Энид, ее пальцы сжались на руке девушки. — Это... Предвкушение. — Черноглазая замерла, ее взгляд застыл на губах блондинки. Казалось, сама комната затаила дыхание. Далекий гул города, треск свечей - все отступило перед тишиной, вибрирующей между ними. Это была тишина, наполненная всем несказанным, всем, что копилось неделями. Она была густой, как мед, и горькой, как шоколад, что таял у них на языке. И в этой тишине два противоположных мира - свет и тьма, тепло и холод, открытость и замкнутость - нашли точку равновесия, момент абсолютного, безмолвного понимания, прежде чем снова начать свое вечное танго. Кожа под пальцами Уэнсдей была горячей и невероятно мягкой, словно самый дорогой шелк, натянутый на сталь. Энид затаила дыхание, следя за каждым микроскопическим движением этой изящной, бледной руки на своем теле. Большой палец брюнетки продолжал свое медленное, гипнотическое движение по ее ребрам, чуть ниже груди. Каждое прикосновение было ледяным уколом на ее разгоряченной коже, каждый след, который оставляли эти холодные пальцы, горел, как раскаленная проволока. Она видела, как напрягаются тонкие сухожилия на запястье Уэнсдей, как изгибается фаланга пальца, и ей хотелось запечатлеть в памяти каждую эту деталь. Уэнсдей наблюдала за ней с тем же безжалостным, аналитическим интересом, с каким она могла бы рассматривать редкий экспонат в музее пыток. Но теперь в ее черных глазах плескалось нечто большее - смутное, темное любопытство, переходящее в соблазн. Она понимала власть, которую имела над этой дрожащей на ее ладони жизнью, и играла с этой властью, как кошка с мышкой.       — Твое сердцебиение ускорилось на восемнадцать процентов, — Тихо констатировала она, и ее губы, тонкие и бледные, изогнулись в едва заметной улыбке. Пальцы скользнули еще выше, к ключице, и острые ногти легонько, почти призрачно провели по чувствительной коже у основания шеи. — И температура кожи повысилась приблизительно на один градус по Цельсию. Физиологическая реакция на стимул. Предсказуемо, но... Визуально эффектно.       — Ты... Ты делаешь это специально? — Выдохнула Синклер, ее голос звучал хрипло и прерывисто. Она не могла оторвать взгляд от лица Уэнсдей, от ее губ, которые двигались, произнося эти сухие, научные фразы с такой смертельной сладостью.       — Делаю что, Синклер? — Подняла бровь Аддамс, ее пальцы теперь медленно скользили вверх по шее блондинки, к линии подбородка. — Я просто собираю данные. Ты предоставила слишком много открытых переменных. Это ненаучно. — Блондинка не выдержала. Ее собственное терпение, и без того натянутое, как струна, лопнуло. Медленно, давая Уэнсдей время отстраниться, если та пожелает, она придвинулась ближе на диване. Шелк ее штанов зашуршал о бархат юбки брюнетки. Она подняла руку и кончиками пальцев, дрожащими от волнения, коснулась щеки. Кожа была поразительно гладкой и холодной, как отполированный камень. Энид провела пальцами по скуле, ощущая подушечками безупречную структуру этой бледной, хрупкой на вид маски. Она двигалась медленно, почти благоговейно, скользя к виску, где пульсировала крошечная, едва заметная жилка, а затем обратно, к уголку тех самых губ, что сводили ее с ума. Уэнсдей не отстранилась. Она позволила этому прикосновению случиться, ее черные глаза сузились, становясь еще более непроницаемыми. Но та почувствовала, как под ее пальцами мелькнуло крошечное напряжение в лице девушки.       — Что ты задумала, Синклер? — Спросила девушка, ее голос прозвучал тише, с новой, опасной интонацией. — Собираешься провести собственное исследование? — Блондинка мягко, но настойчиво повернула ее лицо к себе, чтобы их взгляды встретились вплотную. Она видела каждую ресницу, каждую крошечную черточку в глубине этих бездонных зрачков.       — Я уже провела его, — Прошептала она, наклоняясь так близко, что их дыхание смешалось. Она пахла сладким ароматом своей туалетной воды и горьковатым дыханием Уэнсдей. — И мой главный вывод... Твои губы сводят меня с ума, Аддамс. — Брюнетка позволила себе короткий, тихий выдох, похожий на насмешку.       — Это не вывод. Это эмоционально окрашенное заявление, лишенное фактической основы. Чем именно они сводят тебя с ума, Энид? Своей формой? Текстурой? Или тем, что они пока недоступны?       — Всем, — С искренним, животным стоном вырвалось у блондинки. Она провела большим пальцем по нижней губе, чувствуя ее пухлую, упругую прохладу. — Они такие... Полные. Холодные. И выглядят невероятно вкусно. Я думаю о них постоянно. О том, каково это - укусить их. Поглотить. Я сойду с ума, если не почувствую их прямо сейчас. — Она больше не могла ждать. С последним сдавленным вздохом Энид резко, почти отчаянно, закрыла расстояние между ними и впилась в вишневые губы. Первый контакт был шокирующим - обжигающе горячий рот столкнулся с ледяной прохладой губ напротив. Но через долю секунды что-то щелкнуло. Уэнсдей ответила. Ее ответ был не таким яростным, но не менее властным. Ее губы двигались медленнее, точнее, они не поглощали, а исследовали - сначала мягко, почти нежно, а затем с нарастающим давлением. Ее руки поднялись и вцепились в шелк топа на спине Энид, притягивая ее еще ближе. Казалось, сама основа мира пошатнулась. Но так же внезапно, как и началось, Уэнсдей разорвала поцелуй. Она отстранилась ровно настолько, чтобы их губы перестали соприкасаться, но их лбы еще были вместе. Ее дыхание, впервые за весь вечер, тоже сбилось.       — Несдержанное... Маленькое животное, — Выдохнула она, и в ее голосе, хриплом от случившегося, слышалась не злость, а нечто иное - раздраженное восхищение. — Ты не способна на методичность. Только на импульс. — Синклер, опьяненная, с разгоревшимися щеками и распухшими губами, только хихикнула. Этот звук был счастливым, победным и немного диким.       — А тебе нравятся мои импульсы, — Она не стала спорить, а снова попыталась вжаться в девушку, прижимаясь всем телом к ее более прохладной, закутанной в черное, фигуре. Она обвила шею руками, чувствуя под пальцами жесткую шерсть свитера и тонкие, хрупкие кости под ней. — Ты ответила мне. Я почувствовала. Ты хочешь этого так же сильно.       — Я реагирую на стимул, — Парировала черноглазая, но ее руки не отпускали талию. Пальцы впились в шелк, прижимая блондинку к себе так, что те широкие кремовые штаны смешались со складками черной бархатной юбки. — Ты - мощный раздражитель. Не более того.       — Врешь, — Монотонно ответила Энид, прижимаясь лбом к ее плечу. Она могла чувствовать запах волос - пачули, черный чай и что-то металлическое, холодное. — Ты вся напряглась. И твое сердце... Оно стучит. Я чувствую его. — Уэнсдей замолчала. Она не стала отрицать. Вместо этого ее рука снова нашла обнаженную кожу на животе, но на этот раз движение было не исследующим, а властным. Ее ладонь легла плашмя, холодная и твердая, утверждая свое право на это тело.       — Тогда замолчи, Синклер, — Тихо, но с железной нотой в голосе приказала она. — И прекрати дрожать. Если ты хочешь продолжения, докажи, что способна на большее, чем просто истеричные наскоки. — Энид замерла, подавив следующий порыв. Она подняла на нее сияющие, полные обожания и вызова глаза.       — Хорошо, — Просто сказала она. — Покажи мне, каким оно должно быть. — И в этот раз именно Уэнсдей наклонилась, чтобы возобновить поцелуй, в нем уже не было ничего от научного эксперимента. Это было завоевание. Синклер оторвалась от губ с таким чувством, будто ее силой оттащили от единственного источника кислорода. Ее дыхание было тяжелым и прерывистым, горячим паром обжигая кожу. Все тело мелко и часто дрожало, как натянутая струна, а пальцы, вцепившиеся в черный свитер, похолодели и онемели от всепоглощающего, животного желания. Она была вся - одна сплошная, трепещущая мольба. Аддамс заметила это мгновенно. Ее черные, бездонные глаза скользнули по разгоряченному лицу, по ее полуоткрытому влажному рту, по дрожащим векам.       — Ты такая читаемая, Синклер, — Холодно произнесла она: голос звучал низко, почти бархатно, с примесью ядовитой нежности. — Каждая твоя клетка кричит о том, что ты чувствуешь. Такая несдержанная... Такая... Милая в своей отчаянной попытке себя контролировать. — Девушка сглотнула комок в горле, ее грудь тяжело вздымалась. Она еле терпела, нервы были оголены до предела. Каждое прикосновение, каждый ее взгляд - прожигал насквозь.       — Я... Я безумно тебя хочу, — Выдохнула она, а голос сорвался на сдавленный, еле слышный стон. — Я еле сдерживаюсь, Уилла. Практически не могу. — Аддамс тихо хмыкнула, и в этом звуке слышалась и насмешка, и странное удовлетворение.       — Это очевидно. Твоя физиология выдает тебя с головой. Как у щенка, которого впервые отпустили с поводка. — Энид закрыла глаза на секунду, собирая волю в кулак. Затем она подняла умоляющий, полный мольбы взгляд.       — Можно я... Можно я сяду к тебе на колени? — Темные брови поползли вверх на миллиметр. Пауза затянулась, наполняясь густым, сладким напряжением.       — Раз уж ты просишь так красноречиво, — Наконец разрешила она, тон был снисходительным, но в глубине глаз плескалась тень азарта. — Не смей мешать циркуляции крови. — Синклер, не веря своему счастью, медленно, почти благоговейно переместилась, устроившись верхом на ее бедрах. Бархат юбки мягко подался под весом тела. Она почувствовала упругость мышц под собой и едва сдержала новый стон. Ее дрожащие пальцы снова нашли свитер. Она водила по нему кончиками пальцев, ощущая грубую, колючую текстуру шерсти, такую контрастирующую с нежной кожей под ним. От этого простого прикосновения закатывались глаза от наслаждения, а по спине пробегали мурашки. Обладательница кофейных глаз наблюдала за ее состоянием с холодным, аналитическим интересом, который, однако, уже не мог скрыть пробуждающуюся в ней саму жажду. Она видела, как Энид тает под ее взглядом, и это давало ей власть. И она этой властью пользовалась.       — Ну что, Синклер? Удовлетворяет ли реальность твои гиперболизированные ожидания? — Спровоцировала она, проводя пальцем по оголенному запястью.       — Ты не представляешь, — Зашептала та, ее пальцы теперь скользили по плечам, ощущая под тканью хрупкие кости. — Ты самая красивая, самая умная, самая сильная... Твои глаза... В них можно утонуть. Твои руки... Они такие изящные, но в них столько силы. Ты пахнешь бурей и старыми книгами... Я с ума схожу по тебе. — И тут случилось невероятное. Тело Уэнсдей отреагировало на этот поток комплиментов не контролируемым, крошечным ерзаньем. Легкое, почти незаметное движение бедер под Энид. Но та почувствовала его. Ощутила. На губах расплылась медленная, торжествующая ухмылка.       — Ого, — Мурлыкнула она, наклоняясь ближе, так, что их губы снова почти соприкоснулись. — Кажется, кого-то это задело. Неужели лед тронулся, Аддамс? — Взгляд стал острым, как бритва. Он буквально прожигал Энид насквозь, но в нем уже не было отстраненности, только вызов и темное, всепоглощающее любопытство. Она не ответила. Но ее молчание было красноречивее любых слов. Синклер медленно, давая время на отказ, скользнула руками под подол свитера. Ее ладони коснулись обнаженных боков. Кожа там была гладкой, как мрамор, и такой же холодной. Блондинка застонала от контраста своей собственной пылающей кожи и этой прохладной, живой статуи. Она ласкала ее ребра кончиками пальцев, чувствуя, как под кожей проступает каждое отдельное ребро. Она двигалась выше, к груди, и ее глаза, полные мольбы и вопроса, встретились со взглядом Уэнсдей.       — Можно? — Аддамс замерла на мгновение, ее черные глаза читали каждую черточку на лице. Затем она медленно, с невероятной грацией, сама подняла руки девушки и прижала их к своей груди, под свитером, точно направляя их туда, куда та так отчаянно хотела. И вот ладони Энид наконец прикоснулись к той части, которую она так жаждала ощутить. Грудь была упругой и небольшой, идеально помещающейся в ее дрожащих ладонях. Через тонкую, холодную кожу она чувствовала бешеный, учащенный ритм сердца, которое, вопреки всем ее попыткам сохранить холодность, стучало так же дико, как и у нее. Это осознание вызвало в Энид грандиозный, всесокрушающий восторг. Она не сдержала счастливого, немного дикого смешка, закинув голову назад. Ее глаза сияли, как два изумруда, залитых лунным светом. Все тело затрепетало от победы, от счастья, от переполнявшей ее нежности и страсти. Она снова посмотрела на Уэнсдей, и в ее взгляде было столько обожания, столько благодарности и торжествующей, животной радости, что, казалось, одна лишь эта эмоция могла осветить всю комнату.       — Я знала, — Выдохнула она, сжимая пальцы в немом, восторженном объятии, чувствуя под ними жизнь, пульс, саму суть этой загадочной, прекрасной девушки. — Я знала, что ты... Что ты тоже хочешь этого. Боже, Уилла. — Это был не просто физический контакт. Это было падение последней стены, молчаливое признание, момент чистой, ничем не прикрытой взаимности, и для Энид это значило больше, чем что-либо еще на свете. Ее восторг был громадным, заполняющим каждую клеточку ее существа. Она чувствовала себя на вершине мира. Ловкие, горячие пальцы Синклер, все еще дрожащие от переизбытка чувств, не остановились на достигнутом. Под грубой тканью свитера они встретили новый, совершенно неожиданный барьер - тончайшее, ажурное кружево. Энид замерла на мгновение, пораженная этим открытием. Под своим мрачным, строгим фасадом, брюнетка носила нечто столь изысканное, хрупкое и откровенно сексуальное. Контраст между внешним обликом и этой скрытой, интимной деталью был настолько волнующим, что у Энид перехватило дыхание.       — Dio, cazzo, — Вырвался у нее сдавленный, полный восхищения шепот. — Под этим твоим мрачным фасадом скрывается такое... Изящество? — Та ничего не ответила, лишь ее губы дрогнули в едва заметной судороге. Но тело, прижатое к фигуре напротив, было красноречивее любых слов. Напряжение в нем не исчезло, а преобразовалось, стало тоньше, острее. Пальцы Энид, движимые ненасытным любопытством и жадным желанием, принялись исследовать новый ландшафт. Она водила подушечками пальцев по ажурному узору, ощущая каждую выпуклость, каждую петельку. Кружево было таким тонким, что почти не скрывало то, что находилось под ним. Энид двигалась медленно, почти благоговейно, скользя по шелковистой ткани, пока не наткнулась на две небольшие, упругие выпуклости. Ее сердце заколотилось в груди с новой силой. Она едва касалась, скользила кончиками пальцев по поверхности кружева прямо над сосками, чувствуя, как те уже затвердели и налились под тканью.       — Они такие... Отзывчивые, — Пропела Энид, ее губы коснулись виска. – Они просто умоляют о внимании. Ты это чувствуешь? — В ответ она услышала лишь прерывистый выдох. Но этого было достаточно. Воодушевленная, она двинулась дальше. Ее пальцы сомкнулись вокруг одной из упругих выпуклостей, сжимая через тонкую ткань. Не сильно, но достаточно уверенно. Затем, движимая внезапным, дерзким порывом, она мимолетно, почти невесомо провела острием своего ногтя по другому чувствительному бугорку. Реакция была мгновенной и потрясающей. Все тело Уэнсдей резко дернулось, как от разряда тока. Из ее груди вырвался короткий, сдавленный звук, нечто среднее между вздохом и стоном. Ее бедра непроизвольно подались вперед, сильнее вжимаясь в Энид. Блондинка не стала терять ни секунды. Она наклонилась и снова поймала губы в поцелуй, но на этот раз он был не нежным, а властным, почти жестоким. Она кусала ее нижнюю губу, чувствуя упругость, и прижималась теснее, не давая ей опомниться или отдалиться.       — Шшш, мисс Аддамс, — Прошептала она, ее голос звучал хрипло и соблазнительно прямо у самого уха. — Не дергайся. Твое тело... Твое чертовски сексуальное тело само говорит за тебя. Гораздо громче, чем ты сама. Просто расслабься и почувствуй. — Она почувствовала, как под ее ладонью, все еще прижатой к груди, учащенно забилось сердце. Возбуждение брюнетки было осязаемым, оно витало в воздухе густым, дурманящим ароматом. Соски под кружевом стали еще тверже, еще более налитыми, они буквально впивались в ладонь, требуя большего внимания. Синклер не могла сдержать тихого, торжествующего хихиканья. Оно вырвалось из ее груди, легкое и ехидное.       — Ого... — Прошептала она с восторгом, губы скользнули по щеке к самому уху, чтобы обжечь мочку горячим дыханием. — Кажется, я нашла твою слабую точку, адепт боли и пыток. Или, может, даже не одну. Какой сюрприз. Ты так размякла, Аддамс. Прямо как тот самый костер, на котором ты хотела бы сжечь своих врагов. — Она не стала медлить. Ее пальцы, уже не дрожа, а уверенно и целенаправленно, снова начали свою работу. Но теперь прикосновения были разнообразнее. Она то терла круговыми движениями подушечками пальцев, то слегка пощипывала, то проводила ногтями по самому краю ареолы, заставляя тело вздрагивать. — Ну же, — Настаивала блондинка, голос был сладким, как мед, и настойчивым, как сталь. — Всего одно словечко. Скажи, что тебе нравится. Скажи "продолжай". Или просто "да"... Это же совсем не сложно, правда? — Аддамс зажмурилась, ее губы сжались в тонкую, упрямую линию. Она изо всех сил пыталась сохранить остатки самообладания, прикусывая свою губу так, что кожа на ней побелела. — Молчишь? — Голубоглазая притворно надула губы. – Ну и ладно. Тогда я буду действовать по-своему. — Она сменила тактику. Ее пальцы отошли от груди и скользнули вниз, к краю свитера, к тому месту, где заканчивалось кружево и начиналась гладкая, прохладная кожа живота. Энид провела пальцами, ощущая, как по телу под ее руками пробежала дрожь. — Знаешь, что я думаю? — Блондинка прижалась губами к пульсирующей шее, к тому чувствительному месту прямо под ухом. — Я думаю, ты просто обожаешь, когда тебя выводит из равновесия кто-то... Кто сильнее тебя в этой игре. Хоть чуть-чуть. Признайся, это же так заводит? — Она не ждала ответа. Вместо этого ее рука снова вернулась к груди, и на этот раз прикосновение было не ласковым, а решительным. Она быстрым, точным движением щелкнула по одному из сосков подушечкой пальца, прямо через кружево. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Напряженное тело выгнулось в дугу, ее глаза широко распахнулись от шока и невыносимого, острого удовольствия. Слово сорвалось с губ непроизвольно, вырвалось силой, против ее воли. Одно-единственное, хриплое, сдавленное:       — Да... — Прозвучало оно тихо, но в гробовой тишине комнаты - прозвучало как взрыв. Энид замерла, ее собственное дыхание перехватило от торжества. Она сделала это. Она заставила Уэнсдей Аддамс признаться. На лице расцвела ехидная, но до безумия любвеобильная ухмылка. Она медленно покачала головой, ее взгляд был полон обожания и победного блеска.       — Ну вот видишь, — Прохрипела она, снова начиная нежно водить пальцами по возбужденным соскам, заставляя девушку содрогаться от каждого прикосновения. — Это же было не так уж и сложно? Всего одно маленькое слово. Такое сладкое... Я знала, что где-то там, за этой каменной маской, скрывается самая настоящая, пылающая сущность. — Она наклонилась и снова поцеловала ее, на этот раз поцелуй был сладким, почти нежным, но с обещанием продолжения. — И знаешь что? — Синклер прикоснулась лбом к ее лбу, глядя прямо в эти темные, полные смятения глаза. — Мне не терпится услышать его снова. И еще раз. Пока ты сама не поверишь в это. — Этот хриплый, сдавленный звук признания, сорвавшийся с губ Уэнсдей, повис в воздухе между ними, словно ядовитый, но такой желанный плод. Энид почувствовала, как по ее спине пробежала волна торжествующего жара. Она выиграла этот раунд. Но игра только начиналась. Играть с Уэнсдей Аддамс было все равно что танцевать с гремучей змеей - смертельно опасно, но адреналин заставлял кровь петь в жилах. И Синклер обожала эту песню. Пальцы блондинки, окрыленные успехом, продолжили свое медное, настойчивое исследование, вырисовывая круги на упругой груди под кружевом. Но Уэнсдей, опомнившись от минутной слабости, внезапно сделала вид, что пытается положить конец этой вольности. Ее рука, холодная и резкая, легла на запястье, пытаясь отвести его.       — Довольно, Синклер, — Голос прозвучал ледяной глыбой, но Энид, прижатая к ней так близко, чувствовала под этой льдиной бурлящий вулкан. — Ты заходишь слишком далеко. — Та не стала силой удерживать свою руку на месте. Вместо этого она позволила своей холодной королеве отвести запястье, но ее глаза, сияющие хищным, веселым блеском, не отрывались от темных зрачков "жены".       — Ох, Уилла... — Она наклонилась так близко, что их носы почти соприкоснулись. — Ты просто невыносимо мила, когда пытаешься играть в эту игру. В "недотрогу". Но мы-то с тобой знаем, кто здесь на самом деле хочет, чтобы к нему прикоснулись. — С этими словами, ее свободная рука, которая до этого момента просто лежала на талии, пришла в движение. Медленно, с преувеличенной почтительностью, как археолог, прикасающийся к древнему артефакту, Энид ухватилась за толстый, грубый край черного свитера. Ее пальцы впились в шерстяную ткань, и она начала его поднимать. Сначала всего на сантиметр, обнажив узкую полоску кожи на животе, такую бледную, что она казалась фарфоровой в тусклом свете комнаты. Аддамс снова сделала вид, что сопротивляется. Она попыталась отстраниться, ее тело напряглось в неподдельном, но все же отчасти театральном протесте. Ее губы сжались, а в глазах вспыхнул тот самый огонек, который Синклер обожала - смесь ярости и возбуждения. Блондинка прекратила движение. Она не стала бороться. Она просто... Остановилась. Ее руки остались на месте - одна на запястье, которое держала Уэнсдей, другая - на краю свитера. И она смотрела. Смотрела на нее с таким понимающим, таким ехидным выражением лица, что та не выдержала и отвела взгляд.       — Ну что же, — Тяжело вздохнула Синклер с притворной грустью. — Если ты действительно этого хочешь... — Она сделала вид, что убирает руки. Это была ее очередь сыграть. Игра в покер на самом высоком уровне. Этот жест - эта видимость отступления - сработал лучше любого нажима. Уэнсдей не выдержала паузы. Ее терпение, и без того истощенное, лопнуло. Она резко цокнула языком, и из ее груди вырвалось низкое, хриплое проклятие, которое прозвучало как признание куда более громкое, чем предыдущее "да".       — Sinclair, figlio di puttana. — Слова были грубыми, но интонация... Интонация была полна такого отчаянного, нетерпеливого томления, что Энид не смогла сдержать короткого, победного хихиканья. Оно прозвучало светло и звонко, как колокольчик, оттеняя мрачную страсть.       — Вот именно, — Мурлыкнула та, ее пальцы снова ожили. На этот раз не церемонясь, она решительно, но не грубо, потянула свитер вверх. Ткань поддалась, открывая взгляду все больше и больше бледной кожи, ребра, тонкую талию, и наконец - ту самую тайну, скрытую под ним.       — Аддамс... — Свитер был поднят достаточно высоко, чтобы открыть всю картину. И картина была достойна кисти самого мрачного и чувственного художника. Упругая, идеальной формы грудь была заключена в чашечки лифчика из чернейшего, тончайшего кружева. Ажурный узор был подобен паутине, лишь намекающей на сокрытые сокровища. И эти сокровища уже заявили о себе во всей красе. Они твердо выступали под кружевом, напряженные и налитые, словно две темные ягоды, готовые лопнуть от спелости. Ткань не скрывала их, а лишь подчеркивала идеальную, вызывающую форму. Синклер застыла, ее взгляд скользил по открывшемуся виду с таким голодом, что у брюнетки по коже побежали мурашки. На губах блондинки заиграла та самая ухмылка - торжествующая, властная, бесконечно довольная.       — Они просто... Ждут, не так ли? — Пропела Энид, ее горячее дыхание коснулось обнаженной кожи живота. — Ждут, пока кто-нибудь не обратит на них должное внимание. — И затем, движимая внезапным озорным порывом, она наклонилась еще ниже, сомкнула губы и мягко подула на выступающие сквозь кружево бугорки. Теплый, влажный поток воздуха окутал гиперчувствительную кожу. Реакция была мгновенной и оглушительной. Все тело содрогнулось в мощной, неконтролируемой судороге. Из ее горла вырвался протяжный, глухой стон, который она тщетно пыталась подавить, прикусив губу. Ее бедра непроизвольно дернулись вперед, а руки, которые до этого лишь делали вид, что сопротивляются, схватились за твердую кожу дивана, сминая ее в своих пальцах.       — Merda... — Простонала она, и в этом слове была вся ее поруганная гордость и пылающая потребность. Пальцы, дрожащие и неуклюжие, потянулись к застежке лифчика на спине. Она не могла больше терпеть эту барьерную ткань. Ей нужно было чувствовать. Чувствовать кожей. Прикосновения. Дыхание Энид. Все и сразу. Синклер наблюдала за этой немой, отчаянной борьбой с застежкой, и ее хихиканье стало еще громче, еще ехиднее.       — Ой-ой-ой, мисс Аддамс, — Подколола она, ее голос звенел насмешливой нежностью. — Какая же ты сегодня нетерпеливая. Куда подевалась вся твоя легендарная выдержка? Сгорела в пламени собственного желания? — Черноглазая в ответ только цокнула языком, но на сей раз в этом звуке было больше досады, чем гнева. Ее пальцы наконец нашли крошечный крючок, и с резким щелчком, который прозвучал невероятно громко в тишине комнаты, лифчик расстегнулся. Энид не стала заставлять себя ждать. Она снова ухватилась за край кружева, и на этот раз ее движение было медленным, театральным, полным сладостного ожидания. Она отодвинула ажурную ткань в сторону, открывая то, что так долго скрывалось. Ее взору предстала бледная, идеальная грудь с темными, крупными ареолами и двумя совершенно каменными, жаждущими сосками. Они были такими темными на фоне белой кожи, такими напряженными, что, казалось, вот-вот лопнут от натяжения. Блондинка облизнула пересохшие губы, ее глаза потемнели от вожделения.       — Боже... — Выдохнула она. — Они просто пылают. Такие горячие... И такие жадные. Они буквально умоляют о прикосновении. — Девушка не стала заставлять их ждать. Но и не стала набрасываться. Вместо этого она подняла руку и вытянула указательный палец. Ее кончик медленно, с невыносимой медлительностью приблизился к одному из сосков. Она не касалась его, водила пальцем в миллиметрах от гиперчувствительной кожи, чувствуя исходящее от нее тепло. Уэнсдей замерла, ее дыхание остановилось. Все существо сосредоточилось на этом одном пальце, на этом крошечном пространстве между ним и ее телом. И тогда Энид коснулась. Не прикоснулась, а именно коснулась. Легчайшее, едва ощутимое соприкосновение кончика пальца с самой верхушкой соска. Эффект был подобен взрыву. Аддамс дернулась всем телом, как от удара током. Она заерзала на месте, бедра затряслись, а из груди снова вырвался сдавленный, высокий звук. Она была похожа на юлу, которую лишь тронули, и она уже закружилась в бешеном вихре. Голубоглазая не смогла сдержать громкого, звонкого хихиканья. Она отдернула палец, наблюдая, как тело Уэнсдей продолжает мелко дрожать от этого мимолетного контакта. И тут в ее глазах вспыхнула искорка настоящего, аддамсовского вдохновения. Она наклонилась к самому уху, и ее голос стал низким, насмешливым, подражая леденящему тону самой Аддамс.       — Любопытно, — Произнесла Энид с преувеличенной холодностью, в которой сквозила бездна ехидства. — Наиболее эффективная пытка оказывается не в причинении невыносимой боли... А в лишении объекта столь же невыносимого удовольствия. Кажется, я начинаю понимать твою философию, мисс Аддамс. Это... До странности увлекательно. — Она снова протянула палец, снова остановившись в сантиметре от пылающего соска, готовая либо коснуться, либо снова отступить, продлевая сладкую агонию. Игра достигла своего апогея. Этот шепот, прозвучавший прямо в самое ухо, был не просто вопросом. Это был выстрел, разорвавший последние остатки контроля. Горячее, влажное дыхание Синклер обожгло чувствительную кожу, а слова, откровенные до неприличия, повисли в воздухе, густые и тягучие, как патока.       — Скажи мне, Уилла... — Еле-еле проговорила Энид, и ее губы скользнули по мочке уха, прежде чем она отстранилась, чтобы увидеть реакцию в тех самых темных глазах. — Там... Внизу... Уже мокро? От меня? — Аддамс вздрогнула, словно от прикосновения раскаленного железа. Ее тело, и без того напряженное до предела, выгнулось в немом протесте, но протест был лицемерным и наигранным. Ее пальцы впились в диван еще сильнее. Мозг, обычно холодный и расчетливый, в этот момент был переполнен одним лишь ощущением - жгучим, влажным огнем, разливающимся по самым сокровенным местам. Защитные барьеры рухнули, гордость была забыта, отброшена за ненадобностью. И из ее груди, сдавленно, с придыханием, вырвалось единственное, самое честное слово, которое она была способна издать:       — Da matti. — Оно прозвучало тихо, почти неслышно, но для Энид оно прогремело громче любого оркестра. Ее глаза сверкнули триумфом, а на губах расплылась та самая ухмылка, от которой у Уэнсдей перехватывало дыхание - смесь торжества, нежности и чистейшего, неподдельного злорадства.       — Безумно? — Переспросила блондинка, нарочито медленно обводя взглядом раскрасневшееся лицо "жены". — О, Уэнсдей Аддамс... Ты, с твоей-то одержимостью контролем... Призналась, что безумно мокрая. Просто безумно. А твой итальянский... — Она покачала головой, издавая притворно-сочувствующий цокающий звук. ...Прекрасен. Но знаешь что самое забавное? — Энид наклонилась снова, ее голос стал низким, доверительным, ядовитым. — Ты не одна такая. Из-за тебя... Из-за этой твоей попытки быть холодной, когда ты вся горишь... У меня тут... — Она отвела руку Аддамс от дивана и с преувеличенной театральностью провела ее ладонью по собственной груди через тонкую ткань топа, а затем опустила вниз, к бедрам, слегка прижав к тому месту, где ткань брюк уже явно потемнела от влаги. — ...Все белье насквозь промокшее. Полная катастрофа. И вся вина лежит на тебе. — Аддамс попыталась отвести взгляд, ее щеки пылали. Но Синклер не позволила. Она удерживала ее холодную руку на своем бедре, а сама начала медленно, почти незаметно двигаться. Она поерзала на коленях, не вставая с них. Это было не грубое трение, а едва уловимое, волнообразное движение бедер, которое заставляло ткань штанов мягко тереться о ее собственную чувствительную кожу и одновременно передавало это слабое давление на тело под ней. Затем, не прекращая этого медленного, развратного танца, блондинка взяла холодную руку - ту самую, что только что пыталась сохранить остатки достоинства. Она сцепила свои пальцы с ее длинными, тонкими пальцами и медленно, неотвратимо повела их вниз. Мимо своего живота, мимо пояса штанов, прямо к тому самому эпицентру влажного тепла. Она не засовывала руку под одежду. Нет. Она прижала ладонь Уэнсдей снаружи, поверх ткани, к самой своей промежности. Холод ее кожи через промокшую ткань был шокирующим и невероятно возбуждающим контрастом. Блондинка издала тихий, глубокий стон, почувствовав этот холод на своей пылающей коже. Брюнетка закатила глаза. Это был жест полнейшей потери контроля, высшая точка отчаяния и наслаждения. Ее веки сомкнулись, длинные черные ресницы затрепетали на бледных щеках. И в этот самый момент, когда ее защита была окончательно сломлена, Энид нанесла решающий удар. Она не стала больше ждать. Не стала продолжать свою медленную пытку. Голод, долго сдерживаемый, вырвался наружу. Она всей тяжестью своего тела наклонилась вперед, и ее губы жадно, почти с яростью, обрушились на обнаженную грудь девушки. Одновременно ее рот захватил один из темных, заостренных сосков, а пальцы свободной руки впились в другой. Это не было нежным ласканием. Это было жадное поглощение. Ее губы сомкнулись вокруг ареолы, язык яростно заскользил по гиперчувствительному кончику, а зубы слегка, предупреждающе сжали его. Пальцы же с другой стороны сжали второй сосок с такой силой, что это граничило с болью, но боль эта была сладкой, пьянящей, превращающейся в чистый экстаз. Реакция не заставила себя ждать. Все тело под ней вздрогнуло, выгнулось дугой. Из ее горла вырвался не сдавленный стон, а громкий, протяжный, почти животный крик наслаждения, который она уже не пыталась и не могла сдержать.       — Ohhh, sì... — И в тот же миг, как по команде, ее пальцы, все еще прижатые ладонью Энид к ее промежности, пришли в движение. Это не было нерешительным похлопыванием. Это было немедленное, инстинктивное, жадное ответное действие. Ее холодные, тонкие пальцы вцепились в ткань штанов, и она начала гладить, тереть, давить на то влажное, теплое место. Движения ее руки были резкими, нетерпеливыми, почти отчаянными. Она водила ладонью по всей промежности, чувствуя под тканью упругую плоть, ощущая, как та отвечает на каждое прикосновение. Она теребила влажную ткань, вжимала ее в тело, пытаясь через этот барьер дотянуться до самой сути. Энид, не отрывая рта от груди, отвечала ей низким, горловым стоном удовлетворения. Ее собственные бедра начали двигаться в такт этим резким, неровным ласкам. Она терлась о ее руку, всем телом требуя большего, сильнее, жестче. Воздух в комнате стал густым и тяжелым, наполненным смесью тяжелого дыхания, влажных звуков поцелуев и сдавленных, хриплых стонов. Две гордые, сильные девушки, наконец-то сбросившие все маски, утопали в водовороте взаимного, яростного желания, где уже не было победителей и побежденных, а было только это - жгучая, всепоглощающая потребность друг в друге. Но внезапно Энид оторвалась от груди, ее тело напряглось и замерло. Ее пальцы, только что впивавшиеся в бледную кожу брюнетки, сжались в беспомощные кулаки. Преграда была банальной и раздражающей до бешенства - это были ее собственные, проклятые, плотные брюки. Терпение девушки, и без того натянутое как струна, крошилось на глазах. Низкое, хриплое рычание вырвалось из ее горла, вибрацией проходя сквозь тело напротив, на котором она сидела. Это был не просто звук нетерпения. Это был ультиматум. Приказ.       — Аддамс... — Голос был глухим, сдавленным от нахлынувшей ярости и желания. Она откинулась назад, ее синие глаза, обычно яркие и беззаботные, теперь пылали почти звериным огнем. — Сними с меня эти гребаные брюки. Сейчас же. — Она не просила. Она требовала. И в ее тоне была такая первобытная мощь, что Уэнсдей, чье лицо все еще было искажено гримасой экстаза, на мгновение застыла. Темные, бездонные глаза встретились с горящими синими. И в этой тишине, разорванной лишь тяжелым дыханием, пробежала искра понимания. Ответ был мгновенным и молчаливым. Ее руки, до этого лежавшие на бедрах - разом ожили. Но это не было нежным прикосновением. Ее длинные, холодные пальцы с силой впились в упругую плоть ягодиц, сжав их так, что та непроизвольно ахнула от неожиданной боли, смешанной с удовольствием. Это был не просто захват. Это был акт доминирования, ответ на вызов. Затем, с кошачьей ловкостью и силой, которую трудно было представить в ее хрупком теле, Уэнсдей резко перевернула их. Она не просто сбросила девушку с себя. Она подняла ее, буквально приподняв за бедра, и с одного четкого, отработанного движения поставила рычащую блондинку на ноги посреди комнаты. Энид покачнулась, ее босые ступни утонули в ворсе ковра. Она стояла, вся дрожа от адреналина и неудовлетворенного желания, ее грудь высоко вздымалась под тонким топом. Аддамс, не вставая с дивана, скользнула на колени перед ней. Взгляд был тяжелым и сосредоточенным. Она не сводила глаз с Энид, пока ее пальцы не нашли пояс брюк. Пуговица отстегнулась с тихим щелчком, молния распахнулась с резким, шипящим звуком. Затем, ухватившись обеими руками за края ткани, девушка одним резким, мощным движением вниз - стянула брюки до самых щиколоток. Прохладный воздух спальни обжег оголенную кожу, и она вздрогнула, но не от стыда, а от предвкушения. Прежде чем она успела сделать шаг, брюнетка снова схватила ее за руку - уже не за ягодицы, а за запястье. Движение было резким, но не грубым. Тянущим. Она потянула ее обратно к дивану, заставляя ту сделать неуверенный шаг через сковывающие ноги штаны, сбившиеся у ее лодыжек. И затем, все с той же безжалостной решимостью, Уэнсдей усадила ее к себе на колени. Но теперь это была другая поза. Синклер сидела боком, ее обнаженные бедра прижались к коленям, все еще одетой в свою черную юбку. Вся запыханная, полуобнаженная блондинка - лишь в коротком топе, едва прикрывавшем грудь, и в тех самых трусиках - оказалась на коленях у своей сдержанной, одетой с ног до головы девушки. Разница была разительной и невероятно возбуждающей. Энид почувствовала грубую ткань юбки под своими нежными бедрами. Ее руки тут же обвили шею брюнетки, а губы прильнули к ее уху. Но это не был нежный шепот. Энид впилась зубами в мочку уха, заставив ту резко вдохнуть. Боль была острой и сладкой.       — Теперь твой свитер, — Прорычала голубоглазая прямо в раковину уха, голос дрожал от нетерпения. — Сними его полностью. Я хочу видеть тебя. Всю. — Ее пальцы впились в толстый вязаный материал, пытаясь поддеть его снизу. Уэнсдей, чье дыхание также участилось, лишь хмыкнула. Звук был тихим, приглушенным, но полным того самого саркастического превосходства, которое сводило Энид с ума. Она наклонилась еще ближе, так что ее губы почти касались кожи на шее, и прошептала в ответ, ее голос был низким и бархатным, но с отчетливой стальной ноткой:       — Ты маленькое... Злобное... Животное. — Синклер фыркнула прямо в ее шею. Дыхание было горячим и влажным.       — Заткнись, Аддамс, — Она отрывисто бросила это, не скрывая раздражения от задержки. И затем, не дожидаясь больше никаких действий со стороны Уэнсдей, она перешла в атаку. Блондинка отстранилась ровно настолько, чтобы схватить обеими руками подол свитера. Ее пальцы, сильные и цепкие, впились в шерсть. Лицо было искажено оскалом нетерпения, глаза сузились. С гневным рывком, который заставил мышцы на ее руках напрячься, она рванула свитер вверх. Толстая ткань поддалась не сразу, натянувшись на груди и плечах. На мгновение свитер застрял, натянутый на голове брюнетки, скрывая ее лицо и черные косы. Энид издала нетерпеливый звук, похожий на рык, и дернула еще сильнее, почти с яростью. Наконец, вещь поддалась и соскользнула с головы, отбросив ее идеально уложенные косы в легкий беспорядок. Энид, не глядя, швырнула его через плечо. Тяжелый вязаный комок пролетел по воздуху и мягко шлепнулся в угол комнаты, бесславно скомкавшись на полу. Они были невероятно близко друг к другу. Энид - на коленях, почти обнаженная, в одном лишь топе и трусиках, ее кожа пылала румянцем и покрылась мурашками от прохлады и возбуждения. Уэнсдей - все еще в своей черной юбке, но теперь уже без верха, обнажив всю свою красоту, совершенно без стеснения. Ее черные, как смоль, волосы слегка растрепались, обрамляя бледное лицо с пылающими щеками и темными, расширенными от вожделения глазами. Воздух снова застыл, густой и тяжелый, пронизанный электричеством взаимного голода. И в этой новой тишине, более громкой, чем любой крик, снова родилось напряжение, готовое вот-вот разрядиться новой, еще более яростной бурей. Отдышавшись, Энид откинулась назад, чтобы окинуть взглядом девушку. Ее синие глаза, все еще затуманенные страстью, теперь наполнились неподдельным, почти благоговейным изумлением. Она медленно провела пальцами по ребрам Уэнсдей, ощущая каждую косточку, каждую линию этого хрупкого, но такого могущественного тела.       — Уэнсдей Аддамс, — Выдохнула она, голос срывался на хрипоту. — Ты просто... Безумно горячая. Я никогда... — Она замолчала, закусив губу, будто подбирая слова. — Все те девушки, что были до тебя... Все эти дурочки из школы... Они и ногтя твоего не стоили. — Брюнетка, чье лицо оставалось маской спокойствия, лишь слегка подняла бровь. Ее темные глаза, казалось, видели насквозь всю браваду Энид. Губы тронула едва заметная, язвительная усмешка.       — Ты строишь смелые гипотезы, Синклер, — Холодно заметила она. — Но твоя выборка ограничена. Всего-то сорок четыре девушки. — Синклер нахмурилась, ее ноздри вздулись. Она не ожидала такого рационального, отстраненного ответа. Это охладило ее пыл, но лишь на секунду.       — О, да? — С вызовом бросила она, ее пальцы сжались на талии. — Зато я ни на кого не вешалась, как какая-нибудь дурочка. — Уэнсдей медленно покачала головой, ее взгляд стал тяжелым и пронзительным. Она наклонилась чуть ближе, так что их лбы почти соприкоснулись.       — Напротив. На меня вешалось много кого, — Ее голос был тихим, но каждое слово било точно в цель. — И мужчины, и женщины. Но ни один из них... Ни одна из них... Не получила того, что имеешь ты сейчас. Мое тело не было трофеем, за который стоит бороться. До тебя. — Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Энид замерла, ее мозг с трудом обрабатывал услышанное. "Много кого". Картинки, отвратительные и ревнивые, вспыхнули у нее перед глазами. Незнакомые лица, чужие руки, тянущиеся к ее Уэнсдей. К ее Аддамс. Ревность, внезапная, острая и дикая, вонзилась ей в сердце когтями. Низкий, горловой рык вырвался из ее груди, прежде чем она сама успела это осознать. Ее руки, только что нежно скользившие по талии, впились в бока с такой силой, что та непроизвольно вздрогнула.       — Кто? — Прошипела Синклер, голос стал грубым, почти звериным. Она потрясла девушку, заставляя ту встретиться с ее горящим взглядом. — Кто на тебя вешался, Аддамс? Назови имена. Сейчас же. — Ее пальцы сжали грудь брюнетки, сминая ее. Лицо исказила гримаса ревнивой ярости. Она вся напряглась, как струна, готовая сорваться. И тут Уэнсдей... Хихикнула. Это был не громкий звук, а скорее тихий, сдавленный выдох, но он был полон чистого, безраздельного торжества. Ее темные глаза блеснули в полумраке комнаты, а в уголках губ заплясали чертики.       — О, Синклер... — Прошептала она, в ее голосе прозвучала неподдельная, почти нежная умора. — Ты ревнуешь. Моя ревнивая... Агрессивная... Жена. Не стоит переживать. — Слово "жена", произнесенное этим низким, бархатным голосом с такой собственнической нежностью, подействовало на Энид как удар тока. Вся ее ярость мгновенно испарилась, сменившись чем-то теплым, щемящим и невероятно сладким. Рычание в ее горле замерло, сменившись сдавленным, восторженным стоном. Щеки залил густой румянец, и она потупила взгляд, внезапно смущенная до глубины души, пытаясь сохранить суровую мину, но уголки ее губ предательски задрожали, пытаясь сложиться в счастливую, глупую улыбку.       — Заткнись, — Буркнула она, но в голосе не было ни капли прежней ярости, лишь смущение и блаженство. Она прижалась лбом к плечу, пряча пылающее лицо. И затем, уже почти умоляюще, прошептала ей в кожу: — И не называй меня Синклер... Пожалуйста... Называй меня... Аддамс. Только твоя. Всегда. — Это была мольба. Самая искренняя мольба, которую Энид когда-либо произносила. Взять ее фамилию, стать частью ее странной, мрачной, но такой любимой семьи - это было пределом ее мечтаний. Ответ Уэнсдей был мгновенным и огненным.       — Как пожелаешь... Аддамс, — Ее губы коснулись уха девушки, посылая по всему телу электрические разряды. И затем, не дав блондинке опомниться, Уэнсдей набросилась на нее. Это не был нежный поцелуй. Это было нападение. Она впилась в ее губы с такой яростной страстью, что зубы больно стукнулись о ее собственные. Ее губы были холодными, но твердыми и требовательными. Они сминали, кусали, поглощали губы напротив, заставляя ту терять остатки рассудка. Язык Уэнсдей властно вторгся в ее рот, парализуя любое сопротивление. Энид могла лишь стонать в этом поцелуе, ее тело обмякло, полностью отдаваясь на волю брюнетки. Пока ее рот был занят опустошительным поцелуем, руки Уэнсдей не бездействовали. Ее пальцы, длинные и ловкие, скользнули под низ топа. Они нашли застежку лифчика на спине. Брюнетка не стала возиться. С одним резким, точным щелчком, она расстегнула его. Эластичная лента отскочила, и грудь блондинки, до этого туго стянутая тканью, высвободилась, тут же прижавшись к оголенной груди напротив. Энид ахнула прямо в рот, но та не отступала. Ее поцелуй стал еще более глубоким, почти удушающим. Теперь Синклер сидела на коленях у девушки полностью обнаженной до пояса. Ее кожа пылала, покрытая испариной и следами от одежды. Прохладный воздух ласкал соски, заставляя их напрячься до боли. Она порывалась снова прильнуть к Уэнсдей, спрятаться в ее объятиях, но та отстранилась ровно настолько, чтобы окинуть ее взглядом. Взгляд обсидиановых глаз был тяжелым, оценивающим, полным темного восхищения. Она медленно провела кончиками пальцев от ключицы вниз, к ее пышной груди, и блондинка вздрогнула, ее тело выгнулось навстречу прикосновению.       — Моя Аддамс, — Снова прошептала черноглазая, и в этих словах было столько собственничества, что у Синклер перехватило дыхание. И снова ее губы нашли губы блондинки, но на этот раз поцелуй был медленнее, глубже, более осознанно-жестоким. Это был поцелуй завоевателя, хозяина, утверждающего свои права. И девушка, вся дрожа от восторга и покорности, отвечала на него с той же яростной самоотдачей, целиком и полностью принадлежа ей. Телом и душой. Воздух в комнате все еще был густым и сладким от их недавнего поцелуя - того самого, что лишил блондинку остатков рассудка и воли. Ее грудь высоко и часто вздымалась, пытаясь поймать ритм, а губы горели, будто обожженные прикосновением. Словно ища опоры, она уткнулась пылающим щекой в прохладную, бледную шею. Этот контраст - жар ее кожи против мраморной прохлады Уэнсдей - сводил с ума и лишал рассудка. Ее руки, все еще мелко дрожа от переизбытка нахлынувших чувств, медленно поползли вверх по спине, ощущая под ладонями ребра и лопатки, прежде чем снова найти свою цель. Большие пальцы нашли две твердые, напряженные точки, которые уже откровенно вырисовывались на бледном теле. Энид, сдавленно застонав, принялась тереть их круговыми движениями - слишком грубыми для нежности, но именно такими, какими хотела. И она знала - брюнетка это обожала. Она знала каждую ее тайную чувствительную точку, как карту сокровищ. Та лишь фыркнула, но этот звук был слабее, приглушеннее обычного. Ее темные, бездонные глаза сузились, и в их глубине смешались привычная насмешка и непроизвольное блаженство.       — Неужели у моей любви такой примитивный фетиш на женскую грудь? — Ее голос прозвучал нарочито снисходительно, вымученно-равнодушно, но Синклер, чуткая к каждой ее нотке, уловила легкую, едва слышную дрожь в самом основании. Это было похоже на тихий звон хрустального бокала. — До банальности предсказуемо. Я ожидала большего. — Этот вызов, эта игра - они были частью их ритуала. Энид ответила низким, горловым рыком, в котором смешались показная обида, щекочущая ревность и всепоглощающее желание. Она оторвалась от шеи, ее синие глаза, горящие мрачным, почти адским огнем, впились в насмешливые черные глубины.       — Предсказуемо? — Тон был хриплым шепотом. — Или просто... Эффективно? — Ее руки резко опустились с груди на бедра брюнетки, скользнули под разлетающиеся, словно крылья ворона, фалды черной юбки и впились в упругую, бледную плоть чуть выше колен. Она не стала пытаться вежливо снять юбку - нет, это было бы не их стилем. Это была не любезность, а завоевание. Вместо этого она властно, почти грубо, подтянула край юбки вверх, обнажая мраморные, почти фарфоровые бедра и узкие, черные кружевные трусики, которые сидели на ней с убийственной, скульптурной точностью. И Аддамс не сопротивлялась. Напротив. Она едва заметно, почти неуловимо, приподняла бедра, облегчая задачу, давая ей то молчаливое разрешение, которое значило больше тысячи слов. Ткань мягко соскользнула вниз, и через секунду Уэнсдей сидела перед ней, зеркально отражая ее позу: только черные, кружевные трусики. Вид был настолько совершенным, настолько сюрреалистичным и желанным, что Энид закатила глаза, сдавленно, почти болезненно ахнув. Ее пальцы снова впились в бедра, на этот раз уже голые, ощущая под своими подушечками прохладу и упругость.       — Господи, Уилла — Вырвалось у нее, голос сорвался на хриплый, полный благоговения шепот. — Ты просто... Нереальна. Я схожу с ума. Я так тебя хочу, что, кажется, готова взорваться прямо здесь, от одного только вида... — Она прильнула лбом к ее лбу, закрыв глаза, пытаясь хоть на секунду обуздать бушующую внутри бурю. Ее дыхание смешалось с дыханием девушки. — Я буду ждать. Знаешь? Я готова ждать твоего настоящего согласия годами. Вечно, если понадобится. Потому что ты... Ты того стоишь. Ты стоишь всей этой агонии ожидания. Каждой его мучительной секунды. — Черноглазая хихикнула - короткий, тихий, но на этот раз откровенно торжествующий звук. Ее ладони, холодные и легкие, как прикосновение призрака, легли на оголенные, теплые бедра напротив. Она слегка, почти нежно, но с едва уловимой долей собственничества, шлепнула по коже, заставляя ту вздрогнуть и прошипеть от неожиданности.       — Какая же ты пафосная и многословная, когда возбуждена, Энид Аддамс, — Прошептала она, и в ее голосе звучала неподдельная, странная нежность, приправленная привычной язвительностью. Ее губы почти коснулись уголка рта. — Годами? Это было бы чудовищно скучно. И до идиотизма расточительно. Тратить такой... Потенциал. — Синклер не стала больше отвечать словами. Ее терпение, и без того висевшее на тончайшем волоске, окончательно оборвалось. Ее руки, скользя по внутренней стороне бедер - по той шелковистой, запретной территории, - медленно, но с неумолимостью судьбы, двинулись к самому центру. Пальцы, дрожа от нетерпения, коснулись ажурной кружевной резинки трусиков, скользнули под нее, нащупывая скрытые под тонкой тканью губы. И в тот самый миг, когда кончики ее пальцев лишь едва-едва коснулись горячей, невероятно влажной плоти, Уэнсдей резко, всем телом, дернулась. Это был непроизвольный, мгновенный спазм желания, который она тут же попыталась подавить, выровняв дыхание, но Энид уже все почувствовала. Все поняла, автоматически закатывая глаза, на этот раз с театральным, полным блаженства, торжества и язвительной радости стоном. Ее пальцы не стали спешить, не стали грубо вторгаться. Нет, это была пытка медлительностью. Она провела подушечками указательных пальцев по всей длине плоти, ощущая, как тонкая ткань трусиков промокла насквозь от обильной, горячей смазки. Она чувствовала, как влага сочится, обволакивая половые губы, делая их скользкими, готовыми и невероятно соблазнительными.       — О... — Снова прошептала Энид, но теперь в ее голосе звучал не только восторг, но и острый, восхищенный подкол. Она наклонилась еще ближе, ее губы коснулись мочки уха, шепот стал горячим и влажным. — Ну и ну... Что это у нас здесь, мисс Аддамс? — Она провела языком по краешку ее уха, чувствуя, как та снова вздрагивает. — Это твое тело так "скучно" и "расточительно" реагирует на мою "пафосность"? Или это ты сама, моя всегда невозмутимая, язвительная готическая принцесса, уже настолько готова... Настолько расплавлена... Что готова на все, что я только захочу с тобой сделать? — Она снова провела пальцами по промокшей ткани, собирая на подушечки капли прозрачной, ароматной жидкости. Уэнсдей замерла, ее дыхание, обычно такое ровное и контролируемое, сбилось и стало поверхностным. Она не отвечала, отказывалась дать ей словесную победу, но ее тело кричало за нее. Напряженные мышцы бедер, легкая, предательская дрожь в ногах, которую она не могла скрыть. — Такая мокрая... — Продолжала Синклер, ее голос опустился еще ниже, став воркующим, глубоким, полным животного, собственнического удовлетворения. Она поднесла пальцы к своему лицу, с наслаждением вдыхая исходящий от них терпкий, сладковатый аромат желания Уэнсдей. — Вся. Для меня. И всего лишь от нескольких моих прикосновений. Ты вся горишь изнутри, Уэнсдей. Я это чувствую. И это... Черт возьми... Это самое прекрасное, что я когда-либо знала. — Аддамс наконец открыла рот, чтобы что-то сказать, парировать, но та не дала ей шанса. Она быстро, почти стремительно, наклонилась и поймала ее губы в новый поцелуй - жадный, влажный, безжалостный. В этом поцелуе не было места словам. Теперь говорило только тело. А тело Уэнсдей, вопреки всем ее попыткам сохранить маску безразличия, отвечало ей с такой же яростной, отчаянной страстью. Поцелуй длился целую вечность и мгновение одновременно. Энид была пьяна от него, от вкуса Уэнсдей - горьковатого, как темный шоколад, и прохладного, как родниковая вода. Ее пальцы все еще были там, под тонкой, промокшей насквозь тканью, чувствуя, как пульсирует тело под ними, как оно жадно ищет большего контакта. И она хотела дать ему это. Она хотела всего. Но не так. Не здесь, сидя на коленях, когда она даже не могла видеть ее лицо, не могла читать в этих темных глазах каждый оттенок боли и наслаждения. С последним усилием воли она оторвалась от ее губ, оставив их влажными и припухшими. Ее дыхание было хриплым, прерывистым.       — На спину, — Прошептала блондинка, это прозвучало не как просьба, а как мягкое, но не терпящее возражений повеление. Ее руки, сильные и уверенные, легли на плечи Аддамс. — Ложись. Я хочу видеть тебя. Всю. — Уэнсдей не сопротивлялась. Казалось, все ее показное противодействие, вся ее ледяная броня растаяли под лавиной ощущений. Она позволила девушке мягко, но настойчиво развернуть ее, уложить на спину на широком диване. Черные волосы раскинулись по темной бархатной подушке-черепу, создавая сюрреалистичный, невероятно эротичный контраст. Ее тело лежало вытянувшись, напряженное, как натянутая тетива лука. Каждая мышца была в тонусе, живот втянут, грудь высоко поднималась при каждом коротком, учащенном вдохе. Она была похожа на жертвенное животное, готовое к закланию, но в ее темных, широко раскрытых глазах не было ни капли страха - только пылающее, нетерпеливое ожидание и та самая первобытная жажда, которую она больше не могла скрывать. Ее ноги были слегка согнуты в коленях, разведены, но не широко - достаточно, чтобы между ними было пространство, манящее и запретное. Синклер стояла на коленях между ее бедер, ошеломленная открывшимся видом. Она пила его глазами, чувствуя, как ее собственное сердце колотится где-то в горле. Она медленно опустила руки, кончики пальцев легонько провели по внутренней стороне ее бедер, от колена вверх, к самому источнику жара. Кожа там была шелковистой и горячей. Она коснулась кружевной резинки трусиков, скользнула под нее, и снова ее пальцы погрузились в море влаги.       — Боже, Уилла, — Выдохнула она, голос сорвался на хриплый, благоговейный шепот. Она наклонилась ближе, ее губы почти касались кожи живота. — Ты такая мокрая... Насквозь. Вся для меня. — Она подняла взгляд, ловя ее горящий взор. — Может быть... Может, ты уже готова пойти дальше, милая? Скажи мне. — Аддамс не ответила. Вместо этого она поерзала бедрами, нервное, нетерпеливое движение, которое заставило ее ягодицы слегка приподняться на диване. Она раздвинула ноги чуть шире, почти незаметно, но для Энид этот жест был красноречивее любых слов. Это было молчаливое приглашение. Мольба, высказанная языком тела. Синклер улыбнулась, мягкая, понимающая улыбка, но в ее глазах вспыхнула стальная решимость. Она медленно вынула пальцы из-под ткани, поднесла их к своему лицу, облизала кончики, смакуя терпкий, чистый вкус Уэнсдей. Затем она снова положила руку на ее бедро. — Нет, моя темная принцесса, — Прошептала она, голос стал тише, но тверже. — Не языком тела. Словами. Я хочу услышать твой голос. Прямой ответ. Ты... — Энид сделала паузу, переводя дух, ее сердце сжалось от осознания важности момента. — Ты невинна. Ты девственна. И для меня... Для меня безумно важно услышать это от тебя. Твое согласие. Твое "да". Я не возьму то, что ты не отдашь мне голосом и душой. Ни за что. — Брюнетка зажмурилась, ее лицо исказила гримаса раздражения и невыносимого желания. Она цокнула языком - громко, злобно, демонстративно. Ее голова запрокинулась на подушку, обнажив длинную, бледную линию шеи. Ее бедра снова дернулись, ища трения, хоть какого-то облегчения, ее руки впились в кожу дивана, сминая его.       — Говорить излишне, когда физиология кричит сама за себя, — Просипела она, но голос был хриплым, срывающимся.       — Для меня - нет, — Мягко, но непреклонно парировала Энид. Она медленно, не сводя с нее глаз, легла сверху, распределив свой вес на локтях, чтобы не давить на нее. Их грудь соприкоснулась, горячая кожа к коже. Энид опустила голову, ее губы нашли ту самую бледную шею. Она целовала медленно, нежно, но с оттенком собственничества. Она оставляла легкие засосы, метки, которые завтра будут напоминать им обеим об этой ночи. Она чувствовала, как под ее губами бьется жилка, как учащается дыхание снизу. Она поднялась выше, губы коснулись уха.       — Уилла, — Прошептала она, и в этом шепоте была вся ее любовь, все терпение и вся ее жажда. — Скажи мне. Пожалуйста. — Темные, глубокие глаза открылись. Они встретились с синими, и в них уже не было ни злобы, ни раздражения. Только глубокая, бездонная серьезность и та самая уязвимость, которую Энид видела лишь в самые редкие моменты.       — Если ты так настаиваешь на вербальном подтверждении... — Голос был низким, чуть дрожащим, но ясным. — То да. Я готова. Готова сделать следующий шаг. Ради тебя. Ради моей... Будущей жены. — Слова "будущей жены", сказанные с такой леденящей душу серьезностью и в то же время с такой беззащитной нежностью, пронзили Энид насквозь. У нее перехватило дыхание. Глаза мгновенно наполнились слезами, которые она едва сдержала. Она прижалась лбом к ее лбу, закрыв глаза, чувствуя, как по ее щекам катятся горячие капли.       — Уэнсдей... Моя любовь… Моя единственная... Моя странная, прекрасная, бесценная девочка... — Она шептала, осыпая лицо поцелуями - в лоб, в веки, в щеки, в уголки губ. — Я так тебя люблю... Так сильно... Ты не представляешь... — Ее рука снова опустилась вниз. На этот раз она смело скользнула под кружевную ткань, отодвинув ее в сторону. Ее пальцы, все еще влажные, нашли горячий, пульсирующий бугорок клитора. Она коснулась его нежно, почти благоговейно, подушечкой указательного пальца. Уэнсдей вздрогнула всем телом, ее ноги непроизвольно дернулись, пытаясь сомкнуться, но блондинкп мягко удержала их своим телом.       — Шшш... Расслабься... — Прошептала она, начиная медленные, круговые движения. Она массировала клитор с невероятной нежностью, наблюдая за каждым изменением в лице девушки. Та зажмурилась, ее губы приоткрылись в беззвучном стоне. Бедра начали ерзать в такт этим движениям, она искала большего давления, большего темпа. Синклер чувствовала, как она вся горит, как ее собственное тело отвечает на каждую реакцию. Но она держала себя в железных тисках контроля. Девушка прибавила немного силы, ускорила движения. Аддамс застонала, громко, хрипло, ее руки впились в плечи блондинки.       — Да... Вот так... — Вырвалось у нее. Это было чистым, животным признанием. И тогда Энид, все еще массируя клитор большим пальцем, медленно, с бесконечной осторожностью, подвела указательный палец другой руки к самому входу. Он был обжигающе горячим и невероятно влажным. Она слегка надавила, ощущая сопротивление плотных, нетронутых мышц.       — Осторожно... — Выдохнула она, больше для себя, чем для брюнетки. Но Аддамс, опьяненная наслаждением от стимуляции клитора, не выдержала. В порыве нетерпения она резко двинула бедрами навстречу пальцу. Наполовину непроизвольное, инстинктивное движение, чтобы получить то, чего она так жаждала. Блондинка едва успела среагировать. Кончик ее пальца преодолел первое, самое тугое кольцо мышц. Уэнсдей резко вскрикнула - коротко, отрывисто, больше от неожиданности и острого, нового ощущения, чем от боли. Ее тело напряглось и застыло.       — Тише, тише, малышка... — Зашептала Синклер, замирая, ее сердце бешено колотилось от страха причинить боль. Она прильнула губами к ее шее, целовала, успокаивала. — Я здесь. Все хорошо. Мы не будем торопиться. Не надо было двигаться так резко, моя умничка... Все в порядке... — Она оставалась неподвижной, позволяя ей привыкнуть к ощущению инородного тела, к этой первой, крошечной потере невинности. Она продолжала нежно массировать клитор, пытаясь вернуть ее в волну удовольствия. — Говори... Если больно... Я остановлюсь... — Пролепетала она. Черноглазая открыла глаза. Они были темными, блестящими от влаги, но в них не было паники. Только концентрация, попытка анализировать новые, обжигающие ощущения.       — Не... Не останавливайся, — Выдохнула она, голос звучал хрипло, но твердо. — Продолжай. Пожалуйста. — Энид кивнула, не в силах вымолвить ни слова от переполнявших ее чувств. Она медленно, миллиметр за миллиметром, стала погружать палец глубже. Она чувствовала каждую складку, каждое сопротивление внутренних мышц, которые сжимались вокруг нее с невероятной силой. Она была так тесна, так невероятно туга и в то же время обжигающе готова, пропитанная собственной влагой. Это было одновременно самым волнующим и самым пугающим ощущением в жизни.       — Смотри на меня, Уилла, — Мягко приказала она. — Держи мои глаза. Я с тобой. — Та послушно устремила на нее взгляд. Ее челюсть была напряжена, губы слегка подрагивали. Когда Энид наконец погрузила палец полностью до основания, брюнетка снова дернулась, ее тело выгнулось в дугу. На этот раз она сдержала крик, лишь резко выдохнув через стиснутые зубы. В глазах блеснула слеза, скатившаяся по виску и потерявшаяся в черных волосах. — Уилла, моя умничка... Моя хорошая девочка... — Шептала блондинка, заваливая ее лицо поцелуями, смахивая ту слезу губами. — Ты такая храбрая... Такая прекрасная... Я так горжусь тобой... Так люблю... — Она начала двигать пальцем - медленно, нежно, выверенными, неглубокими движениями. Она изучала ее внутренности, ища тот угол, то движение, которое вызовет не боль, а удовольствие. Все ее существо было сосредоточено на малейшей реакции тела под ней. Уэнсдей постепенно начала расслабляться. Боль уступала место новым, странным, нарастающим ощущениям. Наполненность. Близость. Необычайная интимность. Ее дыхание выровнялось, но стало глубже. Ее бедра начали едва уловимо отвечать на движения, следуя за ними.       — Больше... — Прохрипела она, и в голосе снова зазвучала та самая, знакомая, жадная нетерпеливость. — Быстрее... — Энид чмокнула ее в нос, не останавливаясь, но сохраняя прежний, размеренный темп.       — Нет, милая. Не быстрее. Не сейчас. Не в первый раз. Мы не будем торопиться, — Ее голос звучал нежно, но непреклонно. Она наклонилась к самому ее уху, и шепот стал низким, обещающим. — Позже... Позже, когда ты полностью привыкнешь ко мне... Когда я буду знать каждую твою клеточку... Тогда я буду трахать тебя так сильно, так жестко и глубоко, что ты не сможешь ходить на следующий день. Ты будешь чувствовать меня в себе еще сутки. И ты будешь умолять меня о большем. Но не сейчас. Сейчас... Сейчас это о любви. О доверии. О нежности. — Уэнсдей закатила глаза, но на этот раз в этом жесте было не раздражение, а что-то вроде смирения и сладкой досады. Она цокнула языком, но замерла, перестав насаживаться на палец, подчиняясь ее воле. Энид улыбнулась, чувствуя победу другого рода - победу терпения над страстью, заботы над эгоизмом. Она продолжила свои медленные, размеренные движения, постепенно увеличивая амплитуду, но не скорость. Она погружала палец полностью, до самых костяшек, чувствуя, как влажные, горячие стены плоти сжимаются вокруг нее, принимая. И тогда брюнетка потеряла остатки терпения. Боль уже притупилась, растворившись в море новых, огненных ощущений. Тело, долго ждавшее, требовало своего.       — Энид... — Ее голос прозвучал тихо, еле слышно, но с такой наготой и откровенностью, что у блондинки перехватило дыхание. — Войди в меня... По-настоящему. Обладай мной. Сделай это. Лиши меня этого... Этого всего. Покажи все, чего я желаю. Я хочу быть твоей. Полностью. — Эти слова, сказанные с леденящей серьезностью и пылающей страстью, стали последней каплей. Энид чувствовала, как что-то рвется у нее внутри от любви, от нежности, от всепоглощающего желания.       — Я люблю тебя, — Выдохнула она, в ее голосе слышались слезы. — Безумно. Бесконечно. Ты - мое все. — Она медленно, давая ей время передумать, ввела в нее второй палец. На этот раз сопротивление было меньше, но ощущение тесноты, невероятной плотности оставалось. Уэнсдей вскрикнула, ее ноги обвились вокруг талии, притягивая девушку ближе, глубже. — Смотри на меня, Уилла, — Снова попросила блондинка, ее голос дрожал, но пытался обрести стальную нотку. — Держи мой взгляд. — И та смотрела. Ее темные глаза были широко раскрыты, в них отражался свет свечей и все бесконечное обожание. Она смотрела, пока та медленно, с невероятной осторожностью, начала двигать двумя пальцами внутри нее, находя новый, более глубокий ритм. Боль смешивалась с удовольствием, создавая странный, опьяняющий коктейль. Уэнсдей начала двигаться навстречу, ее бедра поднимались, следуя за движениями пальцев, дыхание становилось прерывистым, губы приоткрылись в беззвучном стоне.       — Enid, per favore, io... — Синклер, чувствуя, как внутри все сжимается и пульсирует в такт ее движениям, наклонилась и поймала пухлые губы в поцелуй - глубокий, влажный, полный всей той любви, которую она не могла выразить словами.       — Lo sento, amore mio. — Проворковала блондинка. Она двигала пальцами, ускоряясь ровно настолько, чтобы поддерживать нарастающую волну в девушке, но не нарушая нежность момента. Аддамс оторвалась от поцелуя, ее голова откинулась назад, обнажив шею. Из ее горла вырвался протяжный, хриплый крик, который она уже не пыталась сдержать.       — Быстрее... Пожалуйста... Я не могу... — Она умоляла, ее тело извивалось под ней, покрытое испариной.       — Шшш... Уилла, тише, моя девочка... — Шептала Синклер, целуя ее шею, ее плечи. — Пожалуйста, не торопись... Я не хочу сделать тебе больно... Дай мне... Дай мне почувствовать тебя всю... — Но Уэнсдей была уже на краю. Ее внутренние мышцы сжимались вокруг пальцев с такой силой, что казалось, они вот-вот сломают их. Ее крики стали громче, отчаяннее, они рвали тишину комнаты, смешиваясь с прерывистым дыханием и шуршанием кожи о кожу дивана. Блондинка, подчиняясь ее мольбам, но все еще сохраняя контроль, ускорила движения, сделав их более уверенными, глубокими. Она чувствовала, как внутри все напрягается, готовое взорваться. И она сама была на той же грани, ее собственное тело трепетало от возбуждения, от осознания того, что происходит.       — Кончай... — Нежно проговорила она прямо в губы, голос был хриплым от страсти. — Кончай для меня, Аддамс. Дай мне это увидеть. Пожалуйста. — И брюнетка кончила. С оглушительным, срывающимся криком, который, казалось, вырвал у нее всю душу. Ее тело взметнулось в мощной, продолжительной судороге, на миг оторвавшись от дивана. Ее ноги сжались вокруг талии, пальцы впились ей в спину, оставляя следы. Внутри все сжалось в серии бешеных, пульсирующих спазмов, обжигающе горячих и невероятно сильных, заливая ее пальцы новой волной влаги. Синклер застыла, погруженная в это землетрясение, чувствуя каждую пульсацию, каждое содрогание этого прекрасного, дикого тела. Ее собственная волна накатила следом, тихая, глубокая, пронзительная, заставив содрогнуться и тихо застонать, прижавшись лицом к шее. Они лежали так, сплетенные, дыша в унисон, пока судороги не стихли, сменившись мелкой, приятной дрожью. Воздух был густым от запаха секса, пота и воска. Энид медленно, с бесконечной осторожностью, извлекла свои пальцы и приподнялась на локтях, чтобы взглянуть на лицо девушки. Та лежала с закрытыми глазами, ее ресницы, темные и мокрые, лежали на бледных щеках. Губы были приоткрыты, дыхание постепенно выравнивалось. На ее лице было выражение абсолютного, безмятежного покоя, смешанного с глубокой, животной удовлетворенностью. Что-то хрупкое и невероятно красивое. Энид мягко поцеловала ее в лоб, поглаживая влажное лицо большими пальцами.       — Я люблю тебя, — Прошептала она снова, потому что других слов не было. — Больше жизни. — Аддамс медленно открыла глаза. Темные зрачки, все еще расширенные, нашли ее. На губах девушки дрогнуло что-то вроде улыбки - слабой, усталой, но самой настоящей.       — Anche io, moglie mia, — Тихо ответила она. И Энид, чувствуя, как сердце готово разорваться от счастья, снова прижалась к ней, уткнувшись лицом в ее шею, в этот новый, навсегда свой, мир. Тишина после бури была густой, сладкой и звенящей. Воздух в комнате, пропитанный запахом воска, секса и их смешанных дыханий, казался осязаемым, как тяжелый шелк. Энид лежала, прижавшись всем телом к Уэнсдей, чувствуя под своей щекой учащенный, но постепенно успокаивающийся пульс у основания ее шеи. Она слушала, как собственное бешеное сердцебиение замедлялось, сливаясь с ритмом сердца под ней. И тогда, из этой тишины, родилось тихое, счастливое хихиканье. Оно вырвалось из груди блондинки непроизвольно, легкое и беззаботное, как пузырьки шампанского. Она приподнялась на локте, чтобы увидеть лицо девушки. Та лежала с закрытыми глазами, но легкая тень улыбки играла на ее губах. Энид наклонилась к самому ее уху, ее губы почти касались раковины, все еще горячей от страсти.       — Ммм... Уэнсдей Аддамс… — Прошептала она, и в ее голосе звучала смесь нежности, торжества и ехидного восхищения. — Какая же ты была умница. Какая храбрая, хорошая девочка. Ты приняла меня... Всю. И кончила так громко, что, думаю, соседи уже вызвали экзорциста. — Ее горячее дыхание щекотало чувствительную кожу. Та не открыла глаз, но ее губы сжались в тонкую, недовольную линию. Она цокнула языком - тот самый, знакомый, раздраженный звук, который теперь, после всего случившегося, казался невероятно милым и показушным. И затем, вместо того чтобы отстраниться, она сделала нечто совершенно противоположное. Она всем своим обнаженным, еще влажным от пота и их общей влаги телом прижалась к Энид сильнее. Это было не просто движение - это было утверждение. Ее прохладная кожа, теперь согретая теплом близости, скользнула по горячей коже блондинки. Ее ноги, все еще слегка дрожащие, обвились вокруг ее ног, рука легла на спину, в пальцы впились в лопатку с неожиданной силой. Это был жест одновременно уязвимый и властный: "Я здесь. Я твоя. И никуда не отпущу". Синклер вздрогнула от неожиданности и этого нового, интенсивного контакта. Каждый нерв в ее теле, и без того гиперчувствительный, заискрился снова. И особенно - ее грудь, все еще не прикрытая ничем, кроме воздуха. Твердые, налитые соски уперлись в тело Уэнсдей, и это прикосновение вызвало в ней новый, мгновенный всплеск желания. Она издала короткий, сдавленный звук и откинулась назад, чтобы посмотреть на нее. Ее синие глаза, полные ехидного огня, сверкнули в полумраке. — Ох, черт... — Выдохнула блондинка, ее голос стал низким и хрипловатым. Она опустила взгляд на их прижатые друг к другу тела, на то место, где ее собственная грудь давила на грудь Уэнсдей. — Уилла, у тебя... Они такие твердые... Как два маленьких камешка. Они впиваются в меня. — Синклер медленно, преувеличенно провела указательным пальцем по линии между их телами, едва касаясь выступающего кончика под своей грудью. — Если ты будешь продолжать так тереться об меня... Я не сдержусь. Я возьму тебя снова. Прямо сейчас. И на этот раз я не буду такой нежной. — Аддамс наконец открыла глаза. Темные, бездонные зрачки, все еще расширенные, встретились с ее взглядом. В них не было ни смущения, ни отрицания. Только спокойное, почти вызовное принятие. Она не сказала ни слова. Вместо этого она поерзала. Совсем чуть-чуть. Едва уловимое движение бедер, которое заставило их промежности снова соприкоснуться через тонкий слой влаги. И более явное, намеренное движение грудью - она слегка выгнула спину, прижимаясь сильнее, ясно давая понять, чего хочет. Не словами. Языком тела, который она так презирала минуту назад, но который теперь стал ее единственным оружием.       — Да. Хочу. Продолжай. — Энид фыркнула, и на ее губах расплылась широкая, победная, безумно любящая ухмылка.       — Ненасытная, — Прохихикала она, качая головой с преувеличенным укором. — Совершенно ненасытная. Только что кончила так, что, кажется, в соседнем районе погас свет, а уже снова хочешь? — Но ее руки уже двигались, повинуясь не просьбе, а приказу этого молчаливого жеста. Она отстранилась ровно настолько, чтобы освободить пространство между ними, и опустила ладони на грудь. Она не просто коснулась. Она взяла ее в свои руки полностью, с ощутимой, почти грубоватой нежностью, которая граничила с одержимостью. Ее пальцы сомкнулись вокруг упругих, небольших округлостей, сминая их, ощущая вес и форму. Большие пальцы немедленно нашли темные, заостренные соски, которые действительно были твердыми, как камень, и невероятно чувствительные. Энид начала теребить их - сначала мягко, круговыми движениями подушечек, затем сильнее, слегка пощипывая, заставляя их наливаться еще больше, становиться почти болезненно чувствительными. Аддамс закинула голову на подушку, ее глаза снова закатились под веки, но на этот раз это был жест чистого, животного наслаждения. Ее губы приоткрылись, и из них вырвался тихий, прерывистый выдох. Она не пыталась больше сохранять маску равнодушия. Каждое прикосновение отзывалось в ней волной тепла, которая растекалась от груди к самому низу живота, снова разжигая тлеющие угли. Ее бедра совершили еще одно непроизвольное, ищущее движение. — Видишь? — Шептала блондинка, наклоняясь и задевая соски уже не пальцами, а губами, дыша на них горячим воздухом. — Ты вся горишь. Снова. Для меня. После всего. Это же безумие. — Она прикоснулась кончиком языка к одному соску, облизнула его, почувствовав солоноватый вкус кожи и что-то неуловимо металлическое, присущее только Уэнсдей. — Ты моя маленькая, жадная готическая принцесса. И я обожаю каждую секунду, когда ты такая. — Она подняла взгляд, поймав ее полуприкрытые глаза. И выражение на лице смягчилось, ехидство уступило место такой глубокой, неподдельной нежности, что у нее самой перехватило дыхание. — Знаешь что? — Тон стал тише, почти благоговейным. — Я невероятно... До дрожи в коленях, до слез в глазах... Рада. Рада видеть тебя вот такой. Расслабленной. Отдавшейся. Наслаждающейся. Ты похожа на сонного, довольного котенка, который греется на солнце. Только мое солнце - это ты сама, твое - собственное удовольствие. — Она медленно провела пальцем по ее щеке, сметая несуществующую прядь волос. — И я безумно, безумно рада, что это я. Что это мои руки, мои губы, мой голос были твоими первыми. Что это я услышала твой первый крик наслаждения. Что это я почувствовала, как ты принимаешь меня внутрь себя. Что это мое имя ты прошептала... — Она замолчала, глотая комок в горле, не в силах продолжать от нахлынувших чувств. Вместо слов она снова прильнула к ней, но на этот раз не со страстью, а с бесконечной нежностью. Она обняла ее, прижимая к себе, чувствуя каждый изгиб этого хрупкого и такого сильного тела. Она зарылась лицом в шею, вдыхая смешанный аромат их кожи, пота, секса и чего-то неуловимого, что было просто ими. — Ты моя, — Выдохнула она в кожу. — Моя первая. Моя последняя. Моя единственная. И я твоя. Навсегда. — Аддамс не ответила. Но ее рука, лежавшая на спине, потянулась выше, к ее затылку. Длинные, тонкие пальцы запутались в светлых, растрепанных прядях и стали медленно, почти неуверенно, расчесывать их. Это было непривычное, неловкое движение, но в нем было столько тихой, скупой ласки, что у Энид на глаза снова навернулись слезы. Она знала, что это - самый искренний ответ, на который сейчас способна Уэнсдей Аддамс. Ответ, который значил больше, чем тысяча признаний в любви. И они лежали так, сплетенные в клубок конечностей и эмоций, в постепенно остывающем воздухе комнаты, где пламя свечей уже догорало, отбрасывая последние, длинные тени. Две половинки, нашедшие друг друга в самом неожиданном месте, переступившие через страх и боль, чтобы обрести это - немое, абсолютное понимание и обещание будущего, наполненного не только страстью, но и этой тихой, всепоглощающей нежностью. Момент тишины и нежности длился, казалось, целую вечность, но Энид, чье тело все еще вибрировало от остаточного возбуждения и переполняющей любви, не могла долго оставаться в состоянии покоя. Энергия била в ней ключом, требуя выхода, выражения. Она оторвалась от шеи Уэнсдей, ее синие глаза, сияющие в полумраке, снова заискрились озорным, почти бесовским огоньком. — Знаешь что, мисс Аддамс? — Шепнула она, медовым, густым голосом. — Ты сегодня такая покладистая. Такая милая. Прямо как та самая маленькая, злобная кошечка, которая в душе обожает, когда ее гладят за ушком. — Прежде чем Уэнсдей успела что-то возразить или хотя бы цокнуть языком, Энид подняла руки и потрепала ее за щеки. Нежно, почти по-детски, но с такой безудержной нежностью, что это действие было одновременно и лаской, и самым наглым проявлением фамильярности. Ее большие, теплые ладони легли на бледные, прохладные щеки, пальцы слегка сжали их, заставляя губы брюнетки вытянуться в забавное "утиное" выражение. Неразборчивое мычание вырвалось из ее сдавленных губ. В темных глазах вспыхнула мгновенная, настоящая ярость, но тело под Энид лишь слегка напряглось, не пытаясь вырваться по-настоящему. Это был протест для проформы. И тогда Синклер, окрыленная этой реакцией, решилась на нечто совершенно безумное. Она резко, но плавно перекатилась с девушки, соскользнула с дивана и встала на ноги. Ее руки скользнули под спину и под колени брюнетки, которые все еще были слабы и немного дрожали.       — Что ты задумала, Синклер? — Голос прозвучал резко, но без привычной ледяной твердости. В нем слышалась скорее растерянность и предчувствие чего-то абсурдного.       — Что задумала? — Энид широко улыбнулась, сверкнув зубами. — Несу свою будущую жену в спальню. Надлежащее место для новобрачных. Держись. — И прежде чем та успела издать хоть звук настоящего протеста, блондинка, собрав всю свою волчью силу, подняла ее на руки. Она сделала это легко, почти без усилий, как будто поднимала пушинку, а не стройную, но отнюдь не невесомую девушку. Уэнсдей Аддамс, всегда такая контролирующая, такая неприступная и самостоятельная, внезапно оказалась на руках у своей наглой девушки, прижатая к ее горячей, обнаженной груди. Первая реакция была мгновенной и предсказуемой. Все тело напряглось, как струна. Она фыркнула - громко, как разъяренная кошка. Ее руки инстинктивно обвили шею, но не для того чтобы обнять, а скорее для устойчивости и чтобы вцепиться в нее как в точку опоры в этом внезапном перевернутом мире.       — Синклер, опусти меня. Сию же секунду. Это нелепо, антисанитарно и абсолютно не соответствует... — Но та уже шагала по квартире, неся свою драгоценную ношу. Она шла уверенно, слегка покачиваясь, наслаждаясь ощущением этого хрупкого, прохладного тела в своих руках, тяжести, его запаха, смешанного теперь и с ее собственным.       — Заткнись и наслаждайся путешествием, принцесса, — Хихикнула девушка, целуя ее в висок. — И не ври. Ты обожаешь это. Чувствую, как твое сердце стучит. И не от гнева. — И тут произошло нечто удивительное. После короткой внутренней борьбы, после еще одного фырканья и попытки выгнуться, которая лишь сильнее прижала ее к блондинке, Уэнсдей расслабилась. Не полностью, конечно. Но напряжение из ее плеч ушло. Голова упала на плечо, черные волосы щекотали ее кожу. И тогда блондинка услышала это. Сначала тихо, потом чуть громче. Низкое, почти неслышное, глубокое урчание, исходившее прямо из ее груди. Оно вибрировало, передаваясь через кожу. Это не было мурлыканьем домашней кошки. Это было урчание дикой, темной пантеры, которую наконец-то погладили по шерсти в том самом месте, о котором она даже не подозревала. Звук был таким неожиданным, таким интимным и таким абсолютно искренним, что у Энид перехватило дыхание от восторга.       — О Боже, — Прошептала она, останавливаясь на мгновение посреди коридора. — Ты урчишь. Ты на самом деле урчишь мне на ухо. — Урчание мгновенно прекратилось, сменившись новым, более громким фырканьем.       — Это не урчание. Это ворчание протеста, — Отрезала Аддамс, но ее голос прозвучал приглушенно, уткнувшись в плечо. — И я повторяю: опусти меня. Я не предмет интерьера, чтобы меня таскали по квартире.       — Протест принят к сведению и проигнорирован, — Весело парировала Синклер, возобновляя движение. — Ты мой трофей. Мой самый ценный. И я несу тебя туда, где тебе положено быть. — Она подошла к их спальне, ловко толкнула дверь плечом и вошла внутрь. Комната была залита мягким серебристым светом луны, пробивавшимся сквозь незадернутые шторы. Воздух здесь был прохладнее, пахнул чистым бельем и духами - ванилью и корицей, смешанными с ее собственным, более терпким ароматом. Энид подошла к большой кровати, застеленной темным, мягким покрывалом. Она замедлила шаг, и ее движения стали почти ритуальными. Медленно, с преувеличенной осторожностью, как будто укладывая на место самое хрупкое в мире сокровище, она наклонилась и положила девушку на прохладную ткань. Она сделала это так плавно, что та даже не вздрогнула. Ее черные волосы раскинулись по темной подушке, тело вытянулось, бледное и прекрасное в лунном свете, как мраморная статуя. Синклер не стала отходить. Она осталась стоять на коленях на краю кровати, нависая над ней, ее тень накрыла брюнетку. Страсть, которую она едва сдерживала все это время, пока несла ее, пока укладывала, теперь вырвалась на свободу. Дыхание стало тяжелым и горячим. Ее глаза, обычно такие яркие и открытые, потемнели, стали почти черными от желания. Она опустила руки по обе стороны от головы Уэнсдей, зажав ее в пространстве между своими.       — Уилла, — Тон голоса был тихим, хриплым, срывающимся на шепот. Он дрожал от интенсивности чувств. — Я... Я предупреждала. Я не сдержусь. Вид тебя такой... Лежащей на нашей кровати... После всего... Зная, что теперь ты моя по-настоящему... — Она наклонилась еще ближе, так что их губы почти соприкоснулись. — Я хочу тебя снова. Прямо сейчас. Так сильно, что у меня трясутся руки. Я хочу чувствовать тебя под собой, слышать, как ты снова кричишь мое имя, видеть, как у тебя закатываются глаза... — Энид была готова наброситься на нее со всей яростью своей любви и желания, и тогда, Аддамс, наконец нашла в себе силы для своего коронного приема. Ее темные глаза, которые до этого момента казались размытыми от наслаждения и усталости, прояснились и сверкнули острым, знакомым стальным блеском. Уголки губ дрогнули и медленно поползли вверх, образуя ту самую, едва уловимую, язвительную усмешку. Она не отстранилась. Напротив. Она подняла одну руку и легким, почти невесомым движением кончиков пальцев отодвинула со лба Энид выбившуюся светлую прядь. Движение было невероятно нежным, но исполненным такой ледяной, аналитической отстраненности, что оно само по себе было ударом.       — Любопытно, — Произнесла брюнетка низким голосом, он был ровный, с той самой смертельной ясностью, которая сводила с ума. — Всего час назад ты читала мне лекцию о нежности, терпении и уважении к хрупкости момента первого раза. А теперь ты дрожишь и признаешься, что не в силах сдержать свои... "Звериные позывы". — Она сделала паузу, наслаждаясь эффектом. Ее пальцы скользнули от виска к ее щеке, легонько пошлепав по ней. — Что же случилось, моя ненасытная девушка? Потеряла контроль над своими базальными инстинктами так скоро после того, как добилась своего? Или твоя легендарная сила воли оказывается столь же эфемерна, как и твои розовые мечты? — Синклер застыла над ней, ее разгоряченный мозг с трудом переваривал эти слова. Стыд, жгучее желание, обида и дикое, безумное обожание смешались в ней в один коктейль. Она смотрела в эти темные, насмешливые глаза, чувствовала легкие, холодные прикосновения ее пальцев на своей пылающей коже, и расхохоталась. Это был не просто смех. Это был громкий, счастливый, почти истеричный хохот, который вырвался из самой глубины ее души и сотряс все ее тело. Она опустила голову ей на грудь.       — О, Боже... Уилла... — Она выговаривала сквозь смех, задыхаясь. — Ты... Ты невозможна. Абсолютно, божественно невозможна. Только ты можешь в такой момент вставить нож и провернуть его... И заставить меня любить тебя еще сильнее за это. — Она подняла голову, ее глаза блестели от смеха и непрошенных слез. Страсть никуда не делась, она бушевала в ней, но теперь она была приправлена этим острым, знакомым ощущению игры, вызова. — Ладно, — Выдохнула голубоглазая. В голосе появились нотки решимости, смешанной с тем же ехидством. — Ты права. Я потеряла контроль. Позволила зверю вырваться наружу. Но знаешь что? — Она медленно, с преувеличенной театральностью, опустила голову и прикусила ее за сосок, не сильно, но достаточно, чтобы заставить ту вздрогнуть и подавить вскрик. — Если я зверь... То ты - моя добыча. И у добычи, моя умная, язвительная девочка, есть два варианта: либо продолжать язвить и надеяться, что это спасет... Либо... — Энид резко, но плавно перевернула брюнетку на живот. Она прижала девушку к матрасу своим весом, скользнув сверху, ее губы нашли ее ухо. — ...Либо признать, что тебе это нравится. Что тебе нравится, когда твоя милая, пафосная девчонка превращается в ту самую, что может поднять тебя на руки, унести куда захочет... И сделать с тобой все, что захочет. Несмотря на все твои язвительные комментарии. Может, даже из-за них. — На этот раз, когда Синклер начала свой новый, более властный и менее сдерживаемый танец ласк, Уэнсдей уже не произнесла ни слова. Она лишь глубже уткнулась лицом в подушку, но ее спина выгнулась навстречу, а тихое, сдавленное урчание, теперь уже от предвкушения, снова заполнило пространство между ними. Вызов был принят. Игра продолжалась. Но теперь правила диктовала любовь, страсть и то безумное, прекрасное понимание, которое рождалось между ними в каждом прикосновении, в каждом взгляде, в каждой - даже самой язвительной - шутке. Переворот был стремительным и неожиданным. В один миг Уэнсдей лежала на спине, упиваясь своей словесной победой, в следующий - холодная гладь простыни встретила ее щеку, а тяжелое, горячее тело Энид накрыло сверху, прижав к матрасу. Воздух вырвался из ее легких тихим "ммфмх" но это был не протест. Это был звук принятия новой реальности. Реальности, где ее слова больше не были последним аргументом. Где власть перешла к языку прикосновений, весу, жару. Энид не дала ей опомниться. Ее руки, сильные и уверенные, скользнули под тело, обхватили за талию и приподняли, устроив так, что та оказалась на коленях, опираясь на локти. Поза была одновременно уязвимой и вызывающе соблазнительной. Бледная, изогнутая спина, тонкая талия, упругие ягодицы, все еще слегка влажные от их предыдущей близости - все это было выставлено напоказ в лунном свете. Энид замерла на мгновение, пьянея от этого вида. Ее ладони легли на ягодицы, сжимая их с такой силой, что на бледной коже проступили отпечатки пальцев.       — Вот так-то лучше, — Прошептала она, ее голос гудел, как отдаленный гром. — Здесь твои колкие замечания до меня доносятся не так отчетливо. — Она наклонилась и провела языком вдоль ее позвоночника, от копчика до основания шеи. Кожа под языком была прохладной, солоноватой от пота, безумно гладкой. Уэнсдей вздрогнула, ее спина выгнулась еще сильнее, а из груди вырвалось короткое, сдавленное урчание - уже не протестное, а глубокое, вибрационное, полное ожидания. Блондин улыбнулась в ее кожу. Руки отошли от зада и скользнули вперед, под тело, чтобы найти то, что она искала. Одна рука легла плашмя на низ живота, чувствуя напряженные мышцы, а пальцы другой немедленно нашли клитор, все еще чувствительный и слегка припухший после недавнего оргазма. Она коснулась его нежно, всего лишь кончиком указательного пальца, почувствовав, как все тело под ней дернулось в ответ. — Все еще такая отзывчивая, — Пробормотала девушка с восхищением. — После всего. Ты просто создана для этого, Уилла. Создана, чтобы принимать наслаждение. — Она начала массировать клитор медленными, целенаправленными кругами, но давление было уже другим - более уверенным, почти властным. Одновременно ее губы и зубы нашли чувствительное место у основания шеи, где пульсировала жилка. Она прикусила кожу, не до крови, но достаточно, чтобы оставить отметину, заставив Уэнсдей вскрикнуть - резко, громко, и на этот раз в этом крике не было ничего, кроме чистого, животного удовольствия, смешанного с легкой, сладкой болью. Слова закончились. Остался только язык тела - универсальный и предельно честный. Аддамс начала двигаться, ее бедра отчаянно искали большего трения, локти разъехались, и она упала грудью на матрас, подставив блондинке еще более доступную позицию. Она терлась о простыни, о ее руку, издавая тихие, хриплые звуки, похожие на рычание. Ее пальцы впились в ткань покрывала, сминая ее в комки. Синклер, чувствуя, как волна ее собственного возбуждения нарастает снова, ускорила движения пальцев. Она добавила второй, скользнув вниз, к все еще влажному, растянутому ее предыдущим вторжением входу. Он сжался вокруг ее пальца с такой силой, что она сама застонала. Ощущение было неописуемым - горячая, тугая, живая плоть, обволакивающая ее, принимающая. — Боже, какая ты тугая... Даже после, — Выдохнула она, начиная двигать пальцами в такт со стимуляцией клитора. — Это сводит с ума. — Она ввела второй палец полностью, и Уэнсдей завыла - долго, протяжно, почти по-звериному. Это был звук полной потери контроля, растворения в ощущениях. Ее тело начало бешено двигаться, подчиняясь древнему, инстинктивному ритму. Она насаживалась на ее руку, отчаянно, яростно, забыв обо всем на свете. Энид уже не могла думать ни о какой нежности. Страсть, долго сдерживаемая, вырвалась наружу с удвоенной силой. Ее движения стали жестче, быстрее, глубже. Она вгоняла пальцы так интенсивно, что матрас скрипел в такт. Ее свободная рука впилась в бедро, оставляя синяки, ее зубы кусали плечо, дыхание было горячим и прерывистым прямо у ее уха.       — Да! Вот так! Кричи! — Рычала Синклер, находясь на грани. — Кричи мое имя! Покажи всем, чья ты! — И Уэнсдей кричала. Она не произносила имени. Она просто кричала - хрипло, надрывно, выкрикивая что-то на итальянском, смесь проклятий и молитв, пока ее тело не свела новая, еще более мощная судорога. Оно взметнулось, застыло в невероятном напряжении, а затем обмякло, безвольное и трепещущее, заливая руку Энид новой волной горячей влаги. Блондинка кончила следом, почти синхронно, от одного лишь ощущения этих пульсаций вокруг ее пальцев и вида этой сильной, гордой девушки, полностью разбитой наслаждением. Ее собственный крик был тихим, сдавленным, вырвавшимся из самой глубины души. Она медленно, с бесконечной осторожностью, извлекла свои пальцы и без сил рухнула рядом с Уэнсдей, перекатив ее на бок, чтобы не давить. Они лежали лицом к лицу, тяжело дыша, покрытые потом, их тела все еще вздрагивали от последних отголосков оргазма. Голубоглазая первой пришла в себя. Она приподнялась на локте и посмотрела на девушку. Та лежала с закрытыми глазами, ее длинные черные ресницы были мокрыми от непрошеных слез, которые выкатились в момент кульминации. Ее губы были приоткрыты, дыхание постепенно выравнивалось. На ее шее, плечах, груди и бедрах красовались свежие следы - засосы, следы от зубов, отпечатки пальцев. Картина абсолютного, безоговорочного обладания. И самое удивительное - на ее лице не было ни тени страха или сожаления. Только глубокая, животная усталость и странное, безмятежное спокойствие. Энид почувствовала укол стыда. Она зашла слишком далеко. Была слишком жестока, слишком по-звериному.       — Уилла... — Прошептала она, голос ее дрогнул. — Прости... Я потеряла голову. Я сделала тебе больно? — Обсидиановые глаза медленно открылись. Они были мутными, не сфокусированными, но в них не было упрека. Уэнсдей посмотрела на нее, и ее губы дрогнули в попытке улыбнуться. Она подняла дрожащую руку и коснулась щеки.       — Боль... — Голос был хриплым, еле слышным. — Была адекватным компонентом сенсорного коктейля. Не более того. — Она поморщилась, пытаясь приподняться, и блондинка мгновенно поддержала ее, усадив и прижав к себе. Уэнсдей прислонилась к ее груди, и та почувствовала, как все ее тело мелко дрожит от пережитого напряжения. — Что касается потери головы... — Аддамс продолжила, уткнувшись лицом в ее шею. — ...То это было... Эффективно. Даже... Впечатляюще. — Та рассмеялась, звук был счастливым и облегченным. Она обняла ее крепче, целуя в макушку, в виски, осыпая лицо легкими, нежными поцелуями.       — Ты - нечто, Уэнсдей Аддамс. Абсолютно нечто. Я люблю тебя. Люблю каждую твою саркастичную, жестокую, прекрасную клеточку. — Они сидели так несколько минут, пока дрожь не утихла, а дыхание не стало ровным. Потом Энид осторожно подняла ее с кровати.       — Душ, — Заявила она. — Нам обеим нужен душ. — Она на руках отнесла ее в ванную, посадила на закрытое сиденье унитаза и включила воду, отрегулировав температуру до приятно теплой. Потом помогла ей встать и осторожно повела под струи. Вода смыла пот, запахи, остатки их страсти. Энид мыла ее с такой нежностью, которая была полной противоположностью их недавней ярости. Она намылила длинные черные волосы, массируя кожу головы, смыла пену, следя, чтобы вода не попала ей в глаза. Она вымыла каждый сантиметр ее тела, с особой осторожностью касаясь мест, которые могли быть чувствительными после их бурного соития. Она смыла с ее кожи следы своей страсти - отпечатки пальцев, засосы - и каждый раз, когда ее пальцы натыкались на красное пятно, она прикладывала к нему губы в безмолвном извинении. Аддамс стояла покорно, позволяя ей это, ее глаза были закрыты, а тело расслаблено под ласкающими струями воды и нежных рук. Казалось, все ее защитные барьеры, все ее колючки наконец опустились, оставив лишь уязвимую, уставшую, доверяющую девушку. Когда они вышли из душа, Синклер завернула ее в большой, мягкий, темный банный халат, а себе накинула свой, розовый. Она вытерла ее насухо, расчесала волосы редким гребнем с ручкой из черного дерева, который Уэнсдей обожала. Потом она повела ее обратно в спальню. На кровати уже лежало свежее, темно-серое шелковое постельное белье - Синклер умудрилась сменить его, пока Уэнсдей сидела в ванной. Она уложила ее, поправила подушки и легла рядом, притянув к себе так, чтобы голова лежала у нее на груди. Луна уже скрылась за облаками, комната погрузилась в почти полную темноту. Только слабый свет из окна выхватывал из мрака силуэты мебели и их сплетенные тела.       — Спи, — Прошептала блондинка, целуя ее в лоб. — Кошмаров не будет. Я здесь. Я всегда буду здесь. — Брюнетка ничего не ответила. Но ее рука легла на талию Энид, а тело полностью расслабилось, погружаясь в глубокий, заслуженный сон. Голубоглазая лежала, глядя в потолок, слушая ее ровное дыхание. Она чувствовала под своей ладонью ритм ее сердца, чувствовала тепло ее тела, и собственная душа наполнялась таким покоем и такой полнотой, которых она никогда не знала. Она думала о сегодняшнем дне. Об ужасе кошмара. О нежности и поддержке Уэнсдей. Об их первом разе - таком хрупком и священном. И о втором - таком диком и освобождающем. Она думала о том, как две половинки, такие разные, нашли друг в друге и убежище, и вызов, и абсолютное понимание.       — Моя, — Прошептала она в темноту, и в этом слове был не только собственность, но и бесконечная благодарность. — Моя готическая принцесса. Моя жена. — И под этим шепотом, под защитой этой любви, они обе заснули - крепко, без снов, впервые за долгое время чувствуя себя по-настоящему дома. В своих объятиях. Темнота за окном была еще непроглядной, густой и живой, лишь слегка разбавленная оранжевым отсветом уличных фонарей. Часы на прикроватной тумбочке тихо пробили три. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь их синхронизированным, ровным дыханием и далеким шумом ночного города. Энид лежала на спине, проснувшись от легкой дремоты и не в силах заснуть, переполненная до краев впечатлениями, чувствами, физическими воспоминаниями. Каждая клеточка ее тела все еще тихо пела от пережитого наслаждения, а ум лихорадочно прокручивал кадры прошедшего вечера. Уэнсдей спала, прижавшись к ее боку, дыхание было глубоким и спокойным. Но что-то, возможно, шестое чувство или легкое движение Энид, нарушило ее сон. Темные ресницы дрогнули, затем медленно поднялись. В полумраке комнаты ее глаза были похожи на две глубокие, спокойные лужицы чернил. Она не шевельнулась, просто смотрела в потолок, будто заново осознавая реальность вокруг себя. Блондинка почувствовала, как изменился ритм ее дыхания, и мягко сжала руку, лежавшую на ее животе.       — Не спишь? — Шепнула она, голос прозвучал непривычно громко в тишине.       — Мой циркадный ритм был нарушен экстремальной сенсорной перегрузкой, — Последовал ровный, слегка хрипловатый от сна ответ. — Мозг обрабатывает данные. Сон на данном этапе был бы неэффективен. — Энид фыркнула, повернув голову на подушке, чтобы видеть ее профиль, освещенный слабым светом из окна.       — Обрабатывает, а? — Она не могла сдержать улыбки. — И к каким выводам приходит твой сверхразум? — Аддамс помолчала, ее пальцы слегка пошевелились на коже.       — Предварительный анализ указывает на высокую степень физиологической и психологической совместимости. Однако, — Она наконец повернула голову, и их взгляды встретились в полумраке. В ее темных глазах мелькнул знакомый острый, язвительный блеск. — Обнаружен побочный эффект, требующий документации.       — Побочный эффект? — Энид приподняла бровь, ее сердце почему-то екнуло. Брюнетка медленно, с преувеличенной осторожностью, приподнялась на локте. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, упал на ее шею и плечо. Она сделала легкий, выразительный жест рукой, указывая на собственную кожу.       — Обширные гематомы и повреждения эпидермиса в районе шейного отдела, плечевого пояса и грудной клетки, — Заявила она тем сухим, клиническим тоном, который сводил Энид с ума. — По характеру напоминают следы от укусов и чрезмерного вакуумного воздействия. В просторечии - "засосы". — Она наклонилась чуть ближе, и шепот стал низким, полным смертельной серьезности и едва уловимого подкола. — У меня складывается стойкое впечатление, Синклер, что в пылу страсти ты забываешь о своем человеческом обличье и проявляешь повадки, более характерные для бродячей собаки, защищающей свою кость. Или, быть может, для оборотня, который так и не до конца обрел контроль над клыками. — Синклер замерла на секунду, затем громко, от души расхохоталась. Этот смех, счастливый и немного смущенный, разорвал ночную тишину. Она не стала спорить, не стала оправдываться. Вместо этого ее руки, сильные и быстрые, обхватили Уэнсдей и в один миг перевернули ее, прижав спиной к матрасу, а самой удобно устроившись сверху, уперевшись локтями по бокам от ее головы.       — Собака, значит? — Прошипела она, но в голосе не было обиды, только бездонное обожание и озорство. Ее губы растянулись в широкой, бесстыдной ухмылке. — Оборотень? Ну что ж, мисс Аддамс, если уж вы поставили такой диагноз... Она наклонилась и легонько, игриво щелкнула зубами по ее нижней губе, не кусая, а просто коснувшись. — ...То, возможно, вам стоит быть осторожнее с провокациями. А то вдруг этот "оборотень" снова почувствует запах своей "кости" и решит, что пора поужинать вторично. — Брюнетка не испугалась. Напротив. Ее губы дрогнули в ответ на эту дерзость, а в глазах вспыхнул тот самый вызов, который девушка обожала.       — Угрозы, Синклер? — Она подняла руку и уложила прядь светлых волос за ухо, движение было неожиданно нежным на фоне ее слов. — После того как ты уже продемонстрировала полное отсутствие самоконтроля? Это звучит как обещание. Или как признание в собственной неспособности к чему-то большему, чем примитивные укусы. — Синклер фыркнула, но на этот раз ее смех был тихим, сдавленным. Она не стала продолжать словесную дуэль. Вместо этого она всем своим весом, теплым и уютным, опустилась на девушку, прижавшись к ней с головы до ног. Она уткнулась носом в ее шею, прямо в ту самую "гематому", и просто обняла ее. Крепко. Так крепко, как будто пыталась впитать ее в себя через кожу. Это был не жест страсти, а жест глубочайшей нежности, благодарности и абсолютного, безоговорочного принятия.       — Заткнись, — Буркнула она ей в кожу. В голосе не было командных ноток, только смущение и обожание. — Просто... Заткнись и дай мне тебя обнять. Мою собачью, оборотничью, абсолютно счастливую и безумно влюбленную душу. — Наступила пауза. Длинная и звонкая. Энид чувствовала, как под ней напряглось тело, как ее дыхание замерло. Она ждала отпора, цоканья языком, очередной колкости. Но вместо этого произошло нечто иное. Она услышала тихий, почти неслышный вздох. Не раздраженный, а... Усталый. Смиренный. И затем - легкое, неохотное движение. Уэнсдей не оттолкнула ее. Руки, которые до этого лежали по бокам, медленно поднялись и обвили спину девушки. Сначала неуверенно, будто совершая что-то запретное, а затем крепче, сильнее, вжимая в себя. Ее ладони легли на лопатки, пальцы впились в кожу, не оставляя синяков, но утверждая свое присутствие. Она повернула голову, и ее щека прижалась к виску. Тело, всегда такое собранное и отстраненное, полностью обмякло, отдавшись этому объятию, растворившись в нем. Она не сказала ни слова. Но в этом молчаливом ответе, в этой полной капитуляции перед простой человеческой нежностью было больше смысла, чем в тысяче колких фраз. Она цокнула языком. Всего один раз. Тихий, невыразительный звук, который на этот раз означал не раздражение, а нечто вроде: "Ладно, успокойся уже, дурочка". Энид почувствовала, как по ее щекам катятся горячие, тихие слезы. Она не стала их смахивать. Просто прижималась к своей девушке, к этой странной, прекрасной, колючей и такой беззащитной в эту минуту Уэнсдей Аддамс, и шептала ей в шею обрывки фраз, смесь английского и итальянского, слова любви, благодарности, обещания. И так, в этом сплетении конечностей, в тишине, нарушаемой лишь их дыханием и биением двух сердец, брюнетка, наконец, позволила себе то, чего, возможно, не позволяла никогда. Она полностью погрузилась в тепло, в безопасность, в любовь. Ее веки сомкнулись, дыхание стало глубоким и ровным. Она заснула. Неохотно, будто сдавая последний бастион своей независимости, но заснула крепко, будучи абсолютно защищенной в объятиях того, кто любил ее всю - с ее острым языком, ледяным фасадом и этой хрупкой, спрятанной глубоко внутри, жаждой простой человеческой близости.