Il diario di Enid

***

Первый луч мартовского солнца, бледный и холодный, как отточенное лезвие, прорезал щель между тяжелыми бархатными шторами и упал прямо на лицо Энид. Она зажмурилась, не открывая глаз, и потянулась, чувствуя, как каждая мышца отзывается приятной, глубокой усталостью. Ее тело было одним большим, счастливым синяком. Затем она почувствовала это. Тепло. Вес. Ритмичное, ровное дыхание под своей щекой. Она не просто проснулась рядом с Уэнсдей. Она проснулась на брюнетке. Ее голова покоилась на той самой ключице, ее рука была заброшена через тонкий, почти фарфоровый торс, а нога заплетена между холодных ног. Запах. Это была не просто смесь их духов или шампуней. Это был новый, третий запах. Запах их общей ночи. Запах пота, секса, слез, дорогого мыла и того неповторимого аромата кожи Уэнсдей - полыни, старого пергамента и выдержанного в бочках грога. Блондинка вдохнула глубже, уткнувшись носом во впадину у основания шеи, и почувствовала, как под ее губой учащенно забился пульс. Уэнсдей уже не спала. Энид почувствовала это по едва уловимому изменению в ритме ее дыхания, по легкому напряжению мышц под щекой. Но она не двигалась. Лежала с открытыми глазами, уставившись в бархатный полог кровати, и ее рука все так же лежала на спине девушки, большой палец совершая медленные, почти незаметные круги на ее лопатке. Это был не сон. Это было продолжение. Тихий, утренний эхо-сигнал ночного шторма. Синклер медленно приподняла голову. Ее волосы, растрепанные и побелевшие от ночи, падали на лицо Уэнсдей, как свадебная фата. Та не моргнула, лишь перевела свой темный, утренний, неочищенный от сна взгляд на нее. В нем не было привычной стены. Была лишь усталая, бездонная открытость.       — Доброе утро, — Прошептала голубоглазая, и ее голос прозвучал хрипло и удовлетворенно. Аддамс кивнула. Один раз. Коротко. Ее губы, обычно сжатые в тонкую, неодобрительную ниточку, были слегка припухшими, разомкнутыми. Она выглядела разбитой, уязвимой и невероятно красивой.       — Такого утра у меня еще не было, — Тихо сказала брюнетка, и это прозвучало как величайшее признание. Блондинка улыбнулась, легкая, счастливая улыбка, от которой щемило где-то глубоко внутри. Она наклонилась и коснулась губами ее губ. Легко, почти невесомо. Просто чтобы ощутить их текстуру, их утреннюю сухость и скрытое под ней тепло. Уэнсдей ответила на поцелуй. Нежно. Почти застенчиво. Ее рука на спине слегка сжалась, притягивая ее ближе. — Ты храпишь, — Вдруг заявила черноволосая, ее губы растянулись в едва заметной улыбке против губ блондинки.       — Врешь! — Фыркнула Синклер, отстраняясь. — Я не храплю. Я мелодично пою во сне. Как птичка.       — Как раненый барсук, — Парировала брюнетка, ее пальцы пробрались под край футболки и провели по чувствительной коже ребер, заставив ее вздрогнуть и рассмеяться.       — Ага, а ты говоришь! Целые монологи! — Энид перекатилась на нее, зажимая рот ладонью в игривой попытке заставить замолчать. Уэнсдей попыталась сохранить серьезность, но ее глаза смеялись. Она легко вывернулась и оказалась сверху, прижав ее запястья к подушке.       — Что я говорила? — Голос был низким, интимным шепотом.       — Что любишь меня, — Выпалила Синклер, сияя. — Что я твоя. Что никогда меня не отпустишь. Много такого, за что тебе было бы стыдно раньше. Аддамс наклонилась и прижалась губами к ее шее, к тому самому месту, что сводило Энид с ума.       — Ужасно. Невыносимо сентиментально. Должно быть, это был кто-то другой.       — Нет, это была ты, — Прошептала девушка, запуская пальцы в ее идеально гладкие, теперь растрепанные волосы. — Ты - моя. И я твоя. — Они лежали так еще несколько минут, просто дыша друг другом, обмениваясь ленивыми, сонными поцелуями и тихими словами, которые были нужны только им. Слушая, как за окном просыпается город. Гудок автомобиля, крики птиц, отдаленный гул метро. Первой двинулась Уэнсдей. С тихим, почти неслышным вздохом она отстранилась и села на краю кровати. Ее спина, длинная, гибкая, с четким рисунком позвоночника и лопаток, была покрыта тонкими, розовыми царапинами и следами от зубов Энид. Она провела рукой по лицу, смахивая невидимую паутину сна.       — Кофе, — Объявила она голосом, который постепенно возвращал свою привычную, ледяную твердость. — Много. Черного. Как моя душа. — Синклер улыбнулась, свернувшись калачиком на простынях, все еще хранящих тепло их тел.       — С двумя каплями крови? — Подразнивала она. Уэнсдей обернулась, и в ее глазах мелькнула та самая, редкая, хищная искорка.       — С твоей кровью, если не заткнешься. И застели постель. Она выглядит как место преступления.       — Так оно и есть! — Весело крикнула ей вслед блондинка, тихо хихикая и улыбаясь своей детской улыбкой. Завтрак был тихим, почти ритуальным. Они сидели за дубовым столом на кухне. Уэнсдей, закутанная в свой черный, шелковый халат с вышитой на спине вороной, пила кофе, уставившись в экран своего ноутбука. Но Энид видела - она не читала. Она просто смотрела в мерцающую точку курсора, позволяя кофеину проникать в кровь, приводя мысли в порядок. Сама Энид, в ее большой черной футболке с логотипом вымышленной дэт-метал группы, доставшейся ей еще из прошлой, темной жизни, ела тост с авокадо. Она наблюдала за девушкой. За тем, как она хмурит брови, за тем, как ее длинные, бледные пальцы сжимают кружку, за тем, как она незаметно для себя самой проводит языком по припухшей нижней губе. Было что-то невероятно интимное в этой тихой, утренней рутине. Что-то более глубокое, чем страсть ночи. Это было обладание. Тихий, непреложный факт: они здесь. Они вместе. Они — "мы".       — Тебе пора, — Наконец сказала Аддамс, не отрывая глаз от экрана. — Если ты еще хочешь сохранить свою работу главного редактора в моем издательстве. — Блондинка фыркнула.       — Нашем издательстве. Или ты забыла, кто яркое пятно в этом месте? — Брюнетка скривилась, как будто от зубной боли. — И что надеть-то... — Девушка махнула рукой в сторону спальни.       — В шкафу. Там должны быть те самые ужасные вещи, которые мы перевезли. — Синклер нашла то, что искала. Широкие черные джинсы с прорезами на коленях, и свитер. Большой, уютный, цвета овсянки, с высоким горлом. Он пах кедром и Уэнсдей. Она надела его, уткнувшись лицом в воротник, и закрыла глаза. Дом. Аддамс вышла из спальни уже одетая. Строгие черные брюки с идеальными стрелками, темно-бордовая водолазка из тончайшей шерсти, подчеркивающая ее хрупкую фигуру, и длинный черный пиджак с бархатным воротником. Ее волосы были собраны в тугой, низкий пучок, с которого не выбивалась ни одна прядь. Только легкие синяки под глазами и едва заметная припухлость губ выдавали в ней женщину, а не собранного, холодного директора "Raven Shadow Press". Они вышли на улицу. Мартовский воздух был холодным, колючим, но уже пах талым снегом и обещанием весны. Небо было цвета мокрого асфальта, низкое и тяжелое, но кое-где его прорезали упрямые лучи солнца. Они шли по мостовой, держась за руки, их плечи иногда соприкасались, и каждый раз от этого прикосновения по спине Энид бежали мурашки. Лобби издательства было пустынным и торжественным. Темный паркет, стены, заставленные книжными шкафами с темно-зелеными стеклами, массивная стойка из черного мрамора. За стойкой сидела Мара. Она была одета во все черное, но ее стиль был скорее панк-рок, чем готическая элегантность Уэнсдей.       — Ну наконец-то! — Встретила их Броуди, откладывая в сторону журнал с мрачными иллюстрациями. — Я уже думала, вы друг друга в итоге прикончили и мне придется объясняться с полицией. Привет, Эни. Привет, босс. — Ее взгляд скользнул по ним обеим, мгновенно все считывая. Ухмылка стала шире. — Выглядите отдохнувшими... — Брюнетка проигнорировала комментарий, как всегда.       — Мара. Кофе. Без слов. Без взглядов. Просто кофе.       — Уже несу, о великая и ужасная, — Парировала Мара, поднимаясь. Ее глаза встретились с глазами Энид, и она подмигнула. Та ответила счастливой, немного смущенной улыбкой.       — Как дела, Мар? — Спросила девушка, пока Уэнсдей проверяла почту на своем телефоне.       — О, знаешь, все как всегда. Авторы звонят и требуют срочных авансов, потому что их "посетила муза", курьеры теряют самые мрачные рукописи, а я тут сижу и охраняю покой этого храма декаданса от посторонних. Скукотища. — Она уже вернулась с двумя кружками дымящегося черного кофе. Одну протянула Уэнсдей, другую - Энид. — Для тебя, красотка, с тремя ложками сахара и молоком. Знаю твои слабости.       — Спасибо, дорогая, — улыбнулась Синклер. Аддамс взяла свою кружку и направилась к своему кабинету.       — Никаких звонков, Мара. Никаких посетителей. Я занята.       — Понято-принято, — Кивнула Мара. — Мир и тишина. Как в гробу. — И как только Уэнсдей скрылась за дверью,       — Ну что, рассказывай!       — Кхм. О чем? — Смущенно спросила блондинка, пытаясь скрыть следы прошлой ночи.       — Да неужели? — Мара подняла бровь с проколотым кольцом. — А царапины на ее шее и твой довольный вид намекают, что тебе есть что рассказать! Рада за вас, правда.       — Ох. Слишком долгая история... Но... Спасибо, Мар, — Сказала она, и сердце, теплое и полное любви сжалось от радости.       — Ладно, иди к себе, — Махнула рукой девушка. — У тебя там кипа писем от какого-то парня, который написал роман о влюбленном зомби. Говорит, это новый взгляд на романтику. — Энид закатила глаза.       — О боже. Ну ладно, пошла разбираться. Приходи позже, поболтаем! Ее собственный кабинет был через коридор. Не такой большой, но более светлый. С кактусом на подоконнике, который подарила Мара, и парой более ярких, хоть и все еще мрачных, постеров на стенах. Она включила компьютер, и погрузилась в рутину - письма, правки, звонки. Работа шла легко, почти сама собой. Ее тело пело тихую, довольную песню, а память то и дело подкидывала обжигающие картинки прошлой ночи. Она ловила на себе взгляд Уэнсдей, которая иногда проходила по коридору - их глаза встречались, и в этих мгновенных, молниеносных взглядах проходил целый разговор. Около одиннадцати утра зазвонил ее личный телефон. На экране загорелось имя "Йо-Йо" и ее фото - темноволосая фурия с высунутым языком. Энид вздохнула, предчувствуя бурю, и взяла трубку. Не успела она сказать "алло", как в трубке взорвался крик.       — СИНКЛЕР! ГДЕ ТЫ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ПРОПАДАЛА? Я УЖЕ ВСЕ МОГИЛЫ ОБОШЛА, ВСЕХ МОРГИ ОБЗВОНИЛА! Я ДВА ДНЯ НЕ МОГУ ДОЗВОНИТЬСЯ! Я УЖЕ ДИВИНЕ ГОВОРИЛА, ЧТО МЫ ЕДЕМ В ПОЛИЦИЮ, ПОДАВАТЬ В РОЗЫСК! — Девушка отодвинула телефон от уха.       — Йоко, привет, милая. У меня все хорошо, спасибо, что спросила.       — НЕ СМЕЙ СО МНОЙ ТАК РАЗГОВАРИВАТЬ! — Завопила Танака. — ГДЕ ТЫ БЫЛА? ОБЪЯСНЯЙ НЕМЕДЛЕННО, ИЛИ Я ПРИЕДУ И УБЬЮ ТЕБЯ САМОСТОЯТЕЛЬНО! — Энид обернулась, убедившись, что дверь закрыта.       — Йоко, успокойся. Я... Была с Уэнсдей... Кое-то произошло...       — С АДДАМС? ДВА ДНЯ БЕЗ ТЕЛЕФОНА? Я ЗВОНИЛА УЭНСДЕЙ, ОНА ТОЖЕ НЕ БРАЛА! — Синклер глубоко вздохнула.       — Йоко, мне приснился сон, мы много разговаривали, приходили в себя, потом мы... Мы все выяснили. Это если кратко. — В трубке наступила мертвая тишина. Такая густая, что Энид показалось, будто связь прервалась.       — Что? — Наконец прозвучал голос Йоко, но уже без истерики. С недоумением. — Ты... Какой сон? Вы... Говорили? Вы расставались? ОБЪЯСНИСЬ! — Завопила девушка.       — Йок... — Сказала Энид, и ее голос сам собой смягчился. — Мы очень, очень подробно все обсудили. — Йоко снова замолчала, переваривая информацию. Энид почти физически слышала, как в ее голове шестеренки скрежещут, перебирая варианты.       — И... И все хорошо? — Выдавила осторожно шатенка.       — Да, — Улыбнулась Энид, глядя на свою руку, на едва заметные следы от ремешка на запястье. — Все очень хорошо.       — О БОЖЕ! — Крик Йоко вернулся, но теперь это был крик восторга. — О БОЖЕ, ЭНИД! ЭТО ЖЕ ПРОСТО... Я СЕЙЧАС ПРИЕДУ! Я ХОЧУ ВСЕ ВИДЕТЬ! Я ХОЧУ ОБНЯТЬ ТЕБЯ И ЗАДУШИТЬ ЗА ТО, ЧТО ТЫ МЕНЯ ТАК НАПУГАЛА!       — Йо, нет, я на работе!       — МНЕ ПОХЕР! Я УЖЕ ВЫЗЫВАЮ УБЕР! ДИВИНА, МЫ ЕДЕМ! — Закричала Йоко в сторону. — ЖДИ МЕНЯ, СИНКЛЕР! ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ! — Щелчок. Блондинка опустила телефон, покачав головой. Она любила Йоко всем сердцем, но ее энергия иногда была сродни стихийному бедствию. Примерно через двадцать минут в приемной раздался взрыв. Громкие, нетерпеливые шаги, возбужденный голос Йоко и низкий, успокаивающий голос Дивины.       — ЭНИД! ГДЕ ТЫ? — Прогремело по всему этажу. Мара лишь фыркнула за своей стойкой.       — Входите, проходите, не стесняйтесь. Только тише, а то босс убьет. — Дверь в кабинет Энид распахнулась без стука. На пороге стояла Йоко. В розовой кожанке, с темными волосами, собранными в два небрежных пучка, и с лицом, выражавшим всю гамму эмоций от ярости до безграничной радости. За ее спиной виднелась Дивина - высокая, статная, с каменным лицом профессиональной телохранительницы и теплыми глазами, смотрящими на свою жену с обреченной нежностью.       — НУ ТЫ ДАЕШЬ! — Рявкнула Танака, налетая на деаушку и зажав ее в объятиях, от которых захрустели ребра. — Я ТЕБЯ УБЬЮ! Я ТЕБЯ ОБНИМАЮ, НО Я ТЕБЯ УБЬЮ! — Блондинка рассмеялась, возвращая объятия.       — Привет, Йок. Привет, Див. — Дивина кивнула, занимая позицию у двери, словно охраняя их от возможного вторжения.       — Эни, милая. Рада, что ты в порядке. — Йоко отстранилась, держа ее за плечи, и принялась изучать лицо.       — Рассказывай. Все. С самого начала. Что за сон? Что она сказала? Вы плакали? Вы били посуду? Вы занимались... Ну, знаешь... — Она сделала многозначительные глаза. Энид покраснела.       — Йоко, боже, нет. Не все детали. Просто... Мы поговорили. Я много плакала, а она успокаивала меня. Мне приснилось... Кхм... Изнасилование. Что я взяла ее силой... И... И... Я рассказала, она была рядом, без перерыва. Все эти дни, мы были близки, наверное, впервые настолько сильно... — Йоко томно вздохнула и прижала ее к себе.       — Энид, я рада, что все закончилось хорошо... Но мне безумно жаль, что я не была рядом. Вы с Аддамс как яд и противоядие. Как гроза и радуга. Если бы она не была рядом, я бы ее убила. Собственноручно. А Дивина помогла бы спрятать труп. — Она вдруг отпустила блондинку и хлопнула себя по лбу. — О БОЖЕ! ЭТО ЖЕ ЗНАЧИТ... — Она вытащила телефон и начала лихорадочно что-то искать. Дивина покачала головой, предчувствуя недоброе.       — Все в порядке Йо, мы все решили, и... Что ты задумала? — Насторожилась девушка, слегка наклоняя голову.       — Наш отпуск! — Воскликнула Танака, тыча пальцем в экран. — Мы с Дивиной собирались на море! В Италию! И мы хотели вас позвать, но потом я не могла дозвониться, и все полетело к чертям! А ТЕПЕРЬ ВСЕ ИЗМЕНИЛОСЬ! Она подпрыгнула на месте. — Вы едете с нами! Это будет как медовый месяц! Только с нами! — Синклер замерла. Море. Солнце. Песок. Веселая, гиперактивная Йоко и ее спокойная, но не менее опасная в своем желании веселиться жена. И Уэнсдей. Уэнсдей Аддамс на пляже.       — Йок... Я не знаю... Уилла... Она ненавидит солнце. И песок. И, по большому счету, отдых в его традиционном понимании.       — Херня! — Махнула она рукой. — У нас будет вилла с бассейном. С теневой стороной. С кондиционером. Мы будем есть пасту, пить вино и купаться ночью! Это будет потрясающе! Скажи да! Скажи, что ты уговоришь свою бледную ипохондричку! — Девушка посмотрела на сияющее лицо Йоко, на тихую, одобрительную улыбку Дивины. И представила. Представила Уэнсдей, загорающую под луной. Представила их с ней, целующихся в соленой воде. Представила вечера на террасе, за бутылкой красного. Ее сердце затрепетало от восторга.       — Я... Я попробую, — Сказала она, уже чувствуя, как по лицу расплывается огромная, дурацкая улыбка. Йоко снова взвизгнула.       — УРА! Я ВСЕ ОРГАНИЗУЮ! ЛЕТИМ ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ! У МЕНЯ УЖЕ ВСЕ ЗАБРОНИРОВАНО! Я БЫЛА УВЕРЕНА, ЧТЫ ТЫ СОГЛАСИШЬСЯ! — Она обняла Энид, потом Дивину, потом снова Энид. — Ладно, мы побежали! Нужно срочно докупать тебе купальник! Что-нибудь черное, кружевное и смертельно-сексуальное! Чтобы твоя готическая принцесса с ума сошла! — И она умчалась, утащив за собой жену, которая на прощание обернулась и сделала Энид знак "держитесь там". Синклер осталась стоять посреди кабинета, ее сердце колотилось, как сумасшедшее. Море. Отпуск. С Уэнсдей. Она должна сказать ей. Прямо сейчас. Девушка выскочила из кабинета и почти бегом пересекла коридор. Дверь в кабинет Уэнсдей была закрыта. Она постучала и, не дожидаясь ответа, вошла. Дверь захлопнулась с таким финальным, безжалостным щелчком, будто захлопнулась крышка гроба. Воздух внутри был ледяным и неподвижным, пахнущим пылью веков, пожелтевшей бумагой и суровым, неумолимым контролем самой брюнетки. Она даже не взглянула на вошедшую, ее перо с мертвой точностью выводило очередную кровавую строчку на полях рукописи.       — Чтобы это ни было, ответ - нет, — Ее голос был ровным и холодным, как лед. — Тема не подлежит обсуждению. Закрой дверь с той стороны. — Но Энид уже парила по кабинету, ее яркие глаза вспыхивали голубым огнем в этом монохромном царстве. Она подошла к столу и мягко опустила ладони на темное дерево, наклоняясь вперед.       — Уилла, послушай меня всего минуточку. Йоко предлагает нечто потрясающее. Отдых в Италии. У моря. Всего на неделю. Только мы четверо. Представь: ночные купания, тихие вечера на террасе, вино... Это могло бы быть так романтично, — Ее голос звучал мягко, зазывающе, полный надежды. Уэнсдей медленно подняла глаза. В них не было и тени интереса, лишь ледяное, непроницаемое спокойствие.       — Ты только что описала мой личный ад. Солнце, песок, навязчивое общество и отсутствие уединения. Мой ответ окончательный и бесповоротный. Нет.       — Но, дорогая... — Энид сделала шаг вперед, обходя стол. Ее рука мягко легла на плечо, пальцы нежно погладили напряженную мышцу через тонкую шерсть водолазки. — Мы могли бы найти укромный уголок. Только мы вдвоем. Это был бы наш собственный маленький мир. — Аддамс вздохнула, явно раздраженная, но не отстранилась от прикосновения.       — Энид, я ценю твой энтузиазм. Но нет. Мое решение принято. Теперь, если ты закончила свои попытки саботажа моего рабочего дня... — На лице Энид мелькнула тень разочарования, но затем взгляд стал более глубоким, более томным. Она не убирала руку с плеча, а ее пальцы принялись выводить медленные, едва заметные круги на спине девушки.       — Я понимаю, — Прошептала она, наклоняясь так, что губы оказались рядом с ухом. Ее дыхание, теплое и сладкое, коснулось кожи. — Ты боишься, что там, под солнцем, я перестану желать тебя так же сильно, как здесь, в твоем темном кабинете? — Ее губы едва коснулись мочки уха, легкий, обещающий поцелуй. Брюнетка замерла, ее перо застыло в воздухе.       — Это смехотворное предположение, — Выдавила она, но голос потерял прежнюю твердость, в нем появилась легкая, едва уловимая хрипотца.       — А я думаю, что все как раз наоборот, — Продолжила Синклер, ее голос стал низким, бархатным, полным скрытого смысла. — Представь, как жаркое солнце будет припекать нашу кожу... Как соленый ветер будет запутываться в наших волосах... Как мы будем искать прохладу в тени наших комнат... — Ее рука спустилась с плеча, скользнула по руке Уэнсдей и накрыла ее пальцы, все еще сжимающие перо. Она медленно, нежно заставила ее разжать пальцы и отложить письменный прибор в сторону. — Как я буду целовать каждую новую веснушку, появившуюся на твоих плечах... Как мы будем засыпать под шум прибоя, сплетенные так же тесно, как сегодня утром... — Она опустилась на колени перед креслом, ее руки легли на изящные ноги. Она смотрела снизу вверх, ее голубые глаза сияли преданностью и желанием. — Поедем, Уилла. Позволь мне показать тебе, как я могу любить тебя не только в твоем мире теней, но и под южным солнцем. Позволь мне сделать это для нас. — Аддамс смотрела на нее, и лед в ее глазах начал таять, сменяясь сложной смесью раздражения, уступчивости и пробуждающегося желания. Ее грудь слегка вздымалась.       — Ты невыносима, — Прошептала она, но в ее голосе уже не было отказа. Блондинка, чувствуя слабину, улыбнулась - медленно, победоносно. Она придвинулась ближе, ее лицо оказалось у самого живота. Она обняла ее за талию, прижимаясь щекой к мягкой шерсти, чувствуя под тканью напряженные мышцы.       — Я знаю, — Прошептала она, и ее дыхание стало горячим даже через ткань. — И ты обожаешь это. — Руки скользнули вверх, к пряжке черного кожаного ремня. Металл щелкнул с тихим, но оглушительно громким в тишине кабинета звуком. — Позволь мне доказать тебе, насколько я этого хочу. Насколько мы этого хотим. — Ее пальцы медленно, почти лениво потянули за металлическую пряжку, и ремень с мягким шелестом разомкнулся. Уэнсдей не сопротивлялась. Она лишь откинула голову на спинку кресла, ее глаза закрылись, а губы приоткрылись в беззвучном стоне. Энид чувствовала, как под ладонью вздымается и опадает ее грудь, как учащается пульс, бьющийся у нее под щекой. Она не спешила. Ее руки скользнули к пуговице на изящных черных брюках. Крошечная пуговица из черного оникса поддалась легким пальцам. Затем - молния. Медленная, предательски громкая в гробовой тишине кабинета. Звук, от которого Уэнсдей вздрогнула всем телом, а ее пальцы вцепились в кожу подлокотников так, что костяшки побелели.       — Это... Нечестно, — С трудом выдохнула она, но бедра непроизвольно приподнялись навстречу, когда Энид ладонями скользнула под расстегнутую ткань, охватив ее узкие бедра.       — В любви все честно, — Парировала Синклер, ее губы находились слишком близко к той части, что была скрыта лишь тонким кружевом. Она чувствовала исходящее оттуда тепло, слышала учащенное дыхание девушки. — Особенно когда речь идет о том, чтобы убедить свою упрямую, прекрасную "жену" поехать в отпуск. — Она губами, едва касаясь, провела по линии кружевных трусиков, чувствуя, как все тело под ней вздрогнуло. Ее язык выскользнул и нарисовал медленный, влажный круг прямо по центру, заставляя черное белье промокнуть и прилипнуть к горячей коже. Уэнсдей резко вдохнула, а живот автоматически втянулся.       — Я... Ненавижу... Когда ты так делаешь. — Просипела она, но руки сами потянулись к голове и запутались в светлых волосах, не чтобы оттолкнуть, а чтобы прижать ближе.       — Врешь, — Страстно прошептала Энид, ее дыхание обжигало самую чувствительную плоть. — Ты обожаешь это. Обожаешь, когда я беру то, что ты сама дать не решаешься. Обожаешь, когда я заставляю тебя терять контроль. — И тогда блондинка отступила. Она медленно, с наслаждением садистки, стянула брюки, обнажив длинные, бледные ноги и черное кружево трусиков, которые уже были влажными от ее возбуждения. Она пристроилась между ее ног, откинувшись назад, чтобы полюбоваться картиной. Аддамс, полураздетая, растрепанная, с раздувающимися ноздрями и глазами, полными ярости и немого моления, была невыразимо прекрасна.       — Ну что, Уилла? — Энид томно провела кончиками пальцев по внутренней стороне ее бедра, заставляя содрогнуться. — Готова признать поражение? Или тебе нужно больше доказательств?       — Закрой... Рот. — Выдавила та, но ее бедра снова предательски подались вперед, ища прикосновения. Энид улыбнулась. Она наклонилась и снова принялась мучить ее. Но теперь только губами. Легкие, едва ощутимые поцелуи вдоль линии резинки. Язык, скользящий по влажной ткани, но не проникающий под нее. Зубы, легонько покусывающие нежную кожу лобка. Она доводила ее до грани, но не давала того, чего та отчаянно желала. Уэнсдей начала тихо стонать, ее дыхание стало рваным, прерывистым. Пальцы все туже впивались в волосы.       — Синклер... — Это был уже не протест, а мольба. Хриплый, сдавленный звук. — Довольно игр.       — Ага, — Муркнула блондинка, отрываясь от кожи и глядя ей прямо в глаза. Ее губы блестели. — Скажи, что мы едем. Скажи, и я дам тебе то, что ты хочешь. — Брюнетка зажмурилась, ее лицо исказила гримаса борьбы. Гордость против потребности. Но тело уже приняло решение за нее.       — Va bene... Idiota testardo. — Выдохнула она, и это прозвучало как капитуляция. — Черт побери... Мы едем в твой проклятый отпуск. — Победа. Сладкая, полная победа. Энид сияла. Но награда была еще впереди.       — Спасибо, — Шепнула она и, наконец, убрала последнюю преграду. Она стянула промокшее белье и отбросила его в сторону. И тогда она показала ей, что значит настоящая, медленная пытка. Ее язык, горячий и невероятно нежный, нашел клитор, но не стал набрасываться на него. Он ласкал его кругами, легкими касаниями, то усиливая давление, то почти отпуская. Ее пальцы скользнули ниже, ко входу, и она медленно, всего на один сустав, ввела внутрь один палец. Уэнсдей взвыла от переполняющих ощущений, ее тело выгнулось.       — Больше... — Застонала она, уже не в силах сдерживаться. — Merda! Пожалуйста, Энид... — Девушка подчинилась, но снова медленно, растягивая удовольствие. Она ввела второй палец, заполняя ее собой, чувствуя, как влажные, горячие стенки сжимаются вокруг них. Она установила медленный, глубокий ритм, входя и выходя, в то время как ее язык не прекращал своей работы. Она чувствовала, как Уэнсдей приближается к пику, и снова замедляла темп, заставляя ее рыдать от нетерпения и наслаждения.       — Кончай, — Приказала блондинка, ее голос был низким и властным, когда она снова ускорила движения пальцев и языка. — Кончай для меня. Покажи мне, как ты этого хочешь. — И Уэнсдей сломалась. Сдавленный, надрывный крик вырвался из ее груди, а тело затряслось в мощных, неконтролируемых конвульсиях оргазма. Она билась в кресле, полностью во власти ощущений, ее ноги сжались вокруг головы, удерживая на месте, пока волны удовольствия перекатывались через нее. Энид не останавливалась, пока последние спазмы не покинули тело, и она не рухнула на кресло, разбитая и абсолютно побежденная, дыша прерывисто и тяжело. Энид медленно поднялась с колен. Она с нежностью провела рукой по щеке девушки, которая пыталась отдышаться, отвернувшись в сторону. Минуту царила тишина, нарушаемая только тяжелым, срывающимся дыханием. Уэнсдей медленно открыла глаза. В них бушевала буря - ярость, стыд, остатки неистового экстаза и горькое, окончательное поражение. Но сквозь все это пробивалась капля облегчения и предвкушения.       — Если ты хоть раз заикнешься о сборе ракушек, — Просипела Уэнсдей, с ненавистью глядя на свою расстегнутую одежду, — Я использую твой купальник в качестве гарпуна для ловли медуз. Ясны мои условия?       — Абсолютно, — Энид наклонилась, схватила ее за подбородок и поцеловала в губы - глубоко, страстно, заявляя о своих правах на победу. — Только мрак, только соленый ветер и я. Твоя личная буря. И да. Твое повышенное либидо начинает меня радовать, жена. — Она выпрямилась и, не дожидаясь ответа, выплыла из кабинета, оставив Аддамс сидеть среди руин ее гордости и расписания, с лицом, на котором навсегда смешались ярость, унижение и непроизвольное, пойманное врасплох, дьявольское предвкушение. Она была побеждена. И впервые за долгое время это поражение пахло не прахом и чернилами, а соленым морем, клубникой и неоспоримой, нежной победой Энид Синклер. Дверь в кабинет Энид была распахнута настежь, впуская шум и движение офисного этажа - полную противоположность гробовой тишине логова ее "жены". Синклер едва успела переступить порог, как ее телефон, словно чувствуя победу, завибрировал на столе мелодичным звонком Йоко. Она щелкнула дверь ногой, бросила сумку на кресло и, широко улыбаясь, приняла вызов, включив видеосвязь.       — Ну что? — На экране возникло лицо Йоко, подведенное идеальной стрелкой, и Дивины, выглядывающей у нее из-за плеча. — Она сказала "да"? Или нам снова придется слушать двухчасовую лекцию о таксономии плесени в ванных комнатах Нормандии? — Блондинка расхохоталась, ее сердце все еще учащенно билось от только что пережитой власти.       — Девочки, — Она торжествующе протянула слово, опускаясь в кресло и вращаясь в нем от восторга, — Начинайте искать в интернете самые черные и мрачные солнцезащитные очки. Потому что мы... ЕДЕМ! — На экране произошел взрыв ликования. Дивина вскрикнула и подпрыгнула, исчезнув из кадра, а Йоко уронила голову на стол с театральным стоном облегчения.       — Богини! Ты сделала это! Но как? — Она же клялась, что предпочтет вырвать себе ногти, чем провести неделю под "астрономически бесполезным плазменным шаром"!       — О, знаешь ли, — Энид томно провела рукой по собственному горлу, изображая скромность, но ее глаза блестели от дерзости, — Я просто нашла правильные аргументы. Она вдруг осознала всю культурную и эстетическую ценность средиземноморской архитектуры. — Танака приподняла бровь, ее взгляд стал пронзительным, почти рентгеновским.       — Аргументы, ага. Твои губы странно блестят для одиннадцати утра. И прическа как после урагана. Ты не...       — Я провела исчерпывающие переговоры! — Быстро перебила ее девушка, чувствуя, как по щекам разливается краска. Она бросила взгляд на свой монитор, на котором был запущен интерфейс видеонаблюдения за общим офисным пространством. Ее окно было увеличено на кабинете Уэнсдей. И тут появилась она. Дверь ее кабинета открылась, и Уэнсдей вышла в общую зону. Вид у нее был безупречно собранный, даже пугающе спокойный. Черный костюм, идеально отутюженный, волосы - глянцево-черное облако, собранное в тугой пучок. Но Энид, знавшая каждую ее микроскопическую деталь, сразу заметила нюансы. Легкая, едва уловимая рассеянность в обычно сфокусированном до жесткости взгляде. И... Походка. О, да, походка. Несмотря на всю выправку, в движениях была тень скованности, едва заметная неловкость, будто она старалась не сводить бедра слишком резко. Она несла папку с документами и направилась к столам своих подчиненных - двух молодых архитекторов, которые замерли, завидя ее, как кролики перед удавом. Энид приглушила звук на телефоне, не в силах оторвать взгляд от зрелища.       — Девочки, вам это не приснится, — Прошептала она, поднося телефон к монитору, чтобы Йоко и Дивина тоже могли видеть. — Смотрите. Шедевр. — На экране Аддамс что-то говорила архитекторам, ее лицо было высечено из камня. Она отдавала распоряжения, тыкая длинным пальцем в чертежи. Молодые люди кивали с почти религиозным рвением. И все это время... Она стояла чуть шире, чем обычно, ее поза была чуть более статичной, будто она боялась лишний раз переместить вес. Она только что пережила интенсивный, конвульсивный оргазм, а под строгим костюмом у нее не было трусиков. Они лежали брошенные на полу ее кабинета, мокрые и забытые. А ее собственная влага, обильно выделившаяся во время "переговоров", теперь... Голубоглазая хихикнула, представив себе это ощущение - смущающе теплое, липковатое, заставляющее ткань брюк неприятно прилипать к коже при каждом шаге. Неудобно. Унизительно. Невероятно эротично.       — Она ходит так, будто только сошла с лошади после десятичасового марафона, — С придыханием прошептала Дивина в телефон, и Энид взвизгнула от смеха.       — Я знаю! О боже, это лучше, чем я себе представляла! — Йоко фыркнула:       — Бесподобно. Ладно, герой, наслаждайся плодами победы. Мы бронируем отель. И помни, ты теперь наша официальная переговорщица на все будущие сделки. — Они попрощались, и Энид откинулась в кресле, еще несколько минут наблюдая, как Уэнсдей заставляет своих сотрудников трепетать. Каждый раз, когда та делал неловкий шаг или слегка меняла позу, по спине блондинки пробегали мурашки удовольствия. Она сделала это. Она свела с ума эту неприступную, железную девушку прямо среди рабочего дня. Решив, что насладилась зрелищем достаточно, она встала, поправила одежду и с деловым видом вышла из кабинета. Общий зал затих на секунду при ее появлении. Контраст между ними всегда был театральным: мрачная готическая императрица и ее жизнерадостная, солнечная "жена". Энид прошла по залу, ее каблуки весело цокали по полированному полу.       — Доброе утро, мисс Аддамс, — Сказала она, останавливаясь на почтительном расстоянии, ее голос был чистым и профессиональным, идеально подходящим для офиса. Уэнсдей медленно обернулась. Ее взгляд, холодный и острый как бритва, скользнул по Энид, оценивая, вычисляя. Девушка видела, как напряглись ее скулы.       — Мисс Синклер, — Кивнула она с ледяной вежливостью. — Вы закончили с... Переговорами по телефону?       — Абсолютно. Все вопросы улажены. Я как раз хотела обсудить с вами корректировку моего графика на следующую неделю, — Энид сияла невинной улыбкой. Аддамс что-то бросила своим ошеломленным подчиненным - что-то вроде "переделывайте, и на этот раз попытайтесь включить мозг" - и жестом указала Энид следовать за собой обратно в свой кабинет. Дверь закрылась, снова изолировав их от внешнего мира. Как только щелкнул замок, вся маска деловитости слетела с Энид. Она прислонилась к двери, скрестив руки на груди, и ее губы расплылись в победной, хитрой ухмылке.       — Ну что, дорогая? Уверена, твои бедные сотрудники оценили твой новый... Фирменный стиль руководства? — Она намеренно позволила своему взгляду скользнуть вниз, к ее ногам. — Что-то в твоей походке сегодня такое властное, такое... Влажное. — Брюнетка стояла посреди комнаты, спиной к ней. Энид видела, как застыли ее плечи, как сжались кулаки по швам.       — Если ты намекаешь на последствия твоего отвратительного саботажа, — Ее голос был низким и опасным, — То знай, что это не более чем временное неудобство. Вроде тебя.       — О, я бы назвала это не неудобством, а скорее... Напоминанием, — Энид оттолкнулась от двери и сделала несколько медленных, кошачьих шагов по направлению к ней. — Напоминанием о том, как громко кто-то мог просить меня... Что это было? Ах, да. — Она остановилась прямо позади нее, губы оказались у самого уха. Она понизила голос до страстного, мокрого шепота, пародируя ее собственный стон. — "Войди в меня... Пожалуйста, Энид." Это было так проникновенно. Прямо поэтично. — Аддамс резко развернулась. На ее бледных щеках выступил яркий, гневный румянец. В ее глазах бушевала буря - ярость, смущение и та самая животная страсть, которую девушка только что высвободила. Она выглядела готовой убить или поцеловать ее. Вероятно, и то, и другое одновременно.       — Ты чертовка, — Выдохнула она, но в углу ее рта дрогнула крошечная, почти невидимая судорога. Она пыталась не улыбнуться. Боролась с этим. И проигрывала. Энид рассмеялась - тихим, серебристым, торжествующим смехом. Она видела эту борьбу. Видела, как гнев отступает, уступая место тому особенному, мрачному удовольствию, которое Уэнсдей находила в ее наглости.       — Твоя чертовка, — Легко согласилась та. И прежде чем черноглазая успела издать хоть слово в ответ, Энид быстро, почти небрежно, двинулась вперед. Ее правая рука скользнула между ними. Ладонь легла на стройную линию бедра, а затем резко, без предупреждения, двинулась вверх, к самому интимному месту. Она прижала всю плоскость ладони к той самой точке через грубую ткань брюк. На мгновение стало тихо. Энид почувствовала под пальцами легкую, остаточную влажность ткани, согретую теплом ее тела. Она почувствовала, как напряглись мышцы живота под ее прикосновением, как она замерла, перестав дышать. Синклер не нажимала. Рука просто легла сверху, заявляя о своем праве, владея моментом, владея ею. Она смотрела ей прямо в глаза, все еще ухмыляясь, и медленно, с вызовом, провела ладонью один раз вперед-назад, создавая смущающее, шершавое трение.       — Напоминание номер два, — Промурлыкала блондинка, ее голос снова стал низким и бархатным, полным обещания. — Чтобы ты не передумала о поездке до конца дня. И чтобы помнила, чья это победа. — Она убрала руку так же резко, как и приложила. Уэнсдей аж качнулась вперед, потеряв на секунду опору. Ее губы были приоткрыты, глаза расширены, дыхание снова стало частым и прерывистым. На ее лице застыла чистая, незамутненная ярость, смешанная с таким острым, таким очевидным желанием, что у Синклер перехватило дыхание.       — Я... Я сведу с тобой счеты за это, Энид Синклер, — Просипела Аддамс, но это прозвучало не как угроза, а как клятва. Как договоренность.       — Я на это и надеюсь, — Энид подмигнула ей, развернулась на каблуках и выплыла из кабинета, оставив дверь открытой. Она шла по общему залу, чувствуя на себе горящий взгляд в спину, и знала, что девушка стоит там, посреди своего кабинета, вся взъерошенная, разгоряченная и абсолютно побежденная. И Энид уже предвкушала вечер, когда они вернутся домой, и счеты будут сведены. Это будет долго, медленно и мучительно прекрасно. Час спустя, легкий, но настойчивый стук в дверь нарушил напряженную тишину кабинета Уэнсдей. Она не ответила, просто бросила взгляд на монитор системы оповещений - "Планерка. Конференц-зал. 5 мин.". Она сделала последнюю пометку на разложенном перед ней чертеже кроваво-красным карандашом, встала и вышла в коридор. Мара, словно тень, последовала за ней. Энид наблюдала, как ее брюнетка идет впереди - прямая, незыблемая спина, четкий ритм шагов. Но теперь-то она знала. Она видела едва уловимую осторожность в постановке ног, тот самый след ее победы. В конференц-зале уже собралась вся небольшая команда "Raven Shadow Press" - десяток архитекторов, дизайнеров и инженеров, чьи лица обычно выражали смесь восхищения и неподдельного страха перед своей работодательницей. Они затихли, когда Аддамс вошла и заняла свое место во главе длинного стеклянного стола, похожего на хирургический стол из какого-нибудь викторианского морга. Синклер пристроилась сбоку, прислонившись к стене возле окна, откуда открывался прекрасный вид не на город, а на саму Уэнсдей. Она сложила руки на груди, приняв вид заинтересованного слушателя, но ее внимание было всецело приковано к одному объекту. Брюнетка положила ладони на стол, ее длинные, бледные пальцы растянулись по холодной поверхности.       — Коллеги, — Ее голос, низкий и вибрационный, без усилия заполнил комнату, заставляя всех выпрямиться. — Наш проект "Некрополис" - завершен и одобрен самыми требовательными клиентами. Поздравляю. Вы доказали, что способны создавать не просто здания, а сосуды для вечной, леденящей тишины. — В комнате повисло нервное молчание. Никто не осмеливался даже улыбнуться. — А значит, пришло время двигаться дальше. "Raven Shadow Press" выходит на новый уровень, — Уэнсдей медленно обвела взглядом каждого сотрудника, и каждый под ее взглядом невольно съеживался. — Издательство больше не будет ограничиваться частными склепами и мавзолеями. Мы займемся общественными пространствами. Библиотеки. Музеи. Может быть, даже вокзал. Она говорила о грандиозных планах, о расширении влияния, о новых горизонтах. Ее слова были полны мрачного пафоса и безжалостной логики. Все слушали, затаив дыхание, ловя каждое слово, боясь пропустить малейшую деталь. Все, кроме Энид. Взгляд блондинки не скользил по выразительному лицу Аддамс, не следил за ее указующей рукой. Он был прикован ниже. Намного ниже. Она смотрела на то, как идеально сидят на Уэнсдей ее черные брюки из тонкой ткани. Как они облегают каждую линию бедер, плавно переходя в упругие, округлые формы ягодиц, которые так соблазнительно выгибались, когда она слегка наклонялась над столом, чтобы подчеркнуть какую-то мысль. Энид пила этот вид. Она вспоминала, как эти самые ягодицы сжимались под ее ладонями всего час назад, как они дрожали в такт мощным толчкам. Она представляла, что чувствует Уэнсдей сейчас: легкую ноющую чувствительность в этих местах, смутное тепло, исходящее от воспоминания. Ее собственный взгляд стал тяжелым, томным, полным животного, неприкрытого желания. Она изучала каждую линию, каждый изгиб, словно голодный хищник. И Уэнсдей это чувствовала. Она не оборачивалась, не прерывала своей речи, но ее тело, всегда гипервосприимчивое к присутствию Энид, отреагировало. Легкий, едва заметный румянец тронул ее щеки. Ее пальцы, лежащие на столе, слегка сжались. Один раз, во время паузы, она неожиданно прервала себя и медленно, очень медленно, обернулась. Ее взгляд, черный и бездонный, как смола, встретился со взглядом Энид. Это не был взгляд начальницы на подчиненную. Это был взгляд жертвы на своего мучителя. Охотника - на другого охотника. В нем была ярость, вызов и признание. Признание этой власти. Она видела этот голодный, животный блеск в голубых глазах, и ее собственные зрачки расширились, впуская ту тьму, которую могла разжечь только девушка. Она держала взгляд несколько секунд, слишком долго для деловой встречи, и все в комнате почувствовали натянутость паузы. Потом, не меняя выражения лица, она так же медленно повернулась обратно к столу, продолжив фразу с идеальной дикцией, будто ничего не произошло. Но связь была установлена. Вызов принят. Планерка закончилась. Уэнсдей отдала несколько последних леденящих душу распоряжений, и сотрудники стали поспешно ретироваться, явно радуясь тому, что остались живы. Аддамс осталась стоять у стола, собирая разложенные бумаги, ее профиль был задумчив и суров. Синклер дождалась, когда за последним сотрудником закроется дверь, и тогда она двинулась к ней. Ее шаги были бесшумными на мягком ковре. Она подошла сзади, так близко, что почувствовала исходящее от брюнетки тепло. Она наклонилась, ее губы почти коснулись уха, и рука, быстрая как молния, шлепнула Уэнсдей по упругой заднице - не жестко, не больно, но громко, властно, с тем самым звуком, который кричал о фамильярности и праве собственности.       — Отличное выступление, босс, — Пробормотала Энид, голос звенел от непослушного веселья. — Очень вдохновляюще. Аж мурашки по коже. Или это у меня одной? — Черноглазая замерла на месте, ее пальцы впились в стопку бумаг. Она медленно выпрямилась, но не оборачивалась.       — Твое идиотское поведение, Синклер, начинает пересекать все мыслимые и немыслимые границы профессиональной этики, — Произнесла она ледяным тоном. Но Энид уловила легчайшую дрожь в ее голосе.       — Ой, прости! — Она фальшиво надула губки, играя роль. — Это просто рефлекс. Вижу такую выдающуюся... Мотивационную речь и не могу удержаться. Надо же как-то выразить одобрение. Девушка наконец повернулась к ней. Ее лицо было маской холодного бесстрастия, но глаза пылали.       — Твои одобрительные жесты, — Сказала она, отчеканивая каждое слово, — Напоминают мне поведение недоразвитого примата, которого только что выпустили из клетки. Шумно, бестолково и откровенно противно. — Синклер расхохоталась, ее глаза блестели от восторга. Она обожала, когда Уэнсдей вот так отстреливалась.       — Зато эффективно! — Парировала она. — Смотри, ты же сразу оживилась. Глазки заблестели. Готова новых вершин достигать.       — Единственная вершина, которой я хочу достичь прямо сейчас, - это дверь, чтобы покинуть это помещение и избавиться от твоего невыносимого присутствия, — Отрезала Уэнсдей и, развернувшись, твердым шагом направилась к выходу из конференц-зала. Блондинка, не отставая, следовала за ней по пятам. Они вышли в пустой коридор. Уэнсдей шла к своему кабинету, чтобы забрать вещи. Голубоглазая позволила ей сделать несколько шагов, наслаждаясь видом ее спины, ее собранности, ее попытки сохранить остатки достоинства. И тогда она совершила свой следующий выпад. Догнав ее в двух шагах от кабинета, Энид скользнула рядом и, не сбавляя темпа, провела двумя пальцами - указательным и средним - по ее спине, точно вдоль позвоночника, а затем крутым, уверенным движением вверх коснулась боков. Ее пальцы нашли две жесткие, напряженные точки под слоем тонкой водолазки и облегающего лифа. Соски Уэнсдей, все еще чувствительные после утренних ласк. Энид не просто коснулась их. Она надавила, заставив ткань грубо потереть нежную кожу, и сделала легкое, но уверенное крутящее движение, будто настраивая радиостанцию на частоте ее удовольствия.       — И не забудь солнцезащитный крем, дорогая, — Проговорила Синклер милым, заботливым тоном, будто делала обычное напоминание. — А то твоя алебастровая кожа на этом "астрономически бесполезном плазменном шаре" может перегреться. Со всеми вытекающими. — Она убрала руку и уже было приготовилась к новой порции ледяного гнева, но Уэнсдей остановилась как вкопанная. Она медленно повернулась. На ее лице не было ни ярости, ни смущения. Была лишь глубокая, бездонная тишина и едва уловимая искорка в глубине глаз. Она посмотрела на блондинку, и ее взгляд скользнул вниз, к собственной груди, а затем вернулся к ее лицу.       — Не беспокойся обо мне, дорогая, — Голос был тихим, почти шепотом, но он резал воздух. — Лучше подумай о своем гардеробе. Все эти розовые и желтые тона... — Она сделала микроскопическую паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе. — На солнце они выгорают с такой же неизбежностью, с какой разлагается плоть на заброшенном кладбище. И результат получается столь же печальным и унылым. — Она не стала ждать ответа, а просто развернулась, вошла в свой кабинет, прихватила с кресла свою кожаную портфель и, не оборачиваясь, вышла обратно, направляясь к лифту, готовая к встрече с новыми, потенциальными инвесторами. Ее походка была безупречной, поза - вызовом. Энид осталась стоять в коридоре, пораженная до глубины души. Уголки ее губ задрожали, а затем расплылись в самой широкой, самой восхищенной улыбке за весь день. Она была подколота. Блестяще, ядовито, идеально подколота. И это было прекрасно. Она наблюдала, как Аддамс нажимает кнопку лифта, как дверь открывается, и она, не обернувшись ни разу, заходит внутрь. И только когда двери начали медленно сходиться, Уэнсдей подняла голову и посмотрела прямо на Энид. Взгляд был прямым, выдерживаемым ровно столько, чтобы его можно было заметить, но не истолковать как приглашение. И затем стальные двери закрылись, скрыв ее из виду. Синклер выдохнула, прислонившись лбом к прохладной стене. Ее сердце колотилось. Она проиграла этот раунд, но игра только начиналась. И каждая минута этой войны была слаще любой победы. Рабочий день закончился. Энид, все еще находящаяся под впечатлением от их последнего "раунда", встретилась с Йоко в нейтральном месте - в маленьком, шумном кафе недалеко от офиса. Воздух был насыщен ароматом свежесмолотого кофе и сладкой выпечки, но девушка, заказав капучино с лишней порцией корицы, почти не замечала этого. Ее мысли были там, в стеклянной башне, где ее "жена", вероятно, все еще разбирала чертежи, отдавая последние леденящие указания на завтра. Йоко, как всегда, была воплощением аккуратности и стиля в своем кремовом блейзере и юбке-карандаш. Она нервно помешивала ложкой свой мятный чай, ее темные глаза смотрели с привычной смесью восхищения и легкой тревоги.       — Ну так как? — Спросила шатенка, отодвигая от себя телефон с открытой брошью отеля. — Она в курсе? Ты ей показывала?       — Показывала? — Энид хмыкнула, отпивая пенку. — Йоко, милая, с Уэнсдей ничего нельзя просто "показать". Это многоуровневая стратегическая операция с элементами психологической войны. Но да, я упомянула, что у нас есть планы. Она отреагировала стандартно.       — "Стандартно" - это как? — Йоко нахмурилась. — "Прекрасно, я уже собрала чемодан" или "Я предаю эту идею и собираюсь назвать ее именем следующую партию ядовитых орхидей"?       — Что-то среднее, — Загадочно улыбнулась Энид. — Сказала, что рассмотрит предложение, если я представлю ему в семи экземплярах, заверенное печатью и с нотариально заверенным переводом на латынь. Шучу. Она просто кивнула и сказала "принимаю к сведению". Но это почти что горячее одобрение. — Танака вздохнула, явно не уверенная в таком прочтении.       — Может, нам лучше заехать к вам? Вдвоем. Так официальнее. Я покажу ей бронь, фото виллы, все такое. Может, это сработает. — Блондинка заинтересованно подняла бровь. Идея была прекрасна. Во-первых, это повышало шансы на успех миссии. Во-вторых, и это главное, это был прекрасный предлог ворваться в личное пространство Уэнсдей и застать ее врасплох. Энид обожала заставать врасплох.       — Гениально, — Сказала она, ее глаза заискрились озорным огоньком. — Пошли. Прямо сейчас. — Не дав Йоко передумать, Синклер расплатилась за оба напитка и почти силой вытащила подругу из кафе. Дорога до их квартиры заняла не больше двадцати минут. Энид вела машину с безрассудной уверенностью, которая заставляла Йоко вжиматься в пассажирское кресло и молиться всем известным и неизвестным богам. Наконец, они остановились у подъезда одного из самых мрачно-величественных зданий в городе, чей архитектурный стиль можно было описать как "готический небоскреб". Поднявшись на лифте, который двигался с бесшумной, зловещей плавностью, они вышли в приватный холл. Энид без лишних церемоний вставила ключ в дубовую дверь со сложной резьбой и распахнула ее.       — Уилла, я дома! И не одна! — Прокричала она весело, переступая порог. И тут же замерла. Замерла и Йоко следом за ней. Прихожая плавно перетекала в огромную гостиную с панорамными окнами, выходящими на ночной город. В комнате царил привычный для Уэнсдей идеальный порядок. Ни пылинки. Книги в стеллажах были расставлены по алфавиту и цвету корешков. На полках стояли артефакты, от которых стыла кровь: препарированные лягушки в колбах, старинные хирургические инструменты, несколько изысканно оформленных черепов мелких животных. Но главным экспонатом в этой живой экспозиции была сама хозяйка. Уэнсдей сидела в глубоком кресле из черной кожи, спиной к входу, повернувшись к ноутбуку, стоявшему на низком стеклянном столике. Она была погружена в работу, ее пальцы с длинными, острыми ногтями бесшумно порхали по клавиатуре. И она была почти раздета. На ней был лишь один предмет одежды - халат. Он был сделан из самого дорогого, темно-изумрудного шелка, который переливался и играл складками при малейшем движении, словно живая вода. Халат был запахнут на один раз, и то весьма небрежно. Полы расходились, открывая взгляду всю длину ее бледных, идеальных ног, сведенных вместе. Открытый ворот обнажал ключицы, острую линию шеи и очень глубокое декольте. Синклер, застывшая на пороге, тут же уловила самое главное. Шелк был тонким, почти прозрачным при определенном свете. А свет от настольной лампы падал как раз на брюнетку. И сквозь изумрудную ткань четко проступали две напряженные, темные точки ее сосков. Они были твердыми, будто от холода или от сосредоточенности, и шелк обтягивал их, подчеркивая каждую деталь. У Энид непроизвольно вырвался тихий, сдавленный смешок. Не хихиканье, а скорее звук глубокого, животного удовлетворения. Она быстро подавила его, превратив в подобие покашливания, но ее глаза уже пылали торжеством. Звук шагов и голоса заставил Уэнсдей медленно, очень медленно поднять голову от экрана. Она не обернулась сразу. Сначала она закончила печатать предложение. Затем ее длинные пальцы сомкнули крышку ноутбука с тихим, окончательным щелчком. И только тогда она повернулась в кресле, чтобы встретиться с ними взглядом. Ее лицо было абсолютно бесстрастным. Ни тени смущения, удивления или раздражения. Она выглядела так, будто ждала их. Ее черные, бездонные глаза скользнули по испуганно застывшей Йоко, затем перешли на Энид, в которых все еще плескалось непослушное веселье, и на секунду задержались, словно фиксируя ее реакцию. Не говоря ни слова, не меняя выражения лица, Уэнсдей поднялась с кресла. Шелк мягко зашуршал. Она взялась за полы халата и с невероятным, ледяным достоинством завязала пояс потуже, скрывая и декольте, и очертания своего тела. Теперь она выглядела просто очень элегантно и недоступно.       — Танака. Синклер, — Ее голос прозвучал ровно, без интонаций, как диктор, зачитывающий сводку погоды. — К неожиданному визиту я не готова. Объясните, что вас привело ко мне в такой час и в таком составе. — Йоко, казалось, готова была провалиться сквозь пол. Она заерзала на месте, ее пальцы безнадежно запутались в ручках сумки.       — Уэнсдей, прости, мы не хотели… то есть я... Мы... — Она умоляюще посмотрела на Синклер. Блондинка, наконец войдя в роль, подошла ближе, все еще с игривой ухмылкой.       — Не пугай ее, дорогая. Мы по делу. Йоко хотела лично тебе все показать. Насчет нашей поездки.       — Поездки, — Повторила Уэнсдей, как будто проверяя это слово на вкус. Она не пригласила их сесть, оставаясь стоять посреди гостиной, словно судья на допросе. Йоко, дрожащими руками, достала из сумки папку. Она подошла и разложила на стеклянном столике распечатки: подтверждение бронирования роскошной виллы на уединенном побережье, авиабилеты, фотографии с видами на океан и частный пляж.       — Вот видишь, — Затараторила Танака, — Все самое лучшее. Отель в тихом месте, очень уединенный, именно так, как ты любишь. Океан, скалы, почти никаких людей. Почти полная приватность. Мы улетаем в пятницу вечером, на две недели. Я... Мы думаем, это будет прекрасный отдых. Для всех. — Аддамс молча рассматривала фотографии. Ее взгляд скользил по изображениям суровых скал, бушующих волн, минималистичному интерьеру отеля с панорамными окнами. Она изучала это с тем же вниманием, с каким изучала бы чертежи нового мавзолея. Энид же наблюдала не за фотографиями, а за ней. Ее взгляд был тяжелым, животным, почти собственническим. Она видела, как под тонким шелком халата двигаются мышцы спины, как оголена ее шея, уязвимая и прекрасная.       — Приемлемо, — Наконец изрекла Уэнсдей, поднимая глаза на Йоко. — Локация выбрана адекватно. Уровень уединения соответствует заявленному. Я не вижу непреодолимых препятствий. — Шатенка выдохнула с таким облегчением, будто ее только что оправдали на суде.       — О, это прекрасно! Вот твои билеты, — Она торопливо отложила несколько распечаток в сторону Уэнсдей. — Все уже оплачено и подтверждено.       — Хорошо, — Аддамс просто кивнула, бросая беглый взгляд на билеты. — Благодарю за проявленную инициативу, Йоко. Информацию я усвоила. — Это было яснейшее указание на то, что аудиенция окончена. Йоко, поймав сигнал, засуетилась еще сильнее.       — Конечно! Мы тогда пойдем. То есть я пойду. Эни, ты остаешься? Ладно, мне пора. Уэнсдей, еще раз извини за вторжение. До завтра! — И она, почти не глядя по сторонам, бросилась к выходу и скрылась за дверью, оставив блондинку наедине с ее девушкой. Энид медленно взяла со стола оставшиеся распечатки. Она сделала вид, что внимательно изучает маршрут перелета, фото отеля, но ее внимание было приковано к Уэнсдей. Та стояла несколько секунд, затем, не говоря ни слова, повернулась, взяла свою чашку с недопитым черным кофе и с ноутбуком в другой руке направилась на кухню. Синклер позволила ей уйти, наслаждаясь зрелищем. Шелковый халат облегал каждое движение ее бедер, мягко обвивая упругие, округлые ягодицы, которые так соблазнительно колыхались при ходьбе. Ткань ложилась в складки, то открывая, то скрывая изгиб ее икр и стройные лодыжки. Ее походка была гипнотической - плавной, уверенной, полной скрытой силы. Через минуту Энид не выдержала и пошла следом. Кухня была просторной, выполненной в стиле хай-тек с элементами индастриал: матовые черные поверхности, сталь, скрытая подсветка. Уэнсдей поставила свою чашку в раковину, открыла шкаф и достала банку с кофе. Она засыпала свежие зерна в кофемолку, и резкий звук наполнил тишину. Она делала все это одной рукой, вторая держала открытый ноутбук, ее пальцы периодически останавливались, чтобы что-то быстро записать или пролистать документ. Она была полностью погружена в свой мир, игнорируя присутствие девушки с леденящим совершенством. Энид молча подошла к чайнику, включила его и принялась доставать свою кружку и пакетик с ромашковым чаем. Она делала вид, что полностью сосредоточена на этом процессе, но все ее существо было сконцентрировано на фигуре напротив. Уэнсдей двигалась по кухне, кофемолка умолкла, и она принялась заваривать кофе в своей излюбленной френч-прессе. Ее движения были экономными и точными. Ноутбук она поставила на кухонный остров, продолжая печатать, слегка наклонившись над ним. Она потянулась за чем-то на дальней полке, высоко подняв руку. Движение было резким, уверенным. И этого оказалось достаточно. Небрежно завязанный пояс халата ослаб. Одна пола тяжелого шелка соскользнула с ее плеча, а затем и вторая, двигаясь по инерции, откинулась назад, открывая взгляду всю правую сторону ее груди. Энид замерла с пакетиком чая в руке, забыв обо всем на свете. Ее грудь была совершенной. Небольшая, высокая, с острым, упругим силуэтом. Кожа была того же алебастрового оттенка, что и все ее тело, и казалась невероятно нежной и гладкой. Сосок, тот самый, что она видела сквозь ткань, теперь был открыт полностью. Он был темно-розовым, почти коричневатым, напряженным и твердым от прохлады в комнате или от чего-то еще. Ареола вокруг него была аккуратной, слегка приподнятой. Это длилось всего мгновение. Уэнсдей, даже не взглянув вниз, тут же поправила полы халата привычным, отработанным жестом и снова затянула пояс, возвращая себе вид неприступности. Она не посмотрела на Энид. Не подала и виду, что заметила этот инцидент или ее пристальный взгляд. Она просто продолжила заливать кипятком кофейную гущу, ее лицо оставалось маской абсолютной концентрации на работе. Но Энид видела. Видела легчайший румянец, который тронул ее щеки и шею. Видела, как ее пальцы на секунду дрогнули, прежде чем продолжить печатать. Видела, как ее горло сглотнуло. Сердце заколотилось где-то в самом горле. Дыхание перехватило. Вся ее игривость, все веселье мгновенно испарились, сменившись всепоглощающим, диким, первобытным желанием. Ее ладони вспотели. Она хотела прикоснуться. Нежно, грубо, властно. Она хотела заставить эту ледяную маску растаять, хотела услышать ее прерывистое дыхание, почувствовать, как эта идеальная кожа горит под ее губами. Она медленно выдохнула, заваривая свой чай. Руки слегка дрожали. Она понимала, что это тоже было частью их игры. Частью этой бесконечной, изощренной войны. Уэнсдей знала, что она здесь. Знала, что та наблюдает. И этот "случайный" жест, этот мимолетный проблеск был не ошибкой. Это был вызов. Самый опасный и соблазнительный из всех. Уэнсдей налила себе свежий кофе, закрыла ноутбук и, не сказав ни слова, вышла из кухни, оставив после себя шлейф аромата дорогого кофе, старой бумаги и чего-то неуловимого, чисто ее - холодного, влажного, как воздух в склепе после дождя. Энид осталась стоять одна, прислонившись к холодной стальной поверхности кухонного острова. Она смотрела в пустоту, сжимая в руках теплую кружку, но не чувствуя ее тепла. Все ее тело трепетало от напряжения. Она проиграла этот раунд. С треском. Она была полностью и безраздельно побеждена этим одним мимолетным видением. И она не могла дождаться, чтобы начать следующий. Энид стояла у кухонного острова, и ее пальцы все еще слегка дрожали вокруг теплой кружки. Тишина в квартире после ухода Йоко была гнетущей, насыщенной невысказанным напряжением и невербальным вызовом, который только что бросила ей Уэнсдей. Воздух был густым, как сироп, от аромата свежесваренного кофе и ее собственного возбуждения. Она медленно допила свой чай, поставила кружку в раковину и, не издавая ни звука, прошла в спальню. Ей нужно было сменить кожу. Сбросить с себя этот костюм - буквально и метафорически. Она скинула джинсы и верхнюю одежду. Все это полетело на стул в углу. Она достала из комода самые простые, потертые на бедрах, мягкие шорты серого цвета и просторную черную футболку с потускневшим принтом какого-то забытого хэви-метал коллектива. Ткань была мягкой, знакомой, успокаивающей. Это была ее броня, ее домашняя униформа. Она надела все это на голое тело, почувствовав, как прохладный хлопок касается ее горячей кожи. Никакого лифчика. Никаких преград. Выйдя из спальны, она увидела Уэнсдей там же, где и оставила - в гостиной. Она снова сидела в своем кожаном кресле, ноутбук на коленях, телефон прижат к уху плечом. Она говорила тихим, ровным, лишенным эмоций голосом, отдавая распоряжения какому-то несчастному менеджеру издательства, который осмелился потревожить ее после рабочего дня.       — ...Нет, мистер Джимбл, ваша интерпретация пункта 4.7 устава о некротическом загрязнении почвы не просто ошибочна, она демонстрирует вопиющее непонимание базовых принципов. Перешлите мне оригиналы экспертиз, не ваши домыслы. И да, до девяти утра. Не опоздайте. — Синклер подошла и устроилась на широком подлокотнике ее кресла. Она не спрашивала разрешения. Она просто заняла свое место, как спутник на орбите холодной планеты. Уэнсдей даже не взглянула на нее, продолжая говорить в трубку. Блондинка пристроила ноги, обхватила колени руками и уставилась на профиль девушки. На резкую линию скулы, на тугой узел темных волос на затылке, на длинные ресницы, отбрасывающие тень на щеку. Она слушала ее голос - этот гипнотический, монотонный гул, который мог заморозить кровь в жилах у любого, но для нее он был музыкой. Она видела, как движутся ее губы, как напрягается тонкая мышца на шее. И все ее существо жаждало прикосновения. Она наклонилась чуть ближе, чтобы ее слова были слышны только ей, и прошептала, голос был низким, бархатным, полным интимного обещания:       — Этот отпуск будет волшебным, знаешь ли. Представь: только мы, океан, этот тихий отель... Никаких Джимблов, никаких отчетов. Только ты, я и шум прибоя. Мы будем целыми днями валяться в гамаке, купаться ночью, пить вино... Я уже вся в предвкушении от одной мысли. — Уэнсдей, не прерываясь и даже не поворачивая головы, лишь издала короткий, сухой, почти неслышный звук - нечто среднее между хмыканьем и легким выдохом. Это не было ни согласием, ни отрицанием. Это было... Констатацией факта. Факта, что она услышала. И все. Ее пальцы продолжали бесшумно порхать по клавиатуре. Затем ее телефон снова зазвонил. Другой номер. Другой коллега. Она переключилась, ее голос не изменил ни на йоту.       — Миссис Торнтон. Я получила ваш запрос по поводу регламента хранения копалов. Ваше предложение увеличить температурный режим на два градуса абсурдно и приведет к неконтролируемой полимеризации. Руководствуйтесь инструкцией, которую я лично составляла в прошлом квартале. Вопрос исчерпан. — Голубоглазая наблюдала. Она наблюдала за ее руками, за ее лицом, за тем, как она сидит. И взгляд снова и снова возвращался к этому проклятому, божественному халату. Пояс был завязан все так же небрежно, одним уверенным узлом. И с каждым движением Уэнсдей, с каждым наклоном головы, с каждым жестом, полы шелка расходились, обнажая то декольте, то часть ее плоского живота, то длинную линию бедра. Он был живым, дразнящим существом, которое играло с Энид, обещая и не давая. И вот, когда Аддамс снова потянулась к столику, чтобы взять свою чашку с кофе, это случилось опять. Движение было резче, чем предыдущие. Полы халата распахнулись шире, и на сей раз открылся не только сосок, а вся ее правая грудь, целиком, во всей своей бледной, упругой красоте. Она на мгновение замерла в этом движении, все еще говоря что-то в трубку про "классификацию плесневых грибов в вентиляционной системе шестого подуровня". И Энид не выдержала. Ее рука, лежавшая на коленях, медленно поднялась. Она не смотрела на Уэнсдей, будто делала это неосознанно, во сне. Ее пальцы коснулись обнаженной кожи. Сначала просто тыльной стороной ладони, почувствовав мурашки, бегущие по коже под прикосновением. Затем она перевернула руку и всей ладонью, мягко, почти благоговейно, накрыла округлость ее груди. Кожа была прохладной и невероятно гладкой, как отполированный мрамор. Уэнсдей замерла на полуслове. Всего на долю секунды. Ее голос, вещавший в трубку, дрогнул, пропустил микроскопическую паузу, и затем снова потек ровно, как ни в чем не бывало.       — ...Следовательно, образцы необходимо изолировать и... — Ее грудь под ладонью Энид резко вздыбилась от глубокого, сдавленного вдоха. Но голос оставался стальным. — ...И поместить в карантинную зону до моего возвращения. Понятно? Перешлите все документы мне на почту. — Синклер почувствовала, как под ее ладонью плоский, нежный сосок резко набух, напрягся, превратился в твердую, горячую горошину. Она не могла видеть этого, но чувствовала всем существом. Ее большой палец медленно, лениво провел по нему, чуть надавив. По телу Аддамс пробежала судорога. Ее свободная рука, лежавшая на клавиатуре, сжалась в кулак, костяшки побелели. Она резко выпрямилась в кресле, отчего халат сполз еще больше, открывая вторую грудь. Ее дыхание стало чуть слышным, чуть более прерывистым, хотя в трубку она все так же говорила ровным, диктующим голосом.       — Нет, миссис Торнтон, лично я проверять ничего не буду. Это ваша обязанность. Я ожидаю отчета в формате, утвержденном меморандумом №734-Б. Всего хорошего. — Она закончила разговор и положила телефон на столик с чуть более громким, чем обычно, щелчком. В комнате наступила тишина, нарушаемая только тихим гулом ноутбука и собственным яростным стуком сердца Энид в ушах. Уэнсдей не посмотрела на нее. Не отстранилась. Не поправила одежду. Она просто перевела взгляд на экран ноутбука. Ее пальцы снова заскользили по тачпаду. Она открыла браузер. И, абсолютно хладнокровно, начала вводить в поисковую строку название отеля. Тот самый отель, что прислала Йоко. Энид, не убирая руки с ее груди, следила за движениями ее пальцев. Она видела, как на экране появляются официальные сайты, фотографии, отзывы. Уэнсдей изучала их с тем же критическим подходом, с каким изучала бы чертежи бункера. Она увеличивала изображения номеров, читала описание услуг, пролистывала галереи.       — Кажется, в прачечной используют агрессивные отбеливатели, — Заметила она своим ровным, аналитическим тоном. — Это может повредить ткани. Придется взять свой набор для химического анализа. — Синклер не слушала. Ее пальцы продолжали играть с ее грудью, мягко сжимая, проводя круги вокруг затвердевшего соска. Она свела колени вместе, пытаясь справиться с новой волной жара, накатившей на нее. Она почувствовала, как по внутренней поверхности ее бедер потекла теплая влага. Она была настолько возбуждена, что тонкая ткань ее хлопковых трусиков промокла насквозь и темное, влажное пятно проступило на серой ткани шорт прямо между ее ног. Она зажмурилась, пытаясь унять дрожь. И тут прозвучал голос Уэнсдей, ледяной, точный и смертельно ядовитый. Она не оборачивалась, все так же изучая на экране план виллы.       — Я вижу, перспектива отдыха настолько захватила тебя, что ты уже не в состоянии контролировать свои физиологические процессы, — Она произнесла это с неподражаемой научной отстраненностью. — Советую сменить одежду прежде, чем ты испортишь обивку моего кресла. Хотя, судя по масштабам утечки, это уже бесполезно. Придется заказывать химчистку. — Синклер аж подпрыгнула на месте, ее рука непроизвольно отдернулась, как от ожога. Щеки пылали огнем от стыда и ярости. Она посмотрела вниз и с ужасом увидела, что Уэнсдей права - на светло-серой ткани шорт расплылось темное, абсолютно неприличное пятно размером с ладонь.       — Черт! — Вырвалось у нее сдавленное ругательство. Уэнсдей наконец повернула к ней голову. Ее черные глаза медленно скользнули по ее лицу, спустились к пятну на шортах, и в их глубине на мгновение мелькнуло нечто неуловимое - торжество? Злорадство? Или что-то более сложное, более горячее, тщательно скрываемое под толщей льда?       — Волшебно, — Цитатой из ее же недавних слов, произнесла она тем же бесстрастным тоном, и снова повернулась к ноутбуку, словно ничего и не произошло. — Я проверяю систему фильтрации воды в бассейне. Похоже, они используют устаревшие хлорсодержащие реагенты. Это неприемлемо. Блондинка сидела, униженная, разгоряченная, с мокрыми трусиками и пылающими щеками. Она проиграла этот раунд с разгромным счетом. Снова. Но по телу ее все еще бежали мурашки от прикосновения к коже, а внизу живота все еще пульсировало невыносимое, сладкое напряжение. Она посмотрела на затылок Уэнсдей, на ее прямую спину, на этот чертов халат, который снова приоткрылся, и стиснула зубы. Энид сидела, прикованная к подлокотнику кресла, как на раскаленном троне собственного унижения и возбуждения. Ее щеки горели, а между ног все пылало раскаленным огнем. Каждое малейшее движение, каждый стук ее сердца отзывался сладкой, мучительной пульсацией в самом низу живота. Тонкая ткань хлопковых шорт натирала воспаленную, сверхчувствительную кожу, и ей приходилось слегка ерзать, пытаясь хоть как-то сместить мокрую ткань, что только усугубляло ситуацию. Она тихонько постанывала на вдохе, звук был почти неслышным, больше похожим на стон закипающего чайника. Уэнсдей, казалось, совершенно игнорировала ее состояние. Ее внимание было всецело поглощено экраном ноутбука. Ее пальцы, быстрые и точные, клацали по тачпаду.       — Стандартный класс авиаперелета предполагает недопустимый уровень контакта с другими пассажирами и сомнительные гигиенические протоколы, — Констатировала она, как будто читала вслух научный доклад. — Это неприемлемо. — Синклер, пытаясь отвлечься, уставилась на ее профиль. И в этот момент Уэнсдей сделала легкое, почти небрежное движение плечом, поправляя сваливающийся халат. Она не застегивала его, нет. Она просто провела ладонью по шелку у своего декольте, собрав полы чуть плотнее. Но этот жест был таким соблазнительным, таким самоуверенным, что Энид про себя просто завыла. Она снова обнажила лишь малую часть груди, но теперь это было осознанно дразняще. Затем Аддамс открыла другую вкладку - сайт авиакомпании. Не отводя взгляда от экрана, она одной рукой набрала номер своей ассистентки.       — Алиса. Меняем рейсы AF3140 и обратный на вип-класс. Нет, не первый, именно вип. Там более рациональная планировка кресел и меньше посторонних. Да, сейчас. — Она продиктовала номера билетов, свои паспортные данные, все без единой ошибки, не глядя ни в какие документы. Все было в ее памяти. Закончив разговор, она положила телефон. — Готово. Теперь вероятность контакта с плесневыми спорами от других пассажиров снижена на семьдесят три процента. — Энид только сглотнула. Вип-класс. Она представила их вдвоем в этих закрытых креслах-коконах, в полумраке салона, на высоте десяти тысяч метров... От этой мысли по ее внутренней поверхности бедер потекла новая волна теплой влаги. Она непроизвольно свела ноги еще сильнее, и тихий, сдавленный стон вырвался из ее губ. Ткань шорт снова сдвинулась, и она почувствовала, как пятно между ее ног стало больше, расплылось, стало еще более заметным на светлой ткани. Уэнсдей, закончив с авиабилетами, сразу же набрала другой номер. Теперь она звонила в отель.       — Добрый вечер. Говорит Аддамс. У меня забронирован номер "Превью оушн". Я хочу перебронировать на "Вилла утес". Да, я вижу, что он свободен. — Она говорила с менеджером так, словно уже владела этим местом. — Нет, дополнительных опций не требуется. Меня интересует исключительно изолированность и система очистки воды в частном бассейне. Перешлите технические спецификации на мою почту. Да, я подожду. — Пока менеджер искал документы, Аддамс потянулась к своей чашке с кофе. И вдруг ее взгляд упал на индикатор батареи ноутбука. Он горел красным, предупреждая, что заряда осталось менее пяти процентов.       — Черт, — Это было ее первое эмоциональное слово за весь вечер, произнесенное с легким, искренним раздражением. Она резко, почти порывисто потянулась к сумке, стоявшей у ножки кресла, за зарядным устройством. Резкое движение вперед. Шелковый пояс, и без того завязанный небрежно, развязался окончательно. Полы халата разошлись широко, и на этот раз обнажили обе ее груди целиком, во всей их бледной, совершенной наготе. Они были упругими, с твердыми, темно-розовыми сосками, все еще приподнятыми от недавней ласки Энид. Она замерла в этом неловком положении, наполовину наклонившись, на полпути к своей сумке. Энид аж подпрыгнула на месте. Ее дыхание перехватило. Она смотрела на эту обнаженную плоть, на эту недостижимую красоту, и ее собственное тело отозвалось волной такой сильной, такой унизительной влажности, что она почувствовала, как тепло растекается по ее внутренней поверхности бедер. Она тихо, жалобно хныкнула, совершенно беспомощная. Ее руки сжались в кулаки на коленях. Она не знала, что делать - броситься вперед, прикоснуться снова, или убежать и спрятаться от этого мучительного зрелища. Уэнсдей, казалось, вообще не заметила своего "костюмного провала". Она достала зарядное устройство, воткнула его в ноутбук и снова выпрямилась в кресле, абсолютно невозмутимая. Только теперь ее халат был распахнут полностью, и она сидела перед Энид практически обнаженной до пояса, если не считать тонких полосок шелка на плечах. В этот момент в трубке снова зазвучал голос менеджера. Уэнсдей вернулась к разговору, ее голос снова стал ледяным и деловым.       — Да, я вас слушаю. Объем бассейна шестьдесят кубометров? И вы используете хлорирование?... Ясно. Пришлите график полной смены воды. Номер я забронировала. Подтверждение жду на почту. — Она положила трубку и наконец повернула голову к Энид. Ее черные глаза медленно скользнули по ее лицу, опустились к ее сведенным ногам, к тому самому предательскому пятну, которое стало еще больше и темнее, и остановились на нем. — Кажется, твоя физиологическая реакция на улучшение условий отдыха только усиливается. Советую воспользоваться санитарным узлом. Хотя, судя по динамике увеличения площади пятна, это уже вряд ли поможет. — Синклер вздохнула сдавленно, ее грудь болезненно вздымалась. Она ничего не могла сказать в ответ. Она могла только сидеть и течь, как сучка на течке, именно так она себя сейчас и чувствовала. Брюнетка, закончив с бронированием, снова обратилась к ноутбуку. Она закрыла вкладки с отелем и авиакомпанией и открыла браузер. Ее пальцы вывели в поисковой строке название известного люксового бренда купальных костюмов. — Теперь необходимо выбрать соответствующую экипировку, — Объявила она. — Стандартный текстиль общественных бассейнов содержит остатки моющих средств и частицы кожи предыдущих пользователей. Энид, все еще пылая от стыда, смотрела, как девушка с тем же научным подходом начала изучать купальники. Она увеличивала изображения, читала состав тканей, изучала модели. — Этот не подходит. Слишком много незакрепленных деталей, которые могут зацепиться за фильтр насоса, — Бормотала она себе под нос. — А этот... Использование синтетического каучука сомнительно. Он может вступить в реакцию с хлораминами. — Блондинка не могла оторвать глаз от экрана. И от груди Уэнсдей, все еще открытой. Ее взгляд метался туда-сюда: с экрана, где демонстрировались тела моделей в откровенных, соблазнительных купальниках, на реальное, живое, совершенное тело ее "жены", сидящее в полуметре от нее. Каждый раз, когда она смотрела на грудь, ее собственное нутро сжималось от желания, и новая порция теплой жидкости вытекала из нее, заставляя ее тихо постанывать. Она ерзала на жестком подлокотнике, пытаясь найти положение, при котором мокрая ткань не так сильно терла ее взбудораженный клитор. После долгого изучения Уэнсдей выбрала себе модель. Это был строгий, но невероятно элегантный раздельный купальник глубокого черного цвета, с высокими боковинами и серебряными вставками. — Эта модель обеспечивает оптимальное покрытие и поддержку, а также изготовлена из инертного материала, устойчивого к химикатам, — Прокомментировала она свой выбор и добавила его в корзину. Синклер уже почти плакала от напряжения. Она смотрела на этот черный купальник на экране и представляла его на Уэнсдей. Представляла, как тот будет облегать ее аккуратную грудь, ее упругую задницу... И тогда Уэнсдей, не оборачиваясь, произнесла: — Теперь тебе. — И она перешла в раздел "Бикини". Голубоглазая замерла. Ее дыхание остановилось. Аддамс начала методично просматривать варианты. Она отсеивала все, что казалось ей непрактичным или потенциально опасным. — Нет, эти завязки ненадежны. Нет, этот цвет выцветет под ультрафиолетом. А это... Стразы? Абсурд. Они могут отслоиться и попасть в пищеварительный тракт морских обитателей. — Энид смотрела, зачарованная и совершенно обезумевшая от желания. На экране мелькали крошечные треугольнички топов, стринги, бикини с кольцами и завязочками. Каждый раз, когда Уэнсдей останавливалась на какой-то откровенной модели, Энид вздрагивала, и пятно на ее шортах становилось все больше и больше. Она уже даже не пыталась скрыть свои тихие стоны. Она сидела, раскачиваясь едва заметно, сжатая пружина желания и стыда. Наконец брюнетка выбрала. Она добавила в корзину комплект. Это было бикини цвета темной вишни. Топ с тонкими бретелями и едва прикрывающими чашечками, и низ - скорее, просто ленточки с двумя небольшими треугольниками ткани. — Этот вариант, — Голос Уэнсдей был безжалостно аналитичным, — Обеспечивает минимальный контакт ткани с кожей, что снижает риск раздражения от неправильного полоскания. И цвет достаточно темный, чтобы не демонстрировать возможные органические выделения, если тебя снова настигнет приступ неконтролируемой гидратации в соленой воде. — Энид взвыла внутри. Она посмотрела на этот крошечный, похабный купальник на экране, потом на обнаженную грудь Уэнсдей, потом снова на купальник. Она представила себя в этом. Представила, как соленая вода будет ласкать ее кожу, как Уэнсдей будет смотреть на нее в этом... И она почувствовала, как последние остатки самоконтроля покидают ее. Из нее буквально хлынуло, она почувствовала, как горячая струйка влаги потекла по внутренней стороне бедра. Пятно на шортах стало огромным, темным и абсолютно неприличным. Она уже не просто хныкала, она тихо, безнадежно плакала от переизбытка чувств, ее тело мелко дрожало. Уэнсдей завершила заказ, закрыла ноутбук и положила его на столик. Затем она наконец-то, с абсолютно невозмутимым видом, взяла обе полы своего халата и свела их вместе, завязав пояс своим фирменным тугим, одним движением, узлом. Все. Шоу окончено. Двери в рай захлопнулись. Она повернулась к Энид, которая сидела, вся в слезах, с трясущимися руками и огромным мокрым пятном на промежности. — Все организовано, — Констатировала Уэнсдей, ее черные глаза блестели холодным, нечитаемым блеском. — Осталось только решить вопрос с твоей текучестью. Я внесла в список покупок абсорбирующие прокладки для купального костюма. На первое время, пока мы не найдем более устойчивое решение. — И, сказав это, она встала, оставив Энид сидеть в луже ее собственного унизительного, сладкого, невыносимого возбуждения, и направилась на кухню, вероятно, чтобы заварить себе очередную чашку идеально структурированного кофе. Война продолжалась, и по всем признакам, Уэнсдей ее выигрывала. Кухня их квартиры была просторным, прохладным помещением. Воздух был насыщен ароматами свежесваренного кофе, сушеных трав и чего-то неуловимо домашнего. Именно сюда, в эту цитадель уюта и практичности, Уэнсдей удалилась, оставив Энид наедине с ее распаленным сознанием и мокрыми шортами. Стоя у плиты, Аддамс налила в турку холодной воды из фильтра. Ее движения были выверенными, экономичными. Она не просто делала кофе - она проводила тщательно выверенный ритуал. Пока вода закипала, она достала из холодильника пакет с печеньем, которое пекла вместе с Энид на выходных. Печенье было в форме летучих мышей и маленьких привидений. Тогда в ее голове пронеслось: Интересно, насколько увеличилась площадь пятна за время моего отсутствие. Ее дыхание стало прерывистым, зрачки расширены. Классические симптомы. И она даже не пытается это скрыть. Какая же она мокрая. Прямо сейчас там, под этой тонкой тканью... Слабая. Уголки ее губ дрогнули в едва уловимой, внутренней улыбке. Эта игра доставляла ей неумолимое удовольствие. Абсолютная власть над реакциями другого человека. Предсказуемая, но оттого не менее восхитительная. Она взяла поднос, положила на него две чашки, сахарницу, тарелку с печеньем. Все было расставлено с геометрической точностью. Затем она двинулась обратно в гостиную, ее шаги бесшумно скользили по паркету. Энид все еще сидела в кресле, прикованная стыдом и наслаждением. Она слышала приближение Уэнсдей и зажмурилась, пытаясь хоть как-то взять себя в руки. Тщетно. Каждый шаг девушки отзывался в ней низкой, тягучей пульсацией. Уэнсдей поставила поднос на кофейный столик. Ее взгляд скользнул по Энид, задержался на ее коленях, сведенных в тщетной попытке скрыть очевидное, и на темном влажном пятне. Она ничего не сказала. Просто налила кофе в обе чашки. Аромат был густым и дурманящим. Блондинка сглотнула ком в горле. Ее голос, когда она попыталась заговорить, был тонким, писклявым и приглушенным.       — С-спасибо, Уилла... — Прошептала она. — Уэнсдей подняла чашку и сделала небольшой глоток. Затем, будто случайно, она провела тыльной стороной прохладной фарфоровой чашки по своей обнаженной ключице, слегка запрокинув голову. Капелька кофе упала ей на грудь, и она провела пальцем, стирая ее, медленно, с нажимом, прямо по коже. Энид издала звук, похожий на то, как ломается тонкое стеклышко. Ее пальцы впились в обивку кресла. — Идеально,— Констатировала про себя Уэнсдей. — Она на грани. Еще немного. Она поставила чашку и взяла с подноса тарелку с печеньем перед девушкой.       — Ты попробовала то печенье, что мы испекли? Текстура получилась приемлемой. — Она наклонилась, чтобы предложить ей тарелку. И в этот момент ее свободная рука совершенно "нечаянно" скользнула по своему собственному животу, чуть приподнимая край халата. На секунду обнажился плоский, бледный живот... А затем шелк снова упал. Синклер задрожала. Она потянулась за печеньем дрожащей рукой, но не смогла взять его - пальцы не слушались.       — Я... Я потом, — Выдавила она, и ее голос сорвался на высокий, возбужденный визг. Уэнсдей выпрямилась, ее лицо было маской полнейшего безразличия.       — Как хочешь. Оно никуда не денется. — Она отнесла тарелку обратно на стол и снова взяла свою чашку. Сделала еще один глоток. — Кстати, о работе. Ты закончила тот коллаж для нью-йоркского журнала? Тот, с воронами и лунными цветами? — Вопрос был задан в самый неподходящий момент. Энид пыталась заставить свой мозг работать, но вся кровь, казалось, утекла ниже пояса.       — Я... Эм... Да, вчера... Отправила... — Она говорила прерывисто, задыхаясь. — Они... Им Понравилось...       — Понравилось? Или они приняли работу? — Уточнила брюнетка, ее голос был острым. Она подошла к книжной полке, стоявшей рядом с креслом Энид, якобы в поисках какой-то книги. Ее бедро оказалось в сантиметрах от плеча. Запах кожи, смешанный с ароматом дорогого мыла, ударил голубоглазой в нос. Энид закусила губу, чтобы не застонать.       — П-приняли... Окончательно... — Голос был таким тонким, что, казалось, вот-вот сорвется.       — Хорошо, — Уэнсдей потянулась к верхней полке, вставая на цыпочки. Ее халат натянулся, обрисовывая идеальную линию ее фигуры. Ткань обтянула каждую мышцу. Она задержалась в этой позе на несколько секунд. — Значит, никаких срочных дел у тебя не осталось. Это рационально. — Она взяла книгу - старый том в кожаном переплете и повернулась. Теперь она стояла прямо перед Энид, глядя на нее сверху вниз. Ее взгляд был тяжелым, неумолимым. — Тогда следующий вопрос, — Она произнесла это так, будто вела допрос. — Что ты планируешь взять с собой в отпуск? Имею в виду, для работы. Карандаши, планшеты, краски? Или ты решила полностью абстрагироваться от профессиональной деятельности? — Она задала этот вопрос и одновременно сделала самое ужасное: она села на подлокотник ее же кресла. Ее бедро оказалось вплотную к бедру Энид. Через тонкую ткань шорт девушка почувствовала прохладу ее кожи. Уэнсдей положила книгу на колени и открыла ее, делая вид, что просматривает какой-то сложный чертеж. Ее рука с длинными тонкими пальцами лежала на странице всего в паре сантиметров от Энид. Синклер вздрогнула от неожиданного контакта. Волна тепла накрыла ее с головой. Она почувствовала, как новая порция жидкости вытекает из нее. Ее дыхание стало частым и поверхностным.       — Я... Я не знаю... — Запищала она, ее голос был полон отчаяния и возбуждения. — Наверное... Только скетчбук... И... Несколько линеров...       — Линеры, — Повторила Уэнсдей задумчиво. Ее палец медленно поводил по сложной схеме на странице. И тогда она совершила очередной "случайный" жест. Перелистывая страницу, она слегка отклонилась назад, опершись рукой о спинку кресла прямо за головой Энид. Ее предплечье оказалось в миллиметрах от шеи. А ее грудь оказалась прямо перед лицом. Блондинка могла чувствовать исходящее от нее тепло.       — Убедись, что у них водонепроницаемые чернила, — Сказала Уэнсдей своим ровным, бесстрастным тоном. — Повышенная влажность может испортить работу. — Она снова перевернула страницу, и на этот раз ее движение было чуть более резким. Локоть ее руки, лежавшей на спинке кресла, "случайно" задел свою же грудь. Нежно, почти невесомо, но достаточно, чтобы шелк халата сдвинулся, и на секунду обнажился твердый, темный сосок. Он появился и исчез, как мимолетный призрак, но Энид увидела это. Увидела и ахнула, прикусив кулак. Аддамс сделала вид, что ничего не заметила. Она продолжила изучать книгу, ее лицо было абсолютно спокойным. Несколько минут тянулись в огненной тишине, разбиваемой лишь прерывистыми всхлипами и шелестом страниц. Брюнетка была непоколебима. Наконец она закрыла книгу.       — Кажется, я нашла то, что искала, — Объявила она и поднялась с подлокотника. Контакт прервался. Энид чуть не закричала от потери. Уэнсдей постояла секунду, глядя на девушку, которая вся пылала и дрожала. — Твоя физиологическая реакция достигла пика, — Констатировала она. — Любые дальнейшие попытки вербальной коммуникации будут неэффективны. Я пойду приму контрастный душ. Холодная вода сузит сосуды. Тебе я тоже советую принять аналогичные меры. Хотя, — Ее взгляд снова упал на огромное мокрое пятно, — Судя по всему, тебе потребуется полноценная гидратация и смена одежды. — И, повернувшись, она снова направилась в сторону спальни, оставляя Энид одну в центре бури ее собственного унижения и желания. Ее походка была уверенной, соблазнительной. Игра продолжалась, и Уэнсдей точно знала, что она в ней абсолютная победительница. А Энид могла только сидеть и тихо, безнадежно стонать, чувствуя, как ее тело предает ее снова и снова, с каждой новой, самой невинной провокацией ее невозмутимой, прекрасной девушки. Дверь в спальню закрылась с тихим, но безжалостным щелчком. Энид осталась одна в гостиной, погруженная в густой, душный воздух, который, казалось, состоял из ее собственного стыда и возбуждения. Она зажмурилась, пытаясь унять дрожь в коленях, но это было бесполезно. Каждая клеточка ее тела звенела, как натянутая струна, а между ног пылал настоящий пожар. Она сидела неподвижно, прислушиваясь к звукам из спальни. Сначала - тихий скрип дверцы шкафа. Потом - мягкий шелест ткани: Уэнсдей сбрасывала халат. Энид представила это так ярко, что у нее перехватило дыхание. Шелк, скользящий по бледной коже, обнажая точеные плечи, стройную спину, линию бедер... Она сглотнула, чувствуя, как по ее внутренней поверхности бедер стекает новая теплая струйка. Затем послышался звук шагов по паркету - девушка направлялась в ванную. Энид затаила дыхание, ожидая главного: шипения воды. Но его не последовало. Вместо этого раздался тихий, влажный звук, словно кто-то провел мокрой губкой по кафелю. Энид навострила уши, пытаясь понять. И тут до нее донеслось другое: ровное, размеренное дыхание. И едва слышный, низкий гул - вибрация, исходящая от самого тела Уэнсдей. Она просто стояла там. В полной тишине. Полностью обнаженная. И дышала. — Она знает, — Пронеслось в воспаленном мозгу Энид. Она знает, что я здесь, прикована к этому креслу, и слушаю каждый ее звук. Она просто стоит и существует. И этого достаточно. Мысль была настолько унизительной и настолько возбуждающей, что блондинка прислонила лоб к прохладной обивке кресла и тихо застонала. Ее пальцы впились в собственные бедра, оставляя красные полосы на коже. Она пыталась сжать ноги еще сильнее, но это лишь усиливало давление на и без того перевозбужденный клитор, посылая в живот новые разряды удовольствия-боли. Вдруг из спальни донесся новый звук. Мягкий, скользящий. Как будто Уэнсдей провела ладонью по своему бедру. Один раз. Два. Медленно, будто оценивая текстуру собственной кожи. Энид замерла, вся превратившись в слух. Ее сердце колотилось где-то в горле. Затем наступила тишина. Снова. Напряженная, тягучая, полная невысказанных обещаний. И тут раздался еще один звук. Едва уловимый, влажный щелчок. Словно капля воды упала с крана на пол. Но он прозвучал слишком интимно. Слишком осознанно. И следом - тихий, глубокий вдох. — Она тронула себя, — С ужасом и восторгом поняла Энид. — Она провела пальцем между ног и почувствовала свою влагу. Она тоже возбуждена. Из-за меня. Из-за этой игры. Эта мысль добила ее окончательно. Энид сдалась. Ее рука, дрожащая и непослушная, сама потянулась вниз, под край шорт. Ее пальцы скользнули по влажной коже внутренней поверхности бедра, и она вздрогнула от собственного прикосновения. Она была насквозь мокрой. Ткань прилипла к коже, став горячим, мокрым комком. Она провела пальцем по этому комку, почувствовала, как ткань пропитана ее соками, и тихо ахнула. Она не могла остановиться. Ее палец нашел выпуклость клитора через тонкую хлопковую преграду и нажал. Тихий, сдавленный стон вырвался из ее губ. Она закусила другую руку, пытаясь заглушить звуки, но ее тело уже не слушалось. Она начала тереться о свою же руку, двигая бедрами в такт собственному неровному дыханию. А из спальни по-прежнему доносилось только ровное, спокойное дыхание Уэнсдей. Она молчала. Она слушала. Она позволяла этому происходить. Энид ускорила движения. Ее спина выгнулась, она приподняла бедра, вжимаясь в собственные пальцы. Она была на грани, ее тело сжималось в тугой, раскаленный узел ожидания. Она ждала кульминации, ждала, что вот-вот сорвется в пропасть. И в этот самый момент, когда ее сознание уже начало уплывать, из спальни наконец донесся долгожданный звук: мягкий, поворотный щелчок душевой ручки. Шипение ледяной воды ударило по кафелю. Энид застыла на самом пике, ее тело напряглось в судорожной надежде. Но оргазма не последовало. Резкий, холодный звук воды действовал как ушат ледяной воды, вылитый на ее пыл. Он оборвал все на самой вершине, оставив ее в подвешенном состоянии, в агонии незавершенности. Она рухнула на сиденье, вся дрожа от фрустрации и невыносимого желания. Слезы унижения выступили у нее на глазах. Она была так близко! Уэнсдей знала. Она знала и намеренно сделала это. Включила воду именно в эту секунду. Из-за двери послышалось ровное падение холодных струй. Никаких вздохов, никаких стонов. Только дисциплинированный, аскетичный звук воды. Уэнсдей стояла под ледяным душем, и ее дыхание, Энид была в этом уверена, оставалось таким же ровным и бесстрастным. Через несколько минут вода выключилась. Наступила тишина, нарушаемая лишь падением отдельных капель. Потом - мягкие шаги по полу, шелест полотенца. Уэнсдей вытиралась. Медленно, тщательно, вытирала каждую каплю с той самой кожи, которую только что демонстрировала. Синклер сидела, уничтоженная, вся липкая и мокрая. Ее рука беспомощно лежала между ног. Желание никуда не ушло, оно лишь затаилось, превратившись в ноющую, неудовлетворенную пульсацию. Дверь из спальни открылась. Уэнсдей вышла. Она была одета в просторную черную футболку и мягкие льняные штаны. Ее волосы были собраны в низкий хвост, с которого стекали отдельные капли воды на шею. Она пахла мятой и холодом. Ее взгляд упал на девушку, все еще прикованную к креслу с разорванным, плачущим лицом и рукой, засунутой в шорты. Уэнсдей ничуть не удивилась.       — Я вижу, ты последовала моему совету лишь частично, — Заметила она, ее голос был кристально чистым, будто после того душа. — Гидратация явно прошла успешно, а вот со сменой одежды возникли затруднения. — Она подошла к кофейному столику, взяла свою остывшую чашку кофе и сделала глоток. Затем ее глаза медленно, с непередаваемым удовольствием скользнули по всей фигуре Энид, задерживаясь на ее заплаканном лице, на ее груди, тяжело вздымающейся от рыданий, на ее руке, все еще застывшей в паховой области.       — Я оставлю тебя, — Сказала Уэнсдей, ставя чашку, — Чтобы ты смогла завершить начатое. Без внешних раздражителей. Должен же быть в этом хотя бы практический смысл. — И, развернувшись, она с той же невыносимой, неспешной грацией направилась в свой кабинет, оставив Энид наедине с ее унизительным, неудовлетворенным телом и осознанием полнейшего поражения. Слова Уэнсдей повисли в воздухе, холодные и острые, как лезвие бритвы. Дверь в кабинет закрылась с тем же беззвучным, но безжалостным щелчком. Энид осталась одна. Ее тело было полем боя после проигранного сражения: дрожащим, липким от пота и собственных выделений, изможденным от фрустрации. Сначала ею двигала чистая, яростная потребность. "Она не позволит ей победить настолько полностью". Она не позволит этой холодной, расчетливой девушке оставить ее вот так - на грани, униженную, с неудовлетворенным телом, которое кричало о завершении. Ее пальцы, все еще засунутые под край шорт, дернулись. Она с силой прижала ладонь к своей промежности, к тому мокрому, горячему комку ткани, который сводил ее с ума. Она принялась тереться о свою же руку, грубо, отчаянно, движимая не желанием, а гневом и жаждой доказать что-то самой себе. Ее бедра судорожно подрагивали, вжимаясь в жесткую ткань дивана. Она зажмурилась, пытаясь вызвать в воображении образы, которые обычно доводили ее до конца за считанные минуты. И тут на прикроватном столике, полуприкрытый книгой, вибрировал ее телефон. Одно короткое, настойчивое урчание. СМС. Сердце Энид бешено заколотилось. Она замерла, пальцы все еще прижаты к себе. Это мог быть кто угодно. Но она знала. Она знала, от кого это сообщение. Медленно, почти против воли, она потянулась за телефоном. Экран осветил ее заплаканное лицо. Сообщение было коротким, ядовитым и откровенно пошлым. Оно обжигало глаза своей прямой, лишенной всякой романтики, физиологичностью.

Уилла: — Я чувствую твой запах даже отсюда. Ты так громко молишься о том, чтобы мои пальцы заменили тебе твою неумелую руку. Прекрати это жалкое шоу и приди ко мне, если хочешь настоящего облегчения.

Энид ахнула, и по ее спине пробежала судорога. Текст был колким, унизительным и невыносимо возбуждающим. Он не оставлял места для фантазий - только голый, циничный факт ее желания и ее несостоятельности. И самое главное - он означал, что Уэнсдей знает. Она не безразлична. Она сидит за той дверью и слушает. И она хочет ее. В кабинете, Уэнсдей отложила телефон. Она сидела в своем кресле, абсолютно неподвижная, но внутри нее бушевал ад. Она слышала каждый сдавленный вздох, каждый отчаянный шорох ткани о кожу. Она представляла себе Энид: растрепанную, влажную, беспомощную. И ее собственное тело отвечало на эту картину глухим, тягучим пульсом внизу живота. Ей хотелось не ласкать Энид - ей хотелось овладеть ею. Закрыть ей рот рукой, прикусить ее пухлую губу до крови, заставить ее кричать от боли и наслаждения, чтобы та навсегда забыла, как это - пытаться справиться с этим без нее. Это желание было острым, как хирургический скальпель, и таким же точным. Но волна удовольствия, нахлынувшая от этого текста, тут же разбилась о новую, леденящую мысль. Это была не просьба, не приглашение. Это была констатация. Констатация ее бессилия. И новый, еще более изощренный способ контроля. Уэнсдей давала ей понять, что выход есть, но он - только через нее. И она не торопится его предоставить. Оргазм, который был уже в миллиметре от нее, не просто ушел - он испарился, растворился в воздухе, оставив после себя лишь тягостную, невыносимую пустоту, теперь усугубленную жестокой надеждой. Энид застонала от отчаяния. Нет. Нет! Она не сдастся. Она заставит свое тело подчиниться, просто чтобы доказать той, за дверью, что та не всесильна. Она сменила тактику. Она с яростью стянула с себя шорты и сбросила их на пол. Теперь ничто не мешало ей. Ее пальцы, дрожащие и липкие, напрямую коснулись своей вспухшей, невыносимо чувствительной плоти. Она пыталась, она терлась, она искала - все было тщетно. Ее тело стало чужим, парализованным. Ее сознание снова и снова возвращалось к тому СМС. К каждому слову. "Мои пальцы". "Настоящего облегчения". Она перевернулась на живот, прижалась клитором к прохладной коже собственного предплечья, начала тереться о него. Но жесткие волоски на руке лишь царапали нежную кожу, вызывая раздражение, но не наслаждение. Она издавала тихие, жалобные звуки, полурыдания, полустоны, билась о диван, как раненое животное, сжимая в потной ладони телефон с тем сообщением, которое стало и пыткой, и единственной нитью к спасению. В конце концов, она остановилась. Ее рука, вся в смазке и каплях пота, беспомощно упала на диван. Она лежала на спине, растрепанная, заплаканная, голая по пояс. Воздух в комнате был тяжелым и спертым от запаха ее неудачи, ее пота и несбывшегося желания, которое теперь имело конкретный адресат и конкретный, недостижимый вкус. Она была разбита. Совершенно, тотально. Она пыталась и не смогла. Ее собственная плоть отвергла ее. И все из-за нее. Из-за той, что сидела за дверью и, как она теперь знала, хотела, но предпочитала наблюдать за ее муками. Энид медленно, с огромным усилием поднялась. Ее ноги дрожали. Она посмотрела на свою покрасневшую кожу. Унижение жгло ее изнутри жарче любого желания. Она побрела в ванную, чтобы смыть с себя все это. Следы своего позора. Она стояла под прохладными струями душа, но они не могли смыть чувство стыда и полнейшей внутренней опустошенности. Она вытерлась и, не надевая нижнего белья, натянула пижамные штаны и футболку. И в этой тишине ее неудовлетворенное тело напомнило о себе снова. Тупая, ноющая, невыносимая пульсация там, внизу. Пульсация незавершенности. Пульсация, которая, она знала, не утихнет до тех пор, пока Уэнсдей сама не решит иначе. И она сдалась. Воздух в кабинете был густым и неподвижным, словно жидкость в колбе. Он был насыщен запахами: сладковатый аромат старых книг, горьковатая нота политуры для виолончели, которую Уэнсдей натирала накануне, и едкий, колючий, почти металлический шлейф нитрокислоты - свидетель недавнего химического опыта, оставившего на столе причудливые разводы. Прохладный вечерний сумрак за окном контрастировал с теплым, интимным светом настольной лампы с зеленым абажуром, который отбрасывал длинные тени на стены, уставленные мрачными артефактами. Уэнсдей сидела за массивным дубовым столом, поджав под себя босые ноги. На ней снова был ее фирменный черный халат из японского хлопка, жесткий и аскетичный, идеально оттенявший мраморную бледность ее кожи и резкие, скульптурные линии ключиц и плеч. Ее лицо, погруженное в тень, было маской абсолютной концентрации. Длинные пальцы - с идеально очерченными суставами, коротко остриженными ногтями и тонкими, почти невидимыми белыми шрамами от прошлых опытов - с призрачной, почти зловещей точностью собирали на столе сложный "механизм". Стопка бумаг, открытый ноутбук, куча документов и шаршание бумаги. Каждое ее движение было выверено, экономно, лишено малейшей суеты. Она была похожа на хирурга, проводящего ювелирную операцию. Синклер стояла напротив, в двери. Все внимание, вся ее сущность была прикована к рукам Уэнсдей. Ее взгляд, горячий и влажный, скользил по тонким запястьям, следил за игрой сухожилий на тыльной стороне ладони, завораживался точностью, с которой те сжимали листы. Она видела, как свет лампы ловил матовый блеск ее ногтей, и представляла, как эти холодные, точные пальцы касаются ее кожи - не для сборки механизмов, а для разборки ее самой на атомы наслаждения. Она чувствовала, как низ ее живота сжимается от жгучего, нетерпеливого желания. Волна тепла растекалась по внутренностям, снова, заставляя сердце биться чаще и громче, заглушая тиканье часов. Она намокала - медленно, неотвратимо, предательски. Тонкая, ярко-розовая ткань ее пижамных штанов стала влажной, и девушка инстинктивно, беспомощно сжала бедра, пытаясь скрыть и в то же время усилить это давящее, сладкое напряжение. Из ее груди вырвался тихий, сдавленный стон, больше похожий на вздох.       — О, Синклер, ты все же пришла. Твое дыхание... — Голос прозвучал ровно, мелодично и бесстрастно, как голос аудиогида в музее пыток, — Участилось на семь процентов за последние три минуты. Пульс на запястье виден невооруженным глазом. И ты стоишь в позе, указывающей на попытку скрыть свое состояние в тазовых органах. Довольно прозрачно, Энид. Ты мешаешь мне работать. — Синклер вздрогнула, словно ее ударили током. По ее лицу, шее, груди разлился горячий, стыдливый румянец, который не мог скрыть даже загар. Ее уши горели. Она попыталась что-то сказать, оправдаться, но язык будто прилип к небу. Вместо слов из ее горла вырвался лишь сдавленный, похотливый всхлип, полный отчаяния и признания.       — Я... Просто... Боже, Уилла, прости... Я не могу не смотреть... — Наконец выдохнула она, ее голос дрожал.       — Ты пялилась на мои руки, пока я работала, — Констатировала Уэнсдей, все еще не двигаясь с места. Ее черные, бездонные зрачки, наконец поднявшись, уловили свет от лампы и отразили его двумя холодными точками. — Ты представляла, как эти пальцы делают с тобой нечто гораздо менее техничное. Как они разбирают тебя на винтики и гаечки. Ты вся промокла. Прямо здесь, на нашем диване. Это отвлекает от точных наук. — Она поднялась. Еще один шаг. Аура Уэнсдей - ее холодное сияние абсолютной власти, ее безраздельной собственности на происходящее - уже била по коже Энид, заставляя ту покрыться мурашками.       — Я не хотела... — Снова попыталась соврать Энид, зарываясь лицом в собственные руки       — Подойди ближе, — Мягко, но непререкаемо приказала Уэнсдей. Она была уже прямо перед ней. — Ты получишь то, что так отчаянно хочешь. В наказание за свою невоспитанность. И за эту ужасную розовую пижаму. — Ее руки, холодные и невероятно сильные, впились в бедра. Она не просто помогла ей подойти - она опустила ее на персидский ковер с мрачным, замысловатым узором, который внезапно показался Энид гигантской магической печатью. Уэнсдей прижала ее к полу всем своим весом, своим телом. Ее колено, грубое и твердое, силой раздвинуло ее ноги.       — Смотри на меня, — Приказала она, нависая над ней. Ее мокрые, распущенные черные волосы заслонили свет, создав интимный шатер, в котором были только они двое. Ее глаза горели в полумраке темным, глубоким огнем. — Я хочу видеть, как в твоих глазах тает этот яркий, дешевый макияж. Хочу видеть, как зрачки расширяются от страха и желания. — Синклер заглянула в эту бездну и потеряла дар речи. Она могла только кивать, ее грудь тяжело вздымалась. Пальцы Уэнсдей скользнули к поясу ее штанов. Они не стали расстегивать хлипкую пуговицу. Они впились в ткань и с громким, вызывающим треском разорвали ее. Энид взвыла - от стыда, от шока, от дикого, животного возбуждения. Холодный воздух кабинета обжег ее обнаженную, влажную кожу.       — Quanto sei bagnata, mia insaziabile piccola regina. Non sei riuscito a portare la questione alla fine da solo? — Прошептала Уэнсдей, и ее голос вдруг стал низким, хриплым, полным темной нежности. Она провела двумя пальцами по всей длине ее плоти, сверху вниз, медленно, наслаждаясь, заставляя вздрогнуть всем телом и выгнуть спину. — Ты вся липкая от своего желания. И это моя работа теперь - привести его к логическому завершению. — Она вогнала в нее два пальца сразу - резко, глубоко, без малейшего сопротивления, до самого упора. Энид закричала, ее тело выгнулось дугой, пятки заскребли по ворсу ковра.       — Боже! Уэнсдей! Да! Наконец-то! О, Господи, именно так! — Ее слова были уже не словами, а каким-то животным, хриплым визгом. Она обвила ногами ее талию, притягивая ее ближе, глубже. — Еще! Пожалуйста, не останавливайся! Ты чувствуешь, какая я там, для тебя? Вся горячая и тесная? — Аддамс двигала пальцами с безжалостной, идеально выверенной эффективностью. Она знала каждый сантиметр, каждый угол, каждую тайную точку ее тела лучше, чем знала устройство своего арбалета. Она наклонилась и впилась губами в ее шею, не целуя, а скорее кусая и засасывая, оставляя темную, ядовитую метку собственности.       — Ты так этого хотела, — Мурлыкала она ей в ухо, и дыхание было холодным на ее раскаленной коже. — Хотела, чтобы твоя маленькая, жадная плоть была растянута и заполнена мной. Чтобы мои пальцы были в тебе, пока я работаю. Признайся.       — Да! Да, черт возьми, да! Я хотела! Я мечтала об этом весь вечер! Я вся текла, думая о твоих руках! — Выкрикнула Синклер, сама начав дико, вызывающе насаживаться на ее руку, бедра метались, ища большего трения, большего давления, большей глубины. — Я вся твоя, твоя! Дай же мне все! — Уэнсдей усмехнулась, и в этот раз в усмешке была слышна ласка, теплое, спрятанное глубоко внутри удовлетворение.       — Пришло время. Кончай, Аддамс. Кончай для меня сейчас же. — Ее пальцы изменили угол, нашли ту самую точку и нажали на нее с точностью снайпера. Первый оргазм накатил на Энид, как тепловая волна. Он был стремительным, оглушающим, сметающим все на своем пути. Ее тело выгнулось, судорожно сжимая пальцы Уэнсдей внутри себя. Она закричала, и крик был полон чистого, неразбавленного экстаза, боли и облегчения. — ГОСПОДИ! — Вырвалось у нее в самой кульминации, как клятва, как молитва. Уэнсдей не дала ей опомниться, не дала отдышаться. Она вынула пальцы, мокрые и блестящие, и с той же безжалостной силой перевернула ее на живот. Энид лишь успела вскрикнуть от неожиданности, ее лицо уткнулось в шершавый ворс ковра, пахнущий пылью и их общей жизнью. Руки Уэнсдей провели по ее дрожащей спине, по ягодицам, сжали их.       — А теперь другой вход, мисс Аддамс, — Прошептала она, и ее палец, обильно смазанный ее собственными соками, уперся в напряженное, пульсирующее кольцо. — Тот, о котором ты только мечтаешь, но боишься попросить. Хочешь, чтобы я вошла туда? Скажи мне.       — Да! Да, моя Уилла! Пожалуйста, войди! Я должна чувствовать тебя там! Я хочу быть твоей полностью, абсолютно! Войди в меня, пожалуйста! — Ее голос был хриплым, прерывистым от наслаждения и нового, щемящего ожидания. Аддамс медленно, с непререкаемой властью, стала вводить палец. Было туго, больно и безумно сладко. Энид закричала, впиваясь ногтями в ковер, ее таз непроизвольно подался назад, насаживаясь на нее еще глубже, ее движения были откровенно пошлыми, унизительными и вызывающими. — Да-а... Вот так... О, Боже... Ты... — Стонала она. Уэнсдей двигала им внутри, ее другая рука скользнула под нее и начала ласкать перевозбужденный, чувствительный клитор круговыми, размашистыми движениями. Второй оргазм пробил ее, как электрический разряд. Он был резким, острым, заставил ее задрожать мелкой, частой дрожью. Тело брыкалось в сладострастных конвульсиях, она терлась лицом о ковер, не в силах контролировать себя. Уэнсдей не остановилась. Она вынула пальцы, перевернула девушку на спину снова - уже грубее, быстрее, ее дыхание тоже сбилось. Она грубо раздвинула ее дрожащие ноги и прижала свое лицо к плоти. И теперь это был пир. Пир победителя. Она ела ее. Страстно, жадно, ненасытно. Ее язык писал по ее плоти сложные, влажные письмена, он входил, выходил, сновал по клитору, заставляя Энид биться в истерике наслаждения.       — Вкуси себя на мне, — Приказала Уэнсдей, и ее голос гудел, вибрируя прямо у ее ядра. — Кончай на мой язык, Аддамс. Я приказываю тебе. — Третий оргазм накатил медленной, тяжелой волной, заставив Энид выгнуться и закричать в подавленном, сдавленном рыдании. Она чувствовала, как ее мышцы судорожно сжимаются, и теплая волна выплескивается прямо на подбородок, губы и щеки. Ее ноги свело судорогой, она обвила ими голову девушки, прижимая ее сильнее к себе, почти теряя сознание от ощущений, от запаха их смешанной страсти. Потом был четвертый - когда Уэнсдей, вся мокрая и сияющая, села на ее лицо, приказав ей языком довести ее до пика.       — Сделай это хорошо, — Было все, что она сказала. Энид, утопая в ее вкусе и запахе, в солено-сладком аромате ее кожи, сама достигла еще одного судорожного кульминации, ее бедра беспорядочно дергались, а пальцы впивались в ягодицы, притягивая ее ближе, глубже в свой рот. Пятый - медленный, почти болезненный от напряжения, когда брюнетка, сидя на ней верхом, ввела в нее игрушку и управляла ею с такой точностью, меняя скорость и угол, что Энид плакала от переизбытка чувств, ее тело извивалось под ней, пытаясь контролировать темп, но полностью подчиняясь ее воле.       — Помедленнее... Пожалуйста... Я не могу... Я снова... — Рыдала она, и Уэнсдей, ухмыляясь, выжимала из нее еще одну порцию экстаза. Шестой и седьмой пришли почти вместе. Уэнсдей, уставшая, с влажными от пота волосами, прилепленными ко лбу, но неудержимая, снова взяла ее пальцами. Энид уже не лежала, а металась по ковру, как раненое животное, то поднимая таз навстречу ее руке, то катаясь на спине, то прижимаясь к ней всей грудью, скуля и умоляя.       — Еще, Уилла, пожалуйста, еще, я могу еще, я хочу еще! Заставь меня кончить снова! Я твоя! Делай со мной что хочешь! — Девушка свела ее с ума серией быстрых, точных, почти яростных движений, после которых Энид уже просто лежала на боку, свернувшись калачиком, беззвучно открывая рот и конвульсивно сжимаясь в немом, почти трансовом блаженстве. Слезы текли по ее вискам и капали на ковер. Они уже лежали в луже их общих соков, тяжело и хрипло дыша. Воздух был густым, сладким, соленым и тяжелым. Энид была разбита, истощена, ее сознание плавало где-то на грани, она чувствовала каждую мышцу, каждую нервную окончание, и все они пели гимн Уэнсдей. Аддамс приподнялась на локте, ее губы нашли ее ухо.       — Последний, мисс Аддамс, — Мурлыкнула она, ее голос был хриплым от усталости, но полным какой-то темной, безграничной любви. — Дай мне услышать, как ты скулишь для меня в последний раз сегодня. Тихий, послушный звук. — Ее рука, влажная и теплая, снова скользнула между ее раздвинутых, покорных ног. Прикосновение было почти невыносимым, болезненным от чрезмерной стимуляции. Энид кивнула, не в силах говорить. Она открыла глаза и посмотрела ей в глаза, полные слез и обожания. И Уэнсдей свела ее с ума в восьмой раз. Это был не взрыв, а медленное, глубокое схлопывание. Долгий, тихий выдох, сдавленный стон, последняя волна тепла, которая разлилась по всему ее телу, от кончиков пальцев ног до корней волос. Она просто расплылась, растворилась, полностью и без остатка отдавшись ей, хрипло выдыхая: "Моя... Я люблю тебя". Они рухнули на пол, тяжело дыша. Тишину нарушало лишь их хриплое, частое дыхание да тиканье часов на каминной полке. Прошло несколько минут. Уэнсдей первой очнулась. Она молча поднялась, ее движения были немного замедленными, усталыми. Она ушла в ванную и вернулась с большой влажной, прохладной тряпкой и мягким пледом цвета воронова крыла. Молча, с хирургической точностью, но теперь с бесконечной, почти невесомой нежностью, она начала вытирать с тела Энид пот, слюну, слезы и липкие следы их любви. Касания были аккуратными, очищающими. Затем она накрыла ее пледом, а сама накинула свой черный халат, запахнув его наглухо. Аддамс прилегла рядом, ее бледные, прохладные пальцы легли на ее все еще вздрагивающее бедро, рисуя на нем медленные, гипнотические круги.       — Восемь раз, — Констатировала она, и в ее голосе звучала сытая, теплая, довольная нота. — Ты переопределила не только понятие "ненасытность", но и саму физику удовольствия. Ты была потрясающа. Моя мисс Аддамс. — Энид, все еще не в силах говорить, лишь прикрыла глаза, чувствуя, как по ее щекам катятся теплые, тихие, очищающие слезы. Она потянулась к ее руке и судорожно, из последних сил, сжала. Уэнсдей помедлила. Затем ее пальцы переплелись с ее - в тугой, надежный, идеально подогнанный замок. — Я никуда не уйду, — Тихо сказала она, прижимаясь сухими, прохладными губами к ее виску. — Но ровно через пятнадцать минут я заставлю тебя принять душ. Ты пахнешь так, будто мы только что совершили ритуальное убийство невинности прямо на нашем персидском ковре. И мне придется его чистить. — Но ее рука держала руку Энид. Крепко. Так крепко, что это было похоже на самое искреннее, самое страстное и самое огромное признание из всех возможных. И Энид, утопая в блаженной истоме, знала, что ни на что другое в мире не променяет этот запах, эту боль, эту влажность и это прохладное, спасительное прикосновение в конце. Энид лежала, прижавшись щекой к прохладному паркету, завернутая в мягкий плед, который пах Уэнсдей - полынью, старыми книгами и их общей ночью. Ее тело было одним большим, приятным синяком, каждая мышца сладко ныла и пела гимн недавнему безумию. Она медленно приподнялась на локте, ее взгляд упал на спящую - или притворяющуюся спящей - Аддамс. Та лежала на спине, ее профиль был резким и прекрасным в полумраке кабинета, освещенного лишь мягким светом настольной лампы. Сердце переполнилось такой нежностью, что оно, казалось, вот-вот разорвется. Она приподнялась и, двигаясь медленно, словно боясь спугнуть мгновение, склонилась над брюнеткой. Ее губы нашли первую ямочку - ту самую, у уголка губ Уэнсдей, всегда такую напряженную и строгую. Она прикоснулась к ней легко, как бабочка, чувствуя, как под кожей дрогнула мышца.       — Спасибо, — Прошептала она, перемещаясь к другой ямочке, едва заметной впадинке на щеке. — За все. За то, что мучила. За то, что не давала. За то, что в итоге дала все, что у меня есть. — Ее поцелуи были беззвучными признаниями, благодарностью за каждую секунду той изощренной пытки, что обернулась величайшим наслаждением. Она коснулась губами впадинки у основания горла, куда обычно капали духи Уэнсдей, и почувствовала, как под кожей забился учащенный пульс. — Ты сучка, — Тихо, беззлобно выдохнула Энид, целуя ямочку между ключицами. — Настоящая, прекрасная сучка. Ты соблазняла меня всем своим видом, каждым движением, каждым случайным прикосновением. Ты знала, что я сойду с ума. И не давала. До последнего. Пока я не стала молить тебя. — Уэнсдей не открывала глаз, но ее губы дрогнули в едва уловимой, почти невидимой улыбке. Ее рука лежала на плече Энид, и большой палец медленно, лениво провел по ее коже. — И я благодарна тебе за каждый миг, — Закончила блондинка, прижимаясь губами к ее виску. — Потому что в итоге ты всегда даешь мне больше, чем я могу выдержать. И я всегда хочу еще.

***

На следующий день воздух на улице был по-весеннему свежим и легким. Энид встретилась с Йоко у бутика того самого люксового бренда, купальник из которого заказала Уэнсдей. Витрины сверкали яркими тканями и смелыми фасонами, но мысли были далеко - в полумраке кабинета, на персидском ковре.       — Ну, как ты? — Йоко, одетая в невероятно стильный кремовый блейзер, с любопытством уставилась на подругу. — Ты вся светишься, как новогодняя елка. И при этом ходишь так, будто тебя переехал каток. Уэнсдей смягчилась? Вы говорили? Вы поженились? Выиграли лотерею? Что? — Энид лишь загадочно улыбнулась, ее щеки порозовели. Они вошли в прохладный, залитый светом бутик, где консультанты бесшумно скользили между стеллажами.       — Можно сказать и так, — Наконец выдавила она, перебирая стопку купальников. Ее пальцы наткнулись на тот самый вишневый комплект - тот самый, что состоял из двух крошечных треугольников и нескольких ленточек. Она вспомнила холодный, аналитичный голос Уэнсдей: "...Цвет достаточно темный, чтобы не демонстрировать возможные органические выделения..." и ее щеки запылали огнем. Йоко, заметив ее реакцию, хихикнула.       — Ох, что-то мне подсказывает, что "поговорили" - это сильно приуменьшено. Детали, Синклер! Немедленно! — Блондинкп глубоко вздохнула, отводя глаза. Голос ее стал тихим, доверительным, полным до сих пор не остывшего изумления.       — Йок... Ты не поверишь. Вчера... Это было что-то невероятное. Она... — Энид замолчала, подбирая слова. — Она довела меня до того, что я не могла сама... Ну, ты поняла. А потом... Потом было восемь. Восемь раз, Йоко. — Она посмотрела на подругу, ожидая реакции. Та замерла с купальником в руке, ее глаза округлились, а рот приоткрылся в безмолвном вопросе.       — Восемь? — Удивленно выдавила шатенка, и ее голос сорвался на высокую, визгливую ноту. Она огляделась по сторонам и понизила голос до шепота. — Ты с ума сошла? ВОСЕМЬ? Мы с Дивой... Мы считаем огромным достижением, если переходим отметку в четыре! Это же физически невозможно! Ты же должна была превратиться в тряпочку!       — Я и превратилась, — Рассмеялась Синклер, чувствуя, как по телу разливается приятная волна гордости. — Я и не помню, как уснула. Но это было... Божественно. Уилла... Она трахает как бог. С такой точностью, с таким знанием моего тела... Как будто у нее там встроенный навигатор. — Йоко присвистнула, покачав головой с нескрываемым восхищением и легкой завистью.       — Ну, ясное дело, готическая богиня секса. Я всегда знала, что в ней это скрывается. Просто нужно было найти правильный ключик. Или, в твоем случае, правильную отмычку к сейфу с ее эмоциями. — Она подмигнула. — Рада за вас, правда. Очень. Вы заслужили это счастье, сколько всего через прошли. — Они еще немного поболтали, примерили пару моделей - Энид так и не решилась на тот вишневый, выбрав что-то более сдержанное, но все же откровенное, и вышли из бутика с покупками.       — Ладно, героиня, — Хлопнула Йоко девушку по плечу. — Бери себя в руки и начинай собирать чемоданы. Через пару дней вылет. Я тебе скину список всего необходимого, что нужно взять. Италия ждет! — Сердце блондинки радостно екнуло при мысли о предстоящем отпуске. Она помахала Йоко на прощание и села в машину, вся погруженная в сладкие мечты о море, солнце и Уэнсдей. Подъезжая к дому, она заметила, что окна их квартиры светятся теплым, приглушенным светом. Она поднялась на лифте, все еще улыбаясь своим мыслям, и вставила ключ в замок. Воздух в квартире был другим. Энид почувствовала это, едва переступила порог. Привычная мрачная, пыльная атмосфера была прибрана, вычищена и наполнена новыми смыслами. Вместо гнетущей тишины или скрипичного концерта для забытых душ пространство заполнял сложный, интеллектуальный джаз - что-то вроде Майлза Дэвиса, "Kind of Blue". Труба вела тихую, задумчивую и проникновенную мелодию, которая висела в воздухе, как дымка. Свет был приглушенным, но не от привычных черных свечей Уэнсдей. Несколько ламп с абажурами из темного, почти черного стекла отбрасывали мягкие, теплые круги света на полированный паркет и темные деревянные полки. Пахло не серой и полынью, а свежесваренным дорогим кофе с нотками горького шоколада и... Да, точно, цветами. Не ярким, навязчивым букетом, а сдержанным, почти траурным ароматом. Энид скользнула взглядом по гостиной и увидела на низком черном столике высокую, узкую вазу из черного хрусталя. В ней стояло несколько веток почти черных калл, их строгие, вытянутые линии казались продолжением личности самой Уэнсдей. Она скинула туфли, сбитая с толку этой тихой, продуманной до мелочей торжественностью, и прошла дальше в квартиру. И замерла. Из спальни, вернее, из проема, ведущего в кабинет, вышла Уэнсдей. Но это была не та брюнетка, которую она оставила утром - зарывшейся в книгу, с растрепанными волосами, в просторной футболке с изображением какого-то мрачного поэта. Это была Уэнсдей Аддамс в полном боевом, нет, в полном "церемониальном" облачении. На ней был идеально скроенный костюм - черная пиджак-двойка из тончайшей шерсти, с идеальными линиями плеч и тонкой талией. Под пиджаком - рубашка не просто черная, а цвета воронова крыла, из тяжелого шелка, который мягко поблескивал в свете ламп. Брюки с безупречными стрелками делали ее ноги бесконечно длинными. Ее волосы были убраны в строгую, но невероятно изящную прическу - часть была собрана сзади, открывая острые скулы и шею, но несколько прядей были нарочито отпущены, смягчая строгость. Макияж был безупречен - подводка, острая как бритва, и лишь легкий намек на помаду на губах цвета спелой вишни. Она была воплощением контролируемой элегантности, сдержанной силы и такой напряженной нежности, что от этого перехватывало дыхание. Она двигалась бесшумно, ее каблуки почти не стучали по паркету. В ее руках был не просто футляр, а небольшой ларец из черного бархата с матовой серебряной фурнитурой.       — Уилла? — Голос Синклер сорвался на шепот. Ее сердце начало биться с такой силой, что она почувствовала его в висках. — Что... Что случилось? Ты так одета... Это... Какой-то особенный случай? — Аддамс остановилась перед ней, сохраняя дистанцию в шаг. Ее темные, бездонные глаза были серьезны, но ледяной стены в них не было. Была лишь глубокая, бездонная открытость, та самая, что Энид видела лишь в самые редкие, самые сокровенные моменты.       — Ничего экстраординарного не случилось, — Ее голос был низким, бархатным, и каждое слово было обдуманно и взвешено, как драгоценность. — Все только начинается. Я размышляла о нашем предстоящем отпуске. О том, что мы едем в Италию. — Она сделала небольшую, идеально выверенную паузу, позволяя словам проникнуть в самое сердце. — И я пришла к заключению, что хочу, чтобы мы отправились в это путешествие в несколько ином статусе. — Блондинка замерла, не в силах пошевелиться. Воздух в комнате стал густым, как мед. Брюнетка медленно, почти с церемонной грацией, опустилась на одно колено. Паркет был прохладным даже через тонкую ткань брюк. Ее осанка оставалась идеально прямой. Она не опускала глаз с Энид, глядя на нее снизу вверх с таким обожанием и такой серьезностью, что у той перехватило дыхание.       — Я хочу, чтобы ты была, как минимум, в статусе моей невесты, — Тихо, но с абсолютной, кристальной ясностью произнесла Уэнсдей, и каждое слово звучало как клятва, высеченная в камне. — А не просто моей спутницы. Мир сузился до размеров этой комнаты, до звуков джаза, до запаха калл и до этой невероятной девушки на коленях перед ней. Энид почувствовала, как по ее щекам покатились горячие, неконтролируемые слезы. Она ничего не могла с ними поделать. Уэнсдей, не отводя от нее своего темного, сияющего взгляда, щелкнула застежкой на ларце. Крышка откинулась беззвучно. Внутри, на черном бархате, лежало кольцо. Оно не было традиционным бриллиантом. Это было произведение искусства. Центральным камнем был большой, идеально ограненный черный опал. Он был словно капля ночного неба, пойманная и заключенная в перстень - из его темной, почти черной глубины вспыхивали и гасли целые галактики: глубокие синие, таинственные зеленые, капельки кроваво-красного огня. Он был обрамлен мелкими, острыми как бритва бриллиантами, которые сверкали холодным, неумолимым светом, словно слезы или осколки звезд. Оно было мрачным, элегантным, безумно дорогим и абсолютно идеальным. Это было кольцо Уэнсдей Аддамс.       — Энид Синклер, — Голос девушки прозвучал твердо и ясно, заглушая джаз и стук сердца. — Ты - хаос моему порядку и солнечный свет моей тьме. Ты сводишь меня с ума так, как никто и ничто не сводил. Ты - мое самое нелогичное, самое прекрасное и самое необходимое решение. — Она вынула кольцо из ларца, и оно сверкнуло в мягком свете. — Mi sposerai? — Энид не могла говорить. Она могла только кивать, беззвучно шевеля губами, слезы текли по ее лицу ручьями, падая на паркет. Она протянула дрожащую руку, и Уэнсдей, с нежностью, которой Энид никогда раньше у нее не видела, взяла ее руку в свою. Ее прикосновение было прохладным и твердым. Она медленно, торжественно надела кольцо на ее безымянный палец. Оно село идеально, будто было всегда ее частью.       — Да, — Наконец выдохнула Энид, и это было похоже на всхлип, на молитву, на самый счастливый крик в ее жизни. — Да, да, конечно, да! Тысячу раз да! — Она опустилась перед ней на колени, не заботясь о платье, и бросилась на шею, обнимая ее так сильно, что та чуть не потеряла равновесие. Она смеялась и плакала одновременно, целуя ее щеки, губы, шею, повторяя ее имя снова и снова. — Моя невеста, — Шептала она, прижимаясь к дорогой шерсти ее пиджака. — Моя сумасшедшая, прекрасная, гениальная невеста! — Уэнсдей обняла ее в ответ, ее строгие, сильные руки сжали Энид так крепко, будто не желали никогда отпускать. Она прижалась губами к ее мокрой от слез щеке, и ее голос прозвучал тихо, но отчетливо прямо у ее уха:       — Моя жена, — Поправила она. — Моя миссис Аддамс. Моя Энид. — Они сидели так на полу, посреди гостиной, под тихую, проникновенную трубу, сплетенные воедино, как два корня одного дерева. Слезы Энид постепенно сменились счастливой, сияющей улыбкой. Она отстранилась, чтобы еще раз посмотреть на кольцо, на его темное, переливающееся сияние на ее пальце.       — Оно идеально, — Прошептала девушка. — Совершенно идеально. Как ты. — Уэнсдей позволила себе редкую, настоящую, доходящую до глаз улыбку. Она была небольшой, сдержанной, но от этого не менее яркой.       — Нет, — Тихо сказала она, проводя пальцем по ее мокрой щеке, стирая следы слез. — Идеальна ты. А это кольцо - просто самый точный и логичный способ сказать тебе об этом. — И в этот момент, в лучах заходящего солнца, пробивавшихся сквозь тяжелые шторы, под звуки джаза, в окружении книг, мрачных артефактов и строгих черных цветов, их мир, их треснувший, сложный мир, окончательно сросся заново. Не идеально. Не гладко. Но прочно, как кость, сломанная и сросшаяся заново. И теперь на пальце Энид сияло новое, самое прочное скрепление - темный опал, хранящий в своей глубине все цвета их бури и все обещания их тихого, вечного утра. Энид все еще смотрела на кольцо, завороженная игрой света в его глубине, когда голос брюнетки, все такой же ровный и спокойный, нарушил тишину.       — Это, — Произнесла она, — Был лишь первый и самый очевидный пункт программы вечера. — Блондинка медленно подняла на нее глаза, все еще не в силах поверить в происходящее. Уэнсдей уже поднялась с колен с той же змеиной грацией и протянула руку, чтобы помочь подняться ей. Ее прикосновение было прохладным и твердым.       — Пункт? — Переспросила девушка, ее голос все еще дрожал от переизбытка чувств. — Уилла, что ты задумала?       — Логическое продолжение, — Ответила Аддамс, ведя ее обратно в гостиную, к низкому столику с каллами. На нем теперь стояли два эспрессо-макиато в темных фарфоровых чашках, рядом с которыми лежали два конверта из плотной, почти черной бумаги с серебряным тиснением. — Обручение - это публичный акт. Контракт между двумя сторонами. И у любой уважающей себя стороны должен быть капитал. — Она взяла один из конвертов и протянула его Энид. Та машинально взяла его. Бумага была тяжелой, бархатистой на ощупь.       — Открой, — Мягко скомандовала Уэнсдей, пригубив кофе. Блондинка дрожащими пальцами вскрыла конверт. Внутри лежали несколько листов бумаги с официальными печатями и логотипом "Raven Shadow Press". Ее глаза скользнули по строчкам, выхватывая отдельные фразы: "...Передача доли...", "...50% (пятьдесят процентов) акций...", «...Полноправный совладелец...». Она подняла на Уэнсдей широко раскрытые глаза. Челюсть Энид буквально отвисла.       — Ты... Ты подарила мне половину своего издательства? — Прошептала она. — Но это же все, что ты построила! Это твоя жизнь!       — Корректно, — Кивнула брюнетка, и в уголке ее рта дрогнул тот самый редкий чертенок. — Ровно половина. До сегодняшнего дня я владела всем на 100%. Теперь же мы владеем им совместно. Это не подарок в общепринятом смысле. Это инвестиция. В наше общее будущее. Теперь твои сумасшедшие идеи о книгах с интерактивными ядовитыми иллюстрациями или серии графических романов про оборотней эдвардианской эпохи будут не просто моими странными увлечениями, а официальной диверсификацией нашего общего портфеля. — Она сделала паузу, давая Энид понять всю глубину ее слов. — Я не просто делаю тебе предложение, Энид. Я предлагаю тебе партнерство. Во всем. — Энид была ошеломлена. Это было настолько грандиозно, практично и безумно романтично одновременно, что ее мозг отказывался это обрабатывать. Она снова посмотрела на документы, потом на кольцо на своем пальце. Половина издательства. Партнерство.       — Я... Я не знаю, что сказать, — выдохнула она.       — Ничего говорить не требуется, — Уэнсдей поставила чашку и взяла второй конверт. — Это был пункт второй. Пункт третий - несколько более личного характера. — Она вскрыла конверт сама и вынула оттуда не документы, а два узких билета. Не бумажных, а из темного кованого металла, с выгравированными на них датами и названиями.       — После Италии, — Сказала Уэнсдей, протягивая один билет Энид, — Я подумала, что нам потребуется более глубокое погружение в атмосферу упадка. Поэтому я приобрела два места на "Ориент-Экспресс". Не на том пошлом туристическом, а на восстановленном историческом составе. Пять дней пути из Парижа в Стамбул. В нашем распоряжении будет купе "люкс" с собственной ванной, отделанной черным мрамором. Меню составляет шеф-повар, специализирующийся на блюдах эпохи ар-деко. И, разумеется, — Ее голос стал чуть суше, — Я просчитала вероятность убийства в замкнутом пространстве с подобным контингентом. Она составляет примерно 37%. Что добавляет поездке необходимой остроты. — Энид взяла холодный металлический билет. Она чувствовала себя так, будто попала в самый прекрасный и безумный сон наяву. — Пункт четвертый, — Уэнсдей коснулась пальцем серебряного звонка, стоявшего на полке. Его звук был не звонким, а низким, гудящим, словно набат. Из кабинета бесшумно вышел мужчина. Но не с пустыми руками. На его мощных руках лежал большой плоский ящик из черного дерева. — Для тебя всегда было важно творческое выражение, — Сказала Аддамс, пока мужчина ставил ящик перед Энид на низкий столик. — И я всегда находила определенную... Эстетику в твоем хаосе. — Энид открыла крышку. Внутри, на мягком бархате, лежал не просто набор для рисования. Это был арсенал художника-декадента. Кисти из собольего волоса с рукоятями из черного эбенового дерева. Тюбики с краской не просто основных цветов, а самых редких и мрачных оттенков: "оксидный черный", "мясной красный", "цвет разложения", "сумеречный ультрамарин". Были там и литые серебряные стилусы для графики, и тушь в хрустальных флаконах, и блокнот из бумаги ручной работы, темной, плотной, с фактурой старинной кожи. — Чтобы ты могла запечатлеть нашу поездку, — Тихо пояснила брюнетка. — С должным уровнем мрачной торжественности. — Энид провела пальцем по холодному эбеновому дереву кисти. Она была парализована этой лавиной безупречных, продуманных до мелочей жестов. — И наконец, пункт пятый и заключительный, — Девушка сделала жест, и свет в комнате погас. Остались лишь те самые лампы с темными абажурами, отбрасывающие таинственные круги. Из спальни донесся тихий скрип. На пороге появилась фигура. Она несла на своей ладони нечто, от чего у Энид перехватило дыхание. Это было ожерелье. Но не простое. Оно было сделано из звеньев причудливой формы, напоминающих миниатюрные, стилизованные черепа и паутину. В центре, на месте третьего глаза, сиял крупный камень, тот самый черный опал, точная копия камня в ее кольце, только больше. От него расходились лучи из более мелких бриллиантов. Оно было зловещим, древним и невероятно красивым. — Чтобы было что надеть с кольцом, — Сказала брюнетка, обходя девушку сзади. Ее холодные пальцы прикоснулись к шее, застегивая замочек. Металл ожерелья был прохладным и удивительно приятным на коже. Опал лежал точно в яремной ямке, мерцая тем же таинственным светом, что и кольцо. Уэнсдей вернулась перед ней и оценивающе взглянула. Ее глаза блестели в полумраке. — Теперь гарнитур завершен, — Констатировала она. Энид стояла, увешанная бесценными подарками, держа в одной руке документы на половину издательской империи, а в другой - металлический билет в свое будущее. Она смотрела на эту невероятную, безумную, гениальную девушку, которая одним вечером перевернула всю ее вселенную. Она не плакала больше. Она была в шоке. Она была в состоянии чистого, безмолвного благоговения.       — Я... — Начала она и запнулась. — Уилла... Я...       — Я знаю, — Тихо сказала Аддамс. Она сделала шаг вперед и положила ладонь на щеку Энид. — Все необходимые слова уже сказаны. Они были в кольце. В документах. В билетах. В красках. — Она легонько коснулась пальцем опала на шее Энид. — И в этом. — Она наклонилась и поцеловала ее. Это был не стремительный, страстный поцелуй. Это был медленный, глубокий, безмятежный поцелуй, полный тихой уверенности и обещания целой вечности, которая теперь лежала перед ними, темная, сияющая и бесконечно прекрасная. Когда они оторвались, Энид наконец нашла силы обнять ее, прижаться к ее идеально сшитому пиджаку, чувствуя под щекой прохладу шелка ее рубашки и тепло ее тела.       — Ты сошла с ума, — Прршептала она. — Это самый сумасшедший и самый лучший вечер в моей жизни.       — Это не сумасшествие, — Поправила ее Уэнсдей, ее губы коснулись виска Энид. — Это логика. Ты - моя самая важная инвестиция. И я намерен получать дивиденды всю оставшуюся жизнь. — И в тот вечер, под звуки джаза, в окружении мрачных цветов и будущих путешествий, Энид поняла, что быть "инвестицией" Уэнсдей Аддамс - это самая головокружительная и прекрасная роль на свете. Энид оторвалась от поцелуя, ее сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и упасть к ногам Уэнсдей. Она посмотрела в эти темные, бездонные глаза, в которых отражалось мерцание ее нового ожерелья, и поняла, что слова больше нельзя сдерживать.       — Уилла, я... — Она сделала глубокий вдох, пытаясь собрать в кучу все свои переполнявшие ее чувства. — Я безгранично влюблена в тебя. Ты знаешь это? До самых звезд и обратно. До дна самой темной океанской впадины. Ты - это все. — Она говорила это тихо, почти шепотом, но каждое слово было наполнено такой искренней силой, что даже непроницаемое выражение лица Уэнсдей смягчилось на долю секунды. И вдруг глаза Энид расширились. Она резко вскочила, чуть не опрокинув столик с кофе.       — О боги! Я совсем забыла! Мой подарок! — Воскликнула она, хватая себя за голову. Ее мысли помчались вскачь, пытаясь наверстать упущенное. Она все продумала, все устроила, а я... Я чуть не опозорилась! Нет, нет, все в порядке. Я же готовилась. Именно для этого момента. Схватив свой ноутбук с кресла, она лихорадочно пролистала контакты и набрала номер своего подопечного - молодого и крайне исполнительного человека, который обожал ее за эксцентричные, но щедрые заказы.       — Альберто? Синклер! Да, все прекрасно, — Она говорила быстро, под одобрительным, чуть интригующим взглядом Уэнсдей. — Скиньте мне на почту те документы. Да, те самые. Немедленно. Спасибо! — Она повесила трубку и уставилась на экран ноутбука, нервно постукивая ногтями по крышке. Через несколько секунд раздался мягкий звук нового письма. Уэнсдей, не вставая с места, наблюдала за ней с тем самым своим выражением - смесью холодного аналитического интереса и смутной, глубокой нежности. Ее брови были слегка приподняты. Она не понимала, что происходит, но видела азарт в глазах Энид, а это всегда было зрелищем, достойным внимания.       — Ну что, мисс Аддамс? — Произнесла она, делая очередной глоток кофе. — Вы обнаружили финансовую "несостоятельность" моего издательства и спешите аннулировать нашу сделку?       — Нет! — Энид резко повернулась к ней с ноутбуком в руках. Ее лицо сияло торжествующей, восторженной улыбкой. Она подошла и поставила ноутбук на колени Уэнсдей, указывая на открытый PDF-файл с множеством печатей и официальных штампов. — Наоборот. Я... Я приобрела новое здание. Для расширения. — Уэнсдей скользнула взглядом по документу. Она читала быстро, выхватывая ключевые фразы. "Договор купли-продажи...", Адрес... Площадь... Ее глаза медленно поднялись от экрана к лицу Энид. В них впервые за вечер промелькнуло нечто, граничащее с настоящим, неподдельным шоком.       — Энид, — Произнесла она, и ее голос, обычно абсолютно ровный, дрогнул. Это было настолько непривычно, что Энид аж перехватило дыхание от гордости. — Это здание... Оно в два раза больше текущего. И это... Ты уже...       — Я уже купила его, — Выпалила Энид, счастливая и торжествующая. — Месяц назад! Все документы готовы, оно уже переписано на тебя. Я хотела подарить его тебе в Италии, во время ужина на какой-нибудь площади, под музыку уличных скрипачей... Но твой вечер оказался настолько идеальным, что я не смогла ждать. Это твой подарок. Для нашего издательства. Для нашего будущего. — Она наблюдала, как Уэнсдей медленно, почти механически пролистывала документы. Видела, как ее палец замер на строке с суммой сделки. Видела, как ее горло сглотнуло. Это была самая искренняя и потрясающая реакция, которую Энид когда-либо видела. Не в силах сдержать переполнявшие ее эмоции, Синклер опустилась на колени перед креслом, отодвинула ноутбук и взяла лицо Уэнсдей в свои ладони.       — Ты моя самая лучшая, самая блестящая, самая потрясающая жена, — Она покрыла ее лицо быстрыми, горячими поцелуями, целуя ее щеки, ямочки на них, которые появлялись так редко, уголки губ, холодные и такие родные. — Я люблю тебя, Уилла Аддамс. Я люблю тебя так, что готова купить для тебя целый город, если захочешь! — Уэнсдей закрыла глаза под этим градом нежных, сумасшедших поцелуев. Она не отстранялась. Напротив, ее руки поднялись и мягко обняли Энид за талию, прижимая ее к себе.       — Энид... — Ее голос был низким и немного хриплым. Она открыла глаза. И в них не было ни шока, ни расчета, ни сарказма. Только чистая, беззащитная, оголенная любовь. — Моя невыносимая, непрактичная, прекрасная сумасбродка. Я... Тоже люблю тебя. Больше, чем любое логическое объяснение может позволить. — И в этот раз это была Уэнсдей, кто потянулась к ней для поцелуя. Медленного, глубокого, тихого, в котором было все: шок от подарка, благодарность, признание и обещание целой вечности, которую им только предстояло построить вместе - в их новом, огромном издательстве и далеко за его пределами. Их поцелуй был уже не просто встречей губ. Это было слияние. Энид с жадностью впивалась в ее рот, как будто боялась, что этот момент, эта невероятная, оголенная Уэнсдей исчезнет, если она отпустит хоть на секунду. Ее руки не находили места: одна вцепилась в черные, идеально гладкие волосы, другая скользила по ее щеке, шее, плечу, ощущая под тонкой тканью рубашки напряженные мышцы. Дыхание блондинки было тяжелым, прерывистым, горячим паром на коже. Она отрывалась на секунду, чтобы глотнуть воздух, и тут же возвращалась, покрывая ее лицо, лоб, веки десятком мелких, стремительных, влажных поцелуев.       — Ты так прекрасна, — Выдыхала она, ее губы скользили по виску, вдоль линии челюсти. — Боги, Уилла, я никогда не видела тебя такой... Ты просто идеальна. Ты сияешь. Твой костюм, твоя укладка... Все. Ты свела меня с ума еще до того, как я вошла в квартиру. — Ее пальцы дрожали, гладя холодную кожу девушки, задерживаясь на тонкой серебряной цепочке-ошейнике, которая так контрастировала с бархатистой черной тканью костюма. Уэнсдей не отвечала сразу. Ее собственное дыхание, обычно такое тихое и ровное, что его можно было не заметить, тоже участилось. Она позволила Энид осыпать себя поцелуями, ее темные глаза были прикрыты, длинные ресницы отбрасывали тени на скулы. Но ее руки не были пассивны. Они скользили по спине Энид, чувствуя под ладонями напряжение мышц, вдавливаясь в ее тело, прижимая ее еще ближе.       — Это потому, что я отражаю твое собственное свечение, моя гипертрофированно-экспрессивная полуженщина-полурадуга, — Ее голос прозвучал низко, хрипло, почти шепотом, но каждое слово было отчетливым и ядовито-нежным. — Твоя навязчивая жизнерадостность имеет свойство заражать даже самые стойкие к свету организмы. И твое платье... Оно отвратительно-прелестно. Как вспышка сверхновой в кромешной тьме. — Энид рассмеялась, звук был счастливым и немного истеричным. Она снова поймала ее губы в поцелуй, более страстный, более требовательный. И в этом движении она потеряла равновесие, мягко, почти невесомо, опрокинувшись на Уэнсдей, так что та оказалась под ней, прижатая к спинке дивана. Не прерывая поцелуя, Энид потерлась о нее всем телом, чувствуя, как жар проникает сквозь слои одежды. Ее руки скользнули вниз, к подолу собственного платья. Пальцы нашли молнию на спине. Резкое, чуть грубоватое звучание застежки рассекло тихий шепот квартиры. Она потянула платье вверх, сбросила его через голову и отбросила в угол комнаты, где оно упало ярким, шелковым комом. Теперь она была только в кружевном белье, и ее кожа, горячая и розовая, контрастировала с холодной эстетикой Уэнсдей, одетой с головы до пят. Энид снова наклонилась, возобновив поцелуй, но теперь ее руки были свободны. Она скользнула ладонями под строгую рубашку Уэнсдей, ощущая мурашки на ее идеально гладкой, прохладной коже живота. Ее пальцы медленно, нежно поползли вверх, к ребрам, к груди. Аддамс замерла, ее губы на мгновение застыли под губами Энид. Ее собственные руки сжались на спине блондинки, впиваясь в ткань бюстгальтера. Пальцы Энид нашли цель - маленькие, твердые, уже набухшие от возбуждения соски. Она не сжимала их, а лишь проведа подушечками больших пальцев легкие, едва заметные круги вокруг них, чувствуя, как они тут же отозвались, стали еще тверже. Уэнсдей резко, почти судорожно, вдохнула, и ее тело слегка выгнулось под Энид.       — Ммм... — Это был не просто вздох. Это был протяжный, томный, почти музыкальный стон. Высокий, совершенно не свойственный ее низкому, контролируемому голосу. Звук, полный непроизвольного, чистого удовольствия. Девушка замерла, оторвавшись от поцелуя. Ее глаза расширились от изумления и восторга. Она смотрела на запрокинутое лицо Уэнсдей, на ее прикрытые глаза, на слегка приоткрытые, влажные от поцелуя губы.       — Уилла... — Мурлыкнула она, и в ее голосе звучало благоговение. — Боже мой, ты только что... Ты простонала. Так сладко. Это... Вау. — Она не могла сдержать сияющей, торжествующей улыбки. Ее палец снова медленно провел вокруг соска, и она почувствовала, как под ее ладонью снова пробежала мелкая дрожь. — Это было так чертовски красиво. Я хочу слышать это снова. Мисс Аддамс, я и не знала, что вы способны на такие высокие... Оперные ноты. — Уэнсдей медленно открыла глаза. В них стоял туман страсти, но ядро холодного, острого ума никуда не делось. Ее губы дрогнули в едва уловимой усмешке.       — Не зазнавайся, Аддамс, — Ее голос был хриплым, но яд в нем был знакомым и до боли любимым. — Это всего лишь рефлекторная реакция на раздражитель. Как у медузы на прикосновение щупальца другой медузы. Не более того.       — Ага, конечно, — Хихикнула Энид, опуская голову и целуя ее в основание шеи, прямо над серебряной цепочкой. — Просто рефлекс. Я тебе сейчас устрою такой "рефлекс"... — Ее рука, которая только что ласкала грудь, скользнула ниже. Прошлась по плоскому, напряженному животу. Застежка на брюках была холодной и металлической. Энид надавила ладонью точно в центр, прямо на лобок, почувствовав под тканью ответное, едва заметное движение. Уэнсдей не сказала ни слова. Но ее бедра едва заметно приподнялись навстречу прикосновению, безмолвный и красноречивый жест, приглашение, команда. Блондинка снова тихо рассмеялась, ее дыхание обжигало кожу на шее.       — Ох, кто это у нас тут? — С хрипотцой прорычала она, играя с металлической пуговицей. — Уже готова раздеться и стянуть с себя эти строгие брючки? Это вместо "спасибо за огромное здание, дорогая"? —Пуговица расстегнулась с тихим щелчком. Молния разошлась с шелковистым шорохом.       — Здание, — Отчеканила Уэнсдей, ее голос внезапно вновь обрел ледяную четкость, хотя ее бедра все еще были приподняты в немом ожидании, — Является логичным и практичным вложением средств. А то, что происходит сейчас... Это просто безответственная трата энергии. Которая, впрочем, иногда бывает... Допустима. — Энид фыркнула, сжимая пальцами молнию на ее брюках.       — Допустима? О, я тебе сейчас устрою "допустимо". — Она резко, но не грубо, стянула брюки вниз, помогая Уэнсдей освободиться от них. Они присоединились к платью в углу. И теперь брюнетка лежала под ней, залитая мягким светом лампы, в одной лишь темной, идеально отглаженной рубашке, расстегнутой на несколько пуговиц, и в простых черных трусиках, которые уже не могли скрыть влажный от желания силуэт. Энид снова накрыла ее собой, целуя с новой силой, чувствуя биение ее сердца где-то глубоко под ребрами, в такт своему собственному, бешеному, неистовому. Ночь только начиналась, унося их в будущее, а они были здесь и сейчас, в самом центре вселенной, состоящей только из них двоих, из жарких прикосновений, сдавленных стонов и тихих, ядовитых, бесконечно любимых слов. Все изменилось в одно мгновение. Порывистость Энид куда-то испарилась, уступив место сосредоточенной, почти благоговейной нежности. Она почувствовала, как тело под ней отозвалось на ее прикосновение не просто дрожью, а каким-то глубинным, сокрушительным трепетом. И это заставило ее замедлиться. Ее пальцы, только что готовые сорвать рубашку, теперь просто скользили по ткани, ощущая под ней каждую клеточку, каждый нерв, взведенный до предела. Она оторвалась от поцелуя и посмотрела в глаза Уэнсдей. И замерла. В темных, бездонных глазах, обычно таких острых и ясных, стоял туман. Они были влажными, блестящими, не фокусировались ни на чем конкретном, а лишь отражали свет лампы и ее собственное лицо. Дыхание Уэнсдей было прерывистым, губы - приоткрытыми, и по ее идеально сдержанному лицу пробегали тени каких-то неконтролируемых, незнакомых эмоций. Она была не в себе. Совершенно, тотально, беспомощно.       — Уилла? — Тихо, почти испуганно, прошептала Энид. Аддамс не ответила сразу. Она лишь медленно, как бы с трудом, провела языком по пересохшим губам.       — Энид... — Ее голос был чужим: низким, хриплым, лишенным всякой язвительности, натянутым, как струна. — Пожалуйста... Войди... — Синклер ахнула от этого звука. От этой чистой, незащищенной просьбы. Она никогда не слышала ничего подобного. В таком нежном ключе.       — Как? — Так же тихо спросила она, ее губы коснулись уголка рта Уэнсдей. — Как ты хочешь, моя королева?       — Нежно, — Выдохнула та, и ее веки сомкнулись, как будто это признание стоило ей невероятных усилий. — Будь нежна. — Синклер кивнула, хотя та не могла ее видеть. Ее пальцы снова принялись за пуговицы рубашки, но теперь она расстегивала их медленно, с почти церемониальной торжественностью, обнажая с каждым щелчком все новые участки прохладной, бледной кожи. Она наклонилась и принялась покрывать грудь Уэнсдей поцелуями - легкими, как прикосновение перышка, влажными, горячими точками, которые заставляли тело под ней содрогаться. Уэнсдей извивалась. Не так, как раньше - от нетерпения или страсти. Ее движения были плавными, почти томными, как будто ее кости превратились в воду. Она выгибала спину, подставляя грудь под ее губы, ее бедра совершали едва уловимые круговые движения, ища контакта, трения.       — Шлепни меня, — Вдруг прошептала она, и голос ее сорвался на высокой ноте. — По груди. — Энид хихикнула, но звук вышел сдавленным, полным обожания. Она оторвалась и посмотрела на прекрасную, высокую грудь Уэнсдей, на темные, набухшие соски. Она приподняла ладонь и опустила ее легко, почти ласково, едва касаясь кожи. Звук был тихим, шлепающим. Уэнсдей вскрикнула - коротко, высоко, и ее тело резко дернулось.       — Еще... — Простонала она. — Сзади... Сними их... — Блондинка снова тихо рассмеялась, ее сердце готово было выпрыгнуть из груди от переполнявшей ее нежности и власти. Она сняла с Уэнсдей последнюю преграду - тесные черные трусики, и ее ладонь легла на идеально круглую, бледную ягодицу. Она не шлепнула, а сначала просто погладила ее, ощущая под пальцами упругость, а затем нанесла легкий, почти игривый шлепок. Тело Уэнсдей снова вздрогнуло, и на сей раз из ее губ вырвался стон, долгий-долгий, полный такого наслаждения, что у Энид перехватило дыхание.       — Мисс Аддамс, — Прошептала она, склоняясь к ее уху, пока ее пальцы скользили вниз, к уже залитой влагой плоти, — Трахать вас - это самое прекрасное, что со мной случалось. Вы даже представить не можете. — Ее пальцы нашли клитор и принялись ласкать его с той же нежностью, с которой она целовала ее губы минуту назад. Медленные, точные круги, от которых Уэнсдей закидывала голову назад и издавала тихие, прерывисто-восторженные звуки. — А когда-то, — Хихикнула девушка, чувствуя, как под ее пальцами все сжимается и пульсирует, — Ты говорила, что этого не будет никогда. Никогда-никогда. Помнишь? В школе? — Аддамс застонала, но на этот раз звук был не только от удовольствия. В нем послышались знакомые нотки язвительности, пусть и приглушенные волной наслаждения.       — Я... Говорила, что никогда не буду встречаться... Ммм... С тобой... — с трудом выговорила она, ее бедра ритмично двигались в такт кружащим пальцам. — Я... Ох... Не думала, что позволю тебе... Взять меня... Качество не ровно количество... Я думала... Ты просто неумелая девчонка записывающая девиц в дневник... — Она вскрикнула, потому что пальцы Энид вошли в нее - медленно, глубоко, до самого основания, заполняя ее собой. Энид хихикала, чувствуя, как ее невеста сжимается вокруг нее, горячая, тугая, безумная.       — Качество, говоришь? — Дразняще прошептала она, начиная двигать рукой с нестерпимо медленной, почти мучительной нежностью. — Ну, тогда я должна соответствовать твоим высоким стандартам, мисс Аддамс. — Она брала ее именно так - нежно, глубоко, с такой любовью, что каждое движение было будто признанием. Она ловила ее губы в поцелуи, заглушая ее стоны, и шептала на ухо безумные, нежные, порочные вещи, от которых Уэнсдей теряла последние остатки контроля. И вот тогда Энид пришла идея. Внезапная, стремительная, пьянящая. Она замерла на мгновение, ее пальцы все еще были внутри Уэнсдей, чувствуя ее пульсацию.       — Перевернись, — Мягко приказала она, и ее голос звучал уже по-другому - властно, уверенно. Девушка, ошеломленная, повиновалась без слов, движимая лишь мышечной памятью и всепоглощающим желанием. Она встала на колени перед диваном, оперевшись локтями, подставив Энид свою идеальную, бледную задницу. Синклер замерла, любуясь картиной. Ее взгляд скользил по изгибам спины, по тонкой талии, по двум полусферам, которые так соблазнительно выставлялись перед ней. Она прильнула к ней всей собой, чувствуя жар ее кожи. Один палец, все еще влажный от ее соков, медленно, пытливо провел по узкому, запретному входу между ягодиц. Уэнсдей вздрогнула всем телом, но не отстранилась.       — Можно? — Тихо, горячо, прямо в ухо прошептала блондинка, продолжая водить пальцем туда-сюда, смазывая, подготавливая. Уэнсдей замерла. Дыхание ее остановилось. Мозг, затуманенный желанием, пытался понять, осмыслить, принять. Она молчала так долго, что Энид уже было собралась отступить, испугавшись, что перегнула палку. Но потом тихий, сдавленный, почти неслышный шепот донесся до нее:       — Да... Можно. — Синклер томно выдохнула. Она наклонилась, взяла с прикроватного столика флакон с лубрикантом, который они предусмотрительно захватили с собой, и нанесла его обильно и на себя, и на нее. Потом она снова прильнула к Уэнсдей, прижавшись грудью к ее спине, и направила кончик своего пальца к маленькому входу.       — Расслабься, моя любовь, — Мурлыкнула она, целуя ее в плечо. — Я буду очень нежна. — И она вошла. Медленно, миллиметр за миллиметром, преодолевая сопротивление. Она вошла, и ее собственный стон смешался со сдавленным вскриком Уэнсдей. — Боже... — Вздохнула Энид, чувствуя, как невероятная теснота и жар обволакивают ее палец. — Ох, Уилла... Здесь так узко... Так чертовски тесно и хорошо... — Она начала двигаться, все с той же бесконечной нежностью, но уже с большей уверенностью, чувствуя, как тело постепенно принимает ее, открывается. — Я ждала этого, — Страстно зашептала она, прижимаясь губами к ее уху, к шее, пока ее палец мерно входил и выходил. — Почти пять лет, с того самого дня, как впервые увидела тебя. Я мечтала об этом. О том, как буду трахать Уэнсдей Аддамс в ее шикарную, идеальную, сочную задницу. Это... Это великолепно. Ты великолепна. — Уэнсдей издала какой-то сдавленный звук, не то стон, не то смешок.       — Твое... Ммм... Красноречие... — С трудом выговорила она, и Энид почувствовала, как ее внутренние мышцы сжались вокруг ее пальца, — Продолжает... Мххм... Достигать... Новых... Вершин... Пошлости... — Энид цокнула языком и в ответ на ее слова шлепнула ладонью по ее ягодице - не сильно, но достаточно, чтобы заставить ее вздрогнуть и издать новый, перехваченный звук.       — Шшшш! Заткнись, — Нежно приказала девушка, вводя уже второй палец, чувствуя, как Уэнсдей напрягается, а затем с облегчением принимает его, сжимаясь еще сильнее. — И двигайся на меня. Я хочу чувствовать, как ты сама себя трахаешь. — Уэнсдей повиновалась. Сначала неуверенно, робко, затем все смелее, быстрее. Она откинула голову, и ее черные волосы развевались по ее спине в такт ее движениям. Она немного попрыгала на ее пальцах, и Энид не могла сдержать восхищенного стона. — Да, вот так... Ты так хорошо это делаешь, моя готичная богиня... Ты создана для этого, — Она шептала ей на ухо, целовала мочку, кусала, пока ее свободная рука ласкала ее грудь, чувствуя, как та тяжело колышется в такт их движению. Ее слова были смесью нежности и похабности, любви и животной страсти. Она говорила, как она прекрасна, как она туга, как хорошо она ее принимает, как сильно она ее любит, как хочет делать это всегда. И Уэнсдей слушала. И двигалась. И стонала. И вдруг ее дыхание перехватило. Ее тело напряглось, как тетива лука, спина выгнулась дугой.       — Энид... — Это было не имя, а какой-то надрывный, высвобождающийся звук. И затем она резко, с силой, насаживается на ее пальцы, вдавливая их в себя до предела, и замирает. Тихий, сдавленный визг вырывается из ее губ, а затем ее накрывает волна такого мощного, такого всепоглощающего оргазма, что она буквально закричала - громко, пронзительно, без стыда и без остатка. Ее тело затряслось в конвульсиях, сжимаясь вокруг пальцев Энид с невероятной силой, выжимая из нее ответное, мгновенное удовольствие. Блондинка, все еще находясь внутри нее, прижалась к ее дрожащей спине, чувствуя, как та постепенно обмякает, истекая последними спазмами.       — Трахать свою жену в задницу, — Тихо, с блаженной усталостью прошептала она ей в ухо, — Это лучшее всего на свете. — Уэнсдей не ответила. Только тихо, сдавленно цокнула языком, но в этом звуке не было ни капли упрека - лишь полная, абсолютная капитуляция и удовлетворение. И затем она полностью обмякла, отдавшись на волю изнеможения. Энид осторожно высвободила свои пальцы и нежно перевернула ее, прижимая к своей груди. Уэнсдей была вся мокрая, ее кожа покрылась испариной, дыхание было глубоким и ровным. Ее глаза были закрыты, на ресницах блестели слезинки. — Шшш, все хорошо, моя прекрасная принцесса, — Бормотала та, покрывая ее лицо легкими поцелуями. — Все закончилось. Ты была потрясающей. Просто невероятной. — Она поднялась, нашла мягкое, тяжелое одеяло и тщательно укутала им свою невесту. Уэнсдей даже не шевельнулась, погруженная в глубочайший, заслуженный сон. Энид бережно, как драгоценность, на руках перенесла ее в спальную комнату и уложила на широкую кровать, устроившись рядом и притянув ее к себе. Ночь мчалась вперед, мерный стук сердца убаюкивал. Энид смотрела на спящее лицо Уэнсдей, на разметавшиеся по подушке черные волосы, на ее безмятежное, умиротворенное выражение, и ее переполняла такая любовь, такая нежность и такое торжество, что она готова была кричать от счастья. Она прижалась губами ко лбу девушки. — Спокойной ночи, мисс Аддамс, — Прошептала она. — Это была самая лучшая помолвка в моей жизни. И - единственная.

***

Первый луч весеннего солнца, бледный и робкий, еще не набравший силу, пробился сквозь окна готической квартиры и рухнул на лицо Энид. Она зажмурилась, не открывая глаз, и потянулась, чувствуя приятную, глубокую усталость во всем теле и невероятную энергию, заполняющую ее тело. Соознание нащупало знакомое тепло и вес рядом. Ритмичное, ровное дыхание под щекой. Она проснулась рядом с Уэнсдей. не просто с Уэнсдей/ а своей новоиспеченной несестой. Девушка прижалась к ней всем существом. Ее голова покоилась на ключице, рука была заброшена через тонкий, почти фарфоровый торс, а нога заплетена между холодных ног. Тихо, чтобы не разбудить, Энид приподнялась на локте. Уэнсдей спала с чуть разомкнутыми губами, ее лицо в утренних сумерках казалось высеченным из мрамора - безупречным и безжизненным, с оттенками контроля и совершенства. Легкое движение век и едва слышное дыхание выдавали в ней живое существо. Блондинка не смогла удержаться. Она наклонилась и начала покрывать ее бледные, холодные щеки легкими, почти невесомыми поцелуями. Целовала острые скулы, впадинки у глаз, легкую горбинку носа - каждый сантиметр этой знакомой, любимой до боли карты. Под ее губами кожа начала теплеть. Затем Уэнсдей медленно, словно сквозь толщу воды, открыла глаза. Темные, бездонные зрачки, еще мутные от сна, сфокусировались на лице. И случилось чудо. Уголки ее губ, обычно сжатые в тонкую, неодобрительную ниточку, дрогнули и поползли вверх. Это была не та редкая, хищная усмешка, а самая настоящая, мягкая, сонная улыбка. От нее щемило где-то глубоко внутри, в самой душе.       — Доброе утро, — Хрипло проговорила Энид, ее голос был низким от сна и переполнявших ее чувств. — Аддамс не ответила словами. Вместо этого она медленно, лениво потянулась, выгибаясь всем телом, как черная пантера. Ее руки закинулись за голову, и это движение откинуло одеяло, обнажив верхнюю часть тела. Утренний свет робко коснулся ее груди - высокой, упругой и такой же бледной, фарфоровой, как все тело. Энид замерла, завороженная этим зрелищем. Ее дыхание перехватило, а внизу живота что-то горячее и тяжелое пульсировало в такт учащенному сердцебиению. Желание накатило внезапно и мощно, сметая все мысли и разум. Она не могла сдержаться. Вообще не могла. Ее терпение лопнуло, как перетянутая струна.       — Уилла, — Тихо выдавила она, и в ее голосе звучало не только обожание, но и животная, неконтролируемая потребность. Она действовала быстро, почти грубо, движимая одним лишь инстинктом. Она наклонилась, перекатила Уэнсдей на живот и мягко, но настойчиво приподняла ее бедра, укладывая в позу. Брюнетка издала короткий, сдавленный звук удивления, но не сопротивлялась, лишь ее плечи напряглись.       — Энид, что... — Начала она, но голос был сонным и разбитым и ничего не понимающим.       — Молчи, — Страстно прошептала блондинка, ее руки легли на ледяные бедра, лаская и сжимая их. Она прильнула губами к ее спине, целуя позвонок за позвонком, чувствуя, как под кожей пробегает мелкая дрожь. — Доброе утро, моя невеста. Я не могу. Я вижу тебя такой, и я просто не в силах сдержаться. Прости. — Уэнсдей сначала злобно цокнула языком, выражая свое недовольство столь резким пробуждением.       — Sinclair, la tua impazienza a volte rasenta la barbarie. — Пробормотала она в подушку, но ее тело уже отзывалось на прикосновения, слегка выгибаясь навстречу. Энид лишь хихикнула в ответ, ее пальцы нашли флакон с лубрикантом на тумбочке. Она нанесла его на себя обильно, с наслаждением, глядя на тугие, бледные ягодицы, подставленные ей.       — А твоя медлительность граничит с садизмом, — Парировала она, наклоняясь и проводя мокрыми пальцами между ее ягодиц, заставляя Уэнсдей вздрогнуть и сжать их. — Я ведь знаю, что ты тоже этого хочешь. Ты уже вся мокрая.       — Самоуверенное предположение, — Цокнула та, но ее дыхание уже сбилось, став прерывистым и частым. Энид медленно, с наслаждением садистки, ввела в нее один палец. Было туго, горячо и невероятно тесно. Она почувствовала, как все внутренности Уэнсдей сжались вокруг нее, и застонала сама.       — Боже, Аддамс... Ты всегда такая тугая... Как вчера, как всегда, — Она начала двигать пальцем, нежно, но настойчиво, чувствуя, как сопротивление постепенно ослабевает. Брюнетка сначала лежала неподвижно, лишь ее спина напряженно выгибалась, но затем ее бедра сами начали встречное движение. Сначала робко, потом все увереннее, быстрее. — Ну и кто тут нетерпеливый? — Подколола Энид, вводя второй палец и чувствуя, как ее невеста замирает на секунду, а затем с облегчением принимает его.       — Stai zitto, Sinclair, — Просипела девушка, но в ее голосе уже не было злости, а лишь сдавленное, хриплое наслаждение. Ее движения стали более резкими, она сама начала насаживаться на ее пальцы, подпрыгивая на них. — Просто... Замолчи... — Синклер прильнула к ее спине, целуя шею, плечи, впиваясь зубами в ключицу.       — Ты невероятна, Уэнсдей Аддамс, твой итальянский - самая лучшая музыка для моих ушей. — Страстно шептала она ей на ухо, ускоряя движения. — А твой зад... Он сводит меня с ума. Я могу делать это вечно.       — Энид... — Это был уже не протест, а мольба. Долгая, тягучая, полная отчаяния и желания. Ее тело затряслось, мышцы живота напряглись как струна. — Enid, per favore... — Блондинка почувствовала, как ее внутренности начали ритмично и сильно сжиматься вокруг пальцев. Она знала, что девушка близко. Голубоглазая прижалась к ней всей грудью, обхватив ее за талию, и ускорилась еще больше, двигаясь с такой силой и страстью, что диван заскрипел.       — Sborra per me, signorina Addams, — Приказала она хрипло прямо в ее ухо. — Я хочу это видеть. Сейчас же. — И Уэнсдей, услышав эту идеально произнесенную фразу - взорвалась. Тихий, сдавленный крик вырвался из ее глотки, и ее тело затряслось в мощных, неконтролируемых конвульсиях оргазма. Она билась в ее руках, совершенно бессильная, ее ноги подкосились, и она рухнула на постель, тяжело и прерывисто дыша. Энид медленно, осторожно вынула пальцы и легла рядом, обнимая ее за плечи и прижимаясь к мокрой от пота спине. Она чувствовала, как под ее ладонью бьется бешено сердце. Прошло несколько минут в полной тишине, нарушаемой только их тяжелым дыханием. Затем Энид не выдержала и тихо хихикнула.       — Десять минут, Уилла. Это новый рекорд. Я и не знала, что ты можешь быть такой... Быстрой. Это мой итальянский тебя спровоцировал? — Аддамс резко перевернулась на спину и злобно цокнула, хотя на ее запрокинутом, разгоряченном лице читалось скорее смущение, чем настоящий гнев.       — Это все потому, что кто-то животное, не способное контролировать свои низменные инстинкты с утра пораньше, — Она потянула на себя одеяло, пытаясь прикрыться, но Энид тут же отобрала его.       — О, нет, моя прелесть. Никаких одеял. Я хочу на тебя смотреть, — Блондинка встала с кровати и начала собирать разбросанную по полу одежду. — И да, я животное. Твое животное. И я обожаю трахать тебя в задницу. Это мое новое любимое занятие. — Она протянула Уэнсдей ее черную рубашку и строгие брюки. — Вот, одевайся, моя нежная, развращенная невеста. А то я опять не сдержусь. — Уэнсдей цокнула еще раз, но уже с примесью привычной ей язвительности, и стала одеваться.       — Да-да, Энид, ты трахала меня в задницу, черт бы тебя побрал, — Она застегнула рубашку с таким видом, будто облачалась в доспехи. — Ты можешь прекратить повторять это как мантру? Или тебе нужно выгравировать это на моем надгробии? "Здесь покоится Уэнсдей Аддамс, которую трахали в задницу". — Энид громко рассмеялась, ее смех звонким эхом разнесся по спальне.       — О, отличная идея! Я закажу табличку сразу после свадьбы, — Она наклонилась и поцеловала ее в щеку, пока та застегивала брюки. — Но пока что, доброе утро, моя прекрасная невеста. Нам нужно собирать вещи. Скоро вылет. Уже завтра. — Брюнетка закончила с одеждой и посмотрела на нее своим холодным, чистым взглядом, который уже полностью вернулся к ней.       — Vai a fare le valigie, Sinclair. — Сказала она на привычном языке в котором вновь заиграли властные нотки. Энид подошла к самой двери, затем обернулась. На ее лице играла озорная, победоносная улыбка.       — Не Синклер, — Поправила она, подчеркнуто медленно виляя бедрами. — Аддамс. Скоро официально. — И, бросив на нее полный любви и вызова взгляд, она вышла из комнаты, оставив Уэнсдей стоять с ее знаменитым, ледяным, но на сей раз тронутым неподдельной нежностью взглядом. Уголки ее губ снова дрогнули в едва уловимой улыбке, которую она и не подумала скрывать. Запах свежесваренного кофе и подгоревших тостов витал в солнечной кухне. Энид, уже одетая в яркие спортивные легинсы и свободную футболку, расхаживала по плитке, энергично жестикулируя с телефоном у уха.       — Йоко, милая, нет, я не забыла! — Почти кричала она, зажав аппарат плечом и намазывая на тост арахисовое масло густым слоем. — Завтра в шесть утра, аэропорт Джона Кеннеди. Рейс АL двести семь. Нет, мы не опаздываем! Уилла уже почти все упаковала, верно, дорогая? — Она бросила взгляд на Уэнсдей, та сидела за столом, уткнувшись в экран своего черного матового ноутбука. Перед ней стояла элегантная маленькая чашка с черным кофе, от которого поднимался легкий пар. Уэнсдей не оторвала взгляда от кода, которым был заполнен экран, лишь слегка подняла указательный палец, что могло означать что угодно - от эверно" до "отстань, я занята". — Да, она в своем режиме, — С легкой усмешкой продолжила Энид, откусывая тост. — Ладно, встретимся у регистрации. Обнимаю! Пока! — Она бросила телефон на стол и с грохотом уселась на стул напротив Уэнсдей. — Йоко с Дивиной уже собрались, представляешь? А мы еще нет! — Выпалила она, с наслаждением пережевывая завтрак. Уэнсдей медленно подняла на нее свои темные, бездонные глаза. Ее лицо было абсолютно невозмутимым, классической маской Аддамс.       — На сборы нам потребуется не более сорока семи минут, я уже все просчитала, — Ее голос был ровным и холодным, как лезвие бритвы. — И если ты не разбросаешь половину гардероба по квартире в попытке найти "ту самую розовую кофточку", мы уложимся и в тридцать". — Энид фыркнула, но не стала спорить. Она доедала тост, болтая ногой под столом, пока Уэнсдей допивала кофе и закрывала ноутбук с тихим, но решительным щелчком.       — Я пойду в душ, — Объявила Уэнсдей, поднимаясь. — Пока я занята, ты можешь начать упаковывать свои яркие вещи.       — Да-да, капитан! — Игриво поднесла руку к виску блондинка. Оставшись одна, она принялась собирать посуду, напевая себе под нос. А в душе, под струями прохладной, почти холодной воды, Уэнсдей пыталась привести в порядок не только тело, но и мысли. Вода текла по ее коже, смывая остатки сна и следы страсти. Она закрыла глаза, прислонившись лбом к прохладной кафельной плитке. В голове всплывали обрывки утра: грубые, влажные ласки Энид, ее хриплый шепот, ее пальцы, которые знали каждую клеточку ее тела так, будто читали по ней, как по книге. Она вспомнила, как Энид, вся сияющая и дикая, восторгалась ею, ее телом, ее задницей. Слово было таким вульгарным, таким "энидоподобным", но от него по спине бежали мурашки.       — Merda. Прекрати, — Сурово приказала она себе мысленно, с силой втирая гель с запахом черного ириса в кожу. — Это неприлично. Это недостойно. Ты ведешь себя как животное в течке. — Она мысленно ругала себя за это непозволительное, повышенное либидо, за ту легкость, с которой она поддавалась натиску Энид. За тот стыдный, животный вой, что рвался из ее горла, когда та брала ее с такой... Такой собственнической страстью. Она хотела этого еще. Прямо сейчас. Хотела снова чувствовать ее руки, ее губы, ее внутри. Но нет. Она не могла позволить Энид думать, что все их отношения свелись к этому. Что Уэнсдей Аддамс, девушка с железной волей, живет лишь ожиданием следующего раза, когда ее трахнут в задницу. Нет, это было недопустимо. Она вышла из душа, завернулась в большое черное махровое полотенце и смотрела на свое отражение в запотевшем зеркале. Холодный, отрешенный взгляд. Ни тени слабости. Идеально. И тут ее осенило. Завтра они уезжают. Начинается новая жизнь, потом свадьба, суматоха. А здесь, сейчас, остался последний день их старой, холостяцкой жизни в этом доме. Последняя возможность для шалости. Не для того, чтобы просить. Нет. Для того, чтобы спровоцировать. Чтобы дать Энид понять, не говоря ни слова, что ее утренний "налет" был оценен. И что мисс Аддамс не против рецидива. План созрел мгновенно, холодный и безупречный, как клинок. Она вышла из ванной, неся себя с невозмутимостью королевы, идущей на эшафот. Полотенце было обернуто вокруг нее чуть ниже груди, обнажая плечи и ключицы, и закручено так, что оно подчеркивало линию бедер. Энид как раз выносила из спальни стопку сложенных вещей. Увидев Уэнсдей, она остановилась и присвистнула.       — Вау, вид соблазнительный. Не передумала насчет упаковки?       — Просто решила сменить постельное белье перед отъездом, — Абсолютно ровным, лишенным всяких эмоций тоном ответила брюнетка и прошла мимо нее в спальню, нарочито медленно, чувствуя на себе ее горящий взгляд. Она подошла к кровати и сдернула простыни с преувеличенной, театральной аккуратностью. Затем она наклонилась за свежим комплектом из тумбочки. Она знала, что делает. Наклонялась медленно, выгибая спину, демонстрируя всю округлость и упругость своих ягодиц, плотно стянутых полотенцем. Она чувствовала, как взгляд Энид прилип к ней, как жаркий луч прожектора. Синклер замерла в дверях, стопка одежды в ее руках была забыта. Она наблюдала, как Аддамс, с каменным лицом, вскрывающего лягушку, тщательно заправляет простыню, вновь и вновь наклоняясь и представляя самый соблазнительный вид. Затем Брюнетка принялась расставлять по местам книги на прикроватной тумбочке, снова и снова изгибаясь. Она делала вид, что полностью поглощена бытом. И затем она совершила свой главный ход. Открывая ящик тумбочки, она сделала вид, что натыкается на что-то. Она замерла. Ее плечи напряглись. Затем раздалось громкое, раздраженное, театральное цоканье языком.       — Синклер! — Ее голос прозвучал как удар хлыста. — Это что, опять тут валяется? — Энид, заинтригованная, сделала несколько шагов вглубь комнаты. И увидела. В руках тот самый фаллоимитатор, с которым они экспериментировали накануне. Уэнсдей держала его кончиками пальцев, с видом глубочайшего отвращения, будто это была дохлая мышь.       — Ты не могла убрать это куда подальше? — С ледяным презрением спросила она и, резко развернувшись, швырнула его обратно в ящик, чтобы девушка могла видеть, куда именно. — Неприлично. — И тут до Энид все дошло. Вся эта пантомима с постельным бельем, эти демонстративные наклоны, это внезапное "нахождение" игрушки. Это был спектакль. Холодный, расчетливый, гениальный спектакль ее невесты. Уэнсдей не просто так демонстрировала себя. Она вывешивала сигнальный флаг. Нет, она била в сигнальный гонг. Широкая, понимающая улыбка расползлась по лицу. Она тихо хихикнула, подступая к Уэнсдей сзади. Та делала вид, что продолжает уборку, ее спина была напряжена, а уши, как заметила Энид, были ярко-красными. Блондинка прильнула к ее спине, обняла за талию и прижалась губами к ее горячему уху.       — Ну что, мисс Аддамс? — Прошептала она, и ее голос был низким, бархатным, полным обещаний. — Так понравилось, как я трахала вас сегодня утром, что захотелось еще? Желание вполне понятное, я и сама не против. — Аддамс застыла, затем резко выпрямилась, пытаясь вырваться из ее объятий.       — Не смей нести такую чушь, Синклер, — Голос дрогнул, выдавая волнение. — У меня просто беспорядок. И мне не нравится, когда мои вещи валяются не на своих местах. Это все.       — Конечно, конечно, — Протянула Энид, не отпуская ее. Руки скользнули с талии ниже, на бедра, застывшие в полотенце. — Просто беспорядок. И твои демонстративные телодвижения последние десять минут - это просто гимнастика для спины, да?       — Именно так, — Отрезала черноволосая, но ее тело податливо прижалось к фигуре позади.       — Хм, — Блондинка сделала вид, что задумалась. — Ну ладно. Я, конечно, тебе верю. Но вот только есть один способ проверить твою правдивость.       — Что? — Буркнула Уэнсдей, поворачивая голову, чтобы бросить на нее подозрительный взгляд.       — Я убежусь, что ты не хочешь продолжения, если проверю и найду там, в самом эпицентре абсолютную сухость, — Пальцы вцепились в край полотенца. — Если там пустыня Сахара - значит, ты говоришь правду. Если же там... Ну, знаешь... Значит, ты самая что ни на есть лгунья. — Брюнетка фыркнула, полная презрения.       — Questa è un'idea incredibilmente stupida e volgare. И да, там сухо. Совершенно. Тебя ждет разочарование.       — Проверим, — С вызовом прошептала та и одним точным движением сорвала полотенце. Уэнсдей ахнула, пытаясь прикрыться, но Синклер мягко, но неумолимо отвела ее руки. Она притянула ее к себе, и пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, двигаясь к заветной цели. Аддамс замерла, затаив дыхание, ее лицо было отвращено, но все существо ждало приговора. И приговор был оглашен. Пальцы Энид встретили не просто влагу. Они встретили настоящий поток, горячий, щедрый, абсолютно предательский. Они легко, без малейшего сопротивления, погрузились в нее, и тихий, мокрый звук прозвучал в тишине комнаты громче любого крика. Наступила секунда абсолютной тишины. Затем блондинка тихо, счастливо хихикнула прямо ей в ухо.       — Ой-ой-ой, мисс Аддамс... — Ее пальцы нежно пошевелились внутри, и девушка невольно выгнулась, подавшись вперед. — Какая же тут у тебя, оказывается, засуха... Прямо Ниагарский водопад. Настоящее наводнение. Ты вся залита, вся горишь. И ты пыталась мне сказать, что не хочешь? — Брюнетке не нашлась что ответить. Ее тело, пойманное на лжи, дрожало от стыда и дикого, неутоленного желания. Все ее холодное величие рухнуло в один миг, разбитое ее же собственной предательской физиологией.       — Заткнись, — Было все, что она смогла просипеть, ее лицо пылало огнем.       — О, нет, моя лгунья, — Энид вынула пальцы и облизнула их с преувеличенным наслаждением, глядя на ее раскрасневшееся лицо в зеркало. — За вранье положено суровое наказание. И я знаю точно, какое. — Она развернула ее к себе и прижала к кровати, на только что застеленное белье. — И да, — Добавила она, уже занимая удобную позицию. — Ты гениальный тактик, Уэнсдей Аддамс.       — Синклер! – Ее голос прозвучал резко и сухо, как удар хлыста. — Я не какой-то похотливый кролик, готовый трахаться буквально каждую минуту! У меня есть достоинство. И расписание. — Она произнесла это с таким трагическим пафосом, будто объявляла о начале траура по приличиям. Но уголки ее губ подрагивали, а в глубоких карих глазах, несмотря на все старания, плясали чертики насмешки над собственной же игрой. Энид не купилась ни на секунду. Она откинулась на спинку дивана, ее растрепанные светлые пряди падали на щеки, а губы растянулись в широкой, хитрой ухмылке. Тихий, мелодичный смешок вырвался из ее груди.       — Ай-ай-ай, — Пропела она, качая головой и притворно сокрушаясь. — Какая недотрога наша мисс Аддамс! Такая вся мокрая от моих ласк, вся дрожит, а делает вид, что отталкивает. Прямо как кошечка, которая шипит, но сама трется о ноги. — Синклер томно облизнула губу, ее голос стал низким и влажным, полным обещаний. — Ты что, хочешь, чтобы я сама взяла то, что мне принадлежит? Чтобы я силой забрала свою холодную, несговорчивую королеву? — Уэнсдей выдержала театральную паузу, глядя куда-то поверх головы, демонстрируя полнейшее пренебрежение. Затем она цокнула языком, выражая злость, и с преувеличенной неохотой, медленно, словно подчиняясь невидимой силе, снова наклонилась вперед. Халат распахнулся, обнажив ее бледную, упругую задницу, подставленную теперь с вызывающим видом мученицы. Но мученице было не суждено долго терпеть. Из груди блондинки вырвался низкий, совсем неигрушечный рык. В ее глазах вспыхнула та самая волчица, что жила внутри нее всегда. Она резко поднялась с дивана, и за долю секунды ее облик сменился с милой шалуньи на уверенную, доминирующую партнершу. Два быстрых шага - и она возвышалась над Уэнсдей. Шлепок. Звук был громким, сочным и эхом разнесся по комнате. Ее ладонь со всей страстью обожгла нежную кожу, оставив на ней алеющий отпечаток. Аддамс ахнула, не от боли, а от неожиданности и внезапности, ее спина выгнулась как у кошки. — Хватит дурачиться, – Голос потерял все игривые нотки, став тихим, но невероятно властным. Он не терпел возражений. — Открой грудь. Сейчас же. — Брюнетка, все еще находясь в согнутом положении, замерла на секунду, будто оценивая приказ. Но протеста не последовало. Ее длинные, тонкие пальцы с привычной ловкостью развязали пояс халата, а затем медленно развели его полы в стороны. Ткань соскользнула с ее плеч, обнажив небольшую, идеальной формы грудь с темными сосками. Девушка замерла, и ее дыхание перехватило. — Боже... Блять. — Промямлила она, и в ее голосе прозвучало неподдельное, почти благоговейное восхищение. — Она просто идеальная. Совершенная. — Ее взгляд, горячий и тяжелый, скользил по каждой детали, словно пытаясь запечатлеть этот образ навсегда. Она не стала сразу хватать или мять. Ее указательный палец медленно, почти с научным интересом, приблизился к одному из сосков. Затем последовал легкий, точный щелчок по самому его кончику. Уэнсдей вздрогнула, и тихий, сдавленный стон вырвался из ее сжатых губ. Энид повторила то же самое со вторым, наблюдая, как он еще сильнее наливается кровью и твердеет под ее прикосновением. Затем ладонь снова поднялась, но на этот раз не для шлепка по заднице. Небольшое, но звонкое шлеп пришлось прямо по нежной груди, заставляя ее колыхаться, а Уэнсдей - извиваться от смеси стыда и дикого наслаждения. — Так-так... — Почти про себя прошептала блондинка, сжимая и слегка оттягивая упругие розовые бутончики, заставляя хрипло стонать. — Моя холодная королева тает прямо на моих глазах. Но на сегодня с игрой покончено. — Она отпустила грудь, дав ей передышку. — А теперь подойди к кухонному столу. Встань раком. И раздвинь ноги пошире. Я хочу видеть всю свою влажную собственность. — На сей раз протест был мгновенным и резким. Уэнсдей резко выпрямилась, снова запахнув халат, ее глаза сверкнули настоящим, а не наигранным огнем.       — Нет, — Выпалила она, и в ее голосе звучала не просто игра, а последняя попытка сохранить хоть какую-то видимость контроля. — Это слишком. Я не буду принимать такую унизительную позу, как какая-то... — Она не успела договорить. Рука Энид молнией метнулась к ее груди, нежно, но с определенной силой сжав сосок сквозь тонкую ткань халата. Уэнсдей ахнула, и ее колени подкосились.       — Ах, нет? — Синклер наклонилась к самому ее уху, ее голос был сладким, как яд, и таким же безжалостным. Она слегка повернула зажатый сосок, и та закусила губу, чтобы не закричать. — Мне показалось, или я только что слышала, как ты молила меня о большем? Быстренько, моя капризная невеста. Подошла к столу. Встала. Раздвинула ножки. Или тебе нужна более весомая мотивация? — Она отпустила сосок, и ее рука опустилась ниже, легким, угрожающим движением скользнув по животу к тому месту, где ткань халата уже пропиталась влагой. Брюнетка замерла. Глаза ее пылали, щеки горели румянцем унижения и желания. Она снова, уже в который раз за этот вечер, цокнула языком, но на этот раз звук был полон не гнева, а полнейшего, безоговорочного поражения. Она повернулась и, не глядя на Энид, медленно, с грацией обреченной жрицы, проследовала в небольшую кухню их общего дома. Серебристый лунный свет лился из окна, освещая деревянный стол. Уэнсдей остановилась перед ним, ее спина была прямая, а плечи напряжены. Она сделала глубокий вдох, словно собираясь с духом, а затем, с почти церемониальной медлительностью, наклонилась вперед. Ее тонкие, бледные руки легли на прохладную поверхность стола. Халат распахнулся, и его полы беспомощно повисли по бокам, открывая взору всю ее спину, узкую талию и мягкие, бледные ягодицы. Она застыла в этой позе на мгновение, словно ожидая последнего удара. Затем, закусив губу и закрыв глаза, она медленно, преодолевая каждое миллиметр собственного стыда, раздвинула ноги. Шире. Еще шире. Свет луны упал на сокровенное место, выставив напоказ всю ее уязвимость, всю ее мокрую, дрожащую готовность. Она стояла там, полностью покоренная, отданная на милость своей волчицы, и ее тихое, прерывистое дыхание было единственным звуком, нарушавшим торжественную тишину комнаты. Ожидание было слаще любой пытки. Энид медленно обошла стол, ее взгляд скользил по согнутой фигуре с голодным восхищением. Тихий, довольный смешок вырвался у нее.       — Ну надо же, — Прошептала она, ее пальцы легли на напряженные бедра, заставляя ту вздрогнуть. — Моя готическая принцесса, вся такая правильная и неприступная, а стоит раком на кухне, мокрая и готовая, как последняя шлю... — Резкий, назойливый звук вибрации лишил ее дара речи. На столе, рядом с локтем брюнетки, загорелся экран телефона. "Неизвестный номер". Издательство. Все ее игривое настроение испарилось в одно мгновение. Уэнсдей выпрямилась с такой резкостью, будто ее ударило током. Ее лицо, еще секунду назад пылавшее от стыда, стало маской ледяного спокойствия. Она схватила трубку, ее голос прозвучал четко, сухо и деловито, без единой дрожи.       — Аддамс. Говорите. — Синклер застыла, ее удивление быстро сменилось озорной, почти хищной ухмылкой. Пока Уэнсдей, выпрямив спину и стараясь дышать ровно, выслушивала клиента, блондинка бесшумно исчезла в спальне. Она вернулась через мгновение, пристегивая на бедрах черный кожаный ремень с внушительным страпоном, холодно блестевшим в лунном свете. — Да, манускрипт получен, — Вещала Уэнсдей в трубку, стараясь не смотреть на приближающуюся Энид. – Я просмотрю его к... Ох... — Она не смогла сдержать внезапный возглас, когда Синклер грубо схватила ее за бедра и резко поставила обратно в позу раком, пригнув к столу. Телефон едва не выпал у нее из руки. — Извините, — Мгновенно нашлась Аддамс, ее голос снова стал ровным, хотя грудь тяжело вздымалась. — Зацепилась за стол. Продолжайте. — Энид, хихикая себе под нос, склонилась над ней. Ее пальцы легли на напряженную спину, а затем медленно поползли вперед, к груди. Кончики ее ногтей нежно провели по соскам, уже затвердевшим от возбуждения и прохлады. Уэнсдей сглотнула ком в горле, пытаясь сосредоточиться на монотонном голосе в трубке. — Я... Я понимаю ваши опасения насчет... Насчет главного героя... — Она выдавила из себя, пока пальцы снова щелкали по соскам, заставляя их болезненно сладостно ныть. Затем она почувствовала холодную смазку у входа сзади. Брюнетка замерла, все время разрываясь между телефонным разговором и тем, что сейчас произойдет. Энид уперлась игрушкой в ее вход и, не спеша, с непреодолимой силой начала вдавливать его внутрь. — Но его мотивация вполне... О-о... Прозрачна... — Голос Аддамс дрогнул и сорвался на высокую ноту, когда толстый наконечник проник в нее, растягивая и заполняя. Энид наклонилась к ее уху.       — Кончай болтать, — Тихо, но внятно прошептала она, продолжая неумолимое движение. — Сейчас же. — Девушка, чувствуя, как ее насквозь пронзает раскаленная молния, сжала кулаки. Она цокнула языком, демонстрируя раздражение и клиенту, и Энид одновременно. — Приговорю вам десять секунд, чтобы изложить суть, — Выдавила она ледяным тоном, как раз в тот момент, когда Синклер вошла в нее полностью, уперевшись в самую глубину. Уэнсдей заткнула ладонью микрофон, чтобы заглушить собственный прерывистый стон. Энид замерла, наслаждаясь конвульсивными сжатиями ее внутренностей. Затем она наклонилась снова, шепот был игриво-злостным.       — А теперь положи трубку. И повиляй для меня своей наглой задницей. — Комья позора, гнева и невероятного возбуждения подкатили к горлу. Она с силой щелкнула кнопкой отбоя и швырнула телефон через всю кухню. Он с глухим стуком приземлился на диван.       — Вот и... Славно, — Выдохнула она, пытаясь вырваться, но ее таз был надежно зафиксирован. — Теперь прекрати это безобразие! Мне не нужно... — Синклер, прекрасно понимая правила их игры, с театральным вздохом       — Ну и ладно, — Начала медленно выводить из нее игрушку. Негодующий, злобный вздох вырвался из груди. Она откинула голову, ее черные волосы растрепались по столу.       — Черт возьми, Синклер! — Рявкнула она, но в ее голосе не было силы, лишь тотальное поражение. — Ладно! Хорошо! Я хочу... Я хочу, чтобы ты снова оттрахала меня сзади. Жестко. До самого конца. Довольна? — Торжествующий, громовой смех Энид раскатился по кухне. Она грубо схватила девушку за бедра и одним резким движением вогнала в нее страпон до упора, заставив ту вскрикнуть.       — О, более чем! — Весело крикнула блондинка, начиная задавать безжалостный, ускоряющийся ритм. Ее удары были глубокими и точными, каждый раз достигая самой чувствительной точки.       — Заткнись! — Прошипела та, ее ногти впились в столешницу. Тело уже вовсю участвовало в этом безумии, ее бедра сами принимали каждый толчок. — Синклер, ты просто... Ммм... Обычная... О... Боже! Похотливое животное. — Но ее слова тонули в громких, сдавленных стонах. Тело вздрагивало, подчиняясь нарастающей волне оргазма. Она закатила глаза и начала бессознательно мелко трястись, прыгая на игрушке, как собачка, полностью отдавшись животной страсти. Энид, сама доведенная до предела ее реакцией, лишь сильнее впивалась пальцами в кожу, хваля и подкалывая сквозь тяжелое дыхание:       — Да! Вот так, моя грязная девочка! Кончай для меня! Сожми меня! Признайся, как ты это обожаешь! — И сквозь стоны и хрипы Уэнсдей, уже на грани, выдавила в ответ, кусая собственную руку:       — Я обожаю... Да! — Ее тело затряслось в финальной, мощной судороге, и она обмякла на столе, беззвучно шевеля губами, пока Энид, с торжествующим рыком, доводила ее до самого конца, не прекращая своих яростных толчков. Последние судорожные вздохи оргазма еще сотрясали тело, когда она, стараясь сохранить остатки достоинства, оттолкнула от себя хихикающую Энид. Ее пальцы дрожали, застегивая пряжку на черных кружевных трусиках. Она потянулась за своим платьем, висевшим на спинке стула, ее движения были резкими и немного неуклюжими.       — Ну вот, цирк окончен, — Процедила она сквозь зубы, все еще не в силах смотреть жене в глаза. — Надеюсь, ты удовлетворила свои животные инстинкты. — Она наклонилась, чтобы поднять платье. И это была ее роковая ошибка. С губ сорвался резкий, задыхающийся вздох. Энид, которая уже собиралась отстегнуть ремень, замерла, ее взгляд приковался к той самой картине, что свела с ума минуту назад: ее жена, согнутая в покорном и таком соблазнительном положении, а между упругих ягодиц виднелся все еще влажный, слегка приоткрывшийся от недавнего вторжения розовый бутон. Он подрагивал, будто зовя ее обратно. Низкое, похожее на рычание-ворчание вырвалось из груди Синклер. Все доводы рассудка были мгновенно сметены волной первобытной похоти.       — Ох, нет, моя ненасытная девочка, — Промурлыкала она, пальцы впились в бедра, снова пригибая ее к столу. — Шоу только начинается. — Уэнсдей ахнула от неожиданности, когда холодный наконечник игрушки снова уперся в ее растянутый, сверхчувствительный вход. Она попыталась выпрямиться, сделать вид, что возмущена, но ее тело предало ее снова. Внутри все сжалось в сладком, мучительном предвкушении.       — Синклер, нет! — Ее протест прозвучал слабо и неубедительно, больше похоже на стон. — Я... Уже... Мы только что...       — Ты уже кончила? Да. А теперь снова хочешь, — Блондинка не стала церемониться. Она не входила медленно, она одним мощным, уверенным движением вогнала его внутрь, заставив брюнетку взвыть от переполняющих ощущений. — Твое тело кричит об этом. Твоя задница так жадно сжимает меня... — Уэнсдей уткнулась лбом в прохладную столешницу, ее пальцы бессильно скользнули по поверхности. Она хотела это. Черт возьми, как она хотела! Ее собственная плоть была мокрой и пульсировала в такт каждому удару, доносящемуся из глубины. Она сама начала двигать бедрами навстречу, ее тихие, прерывишие стоны были тем ответом, который хотела Энид. На этот раз все было быстрее, животнее, отчаяннее. Аддамс уже не пыталась сопротивляться или делать вид. Она просто чувствовала, как нарастающая лавина снова закипает у нее внизу живота. Ее ноги подкосились, и она кончила с тихим, надрывным всхлипом, ее тело обмякло под мощными толчками Энид, которая, не сбавляя темпа, довела до пика. Снова. Но едва Уэнсдей попыталась отползти, почувствовав, как игрушка покидает ее тело, Синклер снова, уже почти машинально, притянула ее к себе и с новой силой вошла в ее покорную, разгоряченную плоть. На этот раз в голосе Уэнсдей проклюнулась настоящая, театральная обида. Она изобразила невероятно оскорбленное выражение лица, обернувшись насколько могла.       — Так и будет продолжаться? — Голос дрожал от наигранного возмущения, под которым пряталась усталость и пьянящее удовольствие. — Моя задница теперь твоя единственная супружеская доля? Ты совсем забудешь о существовании моей... — Блондинка хихикнула, ее глаза блестели от веселья и любви. Она на мгновение замедлила ритм, наклонилась к покрасневшему личику жены и звонко шлепнула ладонью по ее воспаленному, влажному клитору. Аддамс вздрогнула от внезапной вспышки удовольствия-боли.       — Не волнуйся, моя драматичная невеста, — Сладко прошептала Энид ей на ухо, прежде чем снова начать двигаться, ее удары стали чуть мягче, но не менее глубокими. — Я всегда помню о твоей промежности. Просто... Я даю ей возможность по-настоящему соскучиться по мне.       — Соскучиться? — Черноглазая фыркнула, но ее бедра предательски подались назад, жаждущие большего. — Она не скучает. Она требует компенсации за годы забвения.       — О, годы? — Аддамс-младшая рассмеялась, ее дыхание стало горячим на шее. Она одним плавным движением выскользнула из нее и перевернула на спину на тот же стол. Дерево было прохладным на ее разгоряченной коже. — Кажется, прошло всего двадцать минут, моя маленькая драматургиня. — Прежде чем Уэнсдей смогла выдать очередной колкий ответ, девушка опустилась между ее ног. Язык, быстрый и точный, обрушился на ее перевозбужденный клитор. Брюнетка вскрикнула, ее пальцы впились в волосы, не в силах решить - оттолкнуть или притянуть ближе.       — Вот твоя компенсация, – Выдохнула Синклер, ненадолго отрываясь. Ее губы блестели. – С процентами. — Она снова принялась за дело, ее язык выписывал такие сложные и сладкие узоры, что Уэнсдей забыла все свои язвительные реплики. Ее голова запрокинулась назад, а из груди вырывались тихие, беспомощные стоны. Она была на грани, ее тело напряглось, как тетива лука. И в этот самый момент Энид остановилась. Аддамс открыла глаза, полные немого вопроса и такого разочарования, что могло бы растопить лед.       — Это садизм чистой воды, — Прошипела она, пытаясь казаться сердитой, но это получилось скорее жалобно.       — Нет, это предвкушение, — Поправила ее Энид, пальцы мягко провели по внутренней поверхности бедер, заставляя содрогнуться. Она медленно надела страпон, ее взгляд не отрывался от затуманенных глаз жены. — И кульминация. — Она вошла в нее не сзади, а между ног - медленно, нежно, позволяя каждому сантиметру заполнить ее, давая привыкнуть к новому, глубокому ощущению. Уэнсдей ахнула, ее глаза закатились от нахлынувшего блаженства. Это было иначе. Более интимно, более по-супружески. — Вот видишь, — Голубоглазая наклонилась, чтобы поцеловать ее в губы, их дыхание смешалось. — Я никогда не забываю о главном. — Она начала двигаться, и на этот раз это были не яростные тычки, а долгие, глубокие, проникающие толчки, которые задевали самые потаенные уголки ее существа. Уэнсдей обвила шею руками, притягивая ближе, их лбы соприкоснулись.       — Ты извращенка, — Выдохнула Аддамс между поцелуями, между стонами.       — Твоя личная, — Ухмыльнулась девушка, ускоряя темп. — И твоя верная жена. Одновременно. — Их смех смешался со стонами, когда волна накрыла их обеих на этот раз вместе, тихо и глубоко, как и все, что было между ними. С последним, глубоким вздохом Уэнсдей обмякла, ощущая, как приятная истома растекается по ее телу. Она нежно отстранила Энид, ее пальцы дрожали.       —Мне нужно... Телефон... На стол положить. — Протянула она, ее голос был хриплым и прерывистым от недавнего наслаждения. Сделав шаг, она почувствовала, как по ее внутренней стороне бедра стекает капля их общей страсти, и сдержанно улыбнулась. Она прошла несколько шагов до журнального столика, ее походка была немного неуверенной, ноги все еще слабы от пережитого. Наклонившись, она положила телефон на глянцевую поверхность, и в этот момент увидела в темном экране отражение - Энид уже шла к ней. Походка у невесты была хищной, тихой, а в глазах стоял тот самый знакомый огонек, который предвещал лишь одно. Не успев выпрямиться, Уэнсдей почувствовала, как теплые руки обвили ее талию, а губы прижались к ее мокрому плечу, оставляя влажный, горячий поцелуй.       — Что-то моя жена сегодня уж слишком услужлива, — Игриво прошептала Синклер прямо ей в ухо, ее голос был низким и соблазняющим. — Уже все, закончила? А я только разогрелась. — Аддамс закатила глаза, но улыбка никак не сходила с ее губ. Она обернулась в ее объятиях, притворно возмущенная.       — О, прости, мое дорогое похотливое животное, — Сказала она, проводя пальцем по линии подбородка Энид, ее тон был сладко-язвительным. — Я забыла, что тебе нужно пять концовок подряд, чтобы просто перевести дух. — Энид сделала вид, что ее это задело до глубины души. Она отстранилась, положила руку на грудь, ее лицо изобразило театральную, преувеличенную обиду.       — "Похотливое животное"? — Повторила она, поднимая бровь. — Я оскорблена. Я, могу тебя заверить, — Она сделала паузу для драматического эффекта, — Абсолютно могу держать себя в руках. У меня железная воля. Я - воплощение самообладания. — Взгляд Уэнсдей стал томным, полным вызова. Медленно, словно в замедленной съемке, она повернулась к ней спиной. Она знала, какая картина открывается взгляду девушки - ее собственная влага все еще блестела на внутренней стороне бедер. Затем, глядя на Энид через плечо с вызывающей, пьянящей улыбкой, Аддамс соблазнительно, очень медленно и сексуально повиляла своими упругими, еще слегка покрасневшими ягодицами. Это был откровенный, дерзкий жест.       — Правда? — Томно простонала она, ее голос был низким и манящим. — Абсолютно? — Это было последней каплей. Любое подобие контроля, любая претензия на "железную волю" испарились у блондинки в один миг. Ее дыхание перехватило, а в глазах помутнело от чистейшего, неудержимого желания. С рычанием, в котором смешались отчаяние и обожание, она сорвалась. Она снова притянула Уэнсдей к себе, ее руки грубо обхватили ее бедра, и она без прелюдий, одним резким, точным движением вошла в нее сзади, заставляя Уэнсдей вскрикнуть от внезапности и наслаждения.       — Ах! Да! Вот так! — Вырвалось у брюнетки, ее тело тут же прогнулось навстречу яростным толчкам. Она откинула голову, упираясь руками о стол, и тихо, сдавленно хихикнула, ее смех перемешивался с глубокими, прерывистыми стонами. — Железная... Ага... Воля... — Ей было трудно говорить между мощными толчками, сотрясавшими ее всего. — Я же... Я же вижу, как ты... Не можешь сдерживаться. — Энид, вся во власти инстинкта, наклонилась вперед, прижимаясь грудью к ее спине, губы нашли ее ухо. Она сама тяжело дышала, бедра в бешеном ритме врезались в плоть жены.       — Это... — Она выдохнула, кусая мочку уха Уэнсдей, — Не... Отсутствие самообладания... — Каждое слово сопровождалось мощным толчком. — Это твоя вина! — Она шлепнула ладонью по ее дрожащим ягодицам, заставив Аддамс взвыть. — Ты... Специально... Так... Меня... Дразнишь! Эта твоя... Чертова... Задница! — Уэнсдей застонала еще громче, ноги почти подкосились, но Синклер крепко держала ее, не давая упасть, продолжая свой неистовый ритм.       — Значит... Это я виновата? — С трудом выдавила она, ее голос дрожал от наслаждения. — Что ж... — Она снова повиляла бедрами, принимая ее еще глубже, — Тогда... Получай! Получай... Все... Чем я... Тебя... Дразню! — Ее вызов повис в воздухе, и Энид приняла его с радостью, движения стали еще более безудержными, яростными, отчаянными. Они уже не спорили, они просто чувствовали, две половинки, нашедшие друг в друге и свой вечный покой, и свою вечную бурю. Брюнетки превратились в непрерывный, высокий, сдавленный вопль. Ее пальцы судорожно впились в гладкую поверхность стола, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом водовороте ощущений. Тело гнулось и трепетало под яростными, безжалостными толчками Энид, которая, казалось, совсем потеряла голову.       — Sì! Sì, è vero! Più forte! — Итальянские выкрикивания срывались с ее рта, превращаясь в нечленораздельные, дикие звуки удовольствия. Блондинка отвечала на ее мольбы низким, хриплым рычанием. Она отпустила одну руку, чтобы вцепиться в волосы, слегка оттянув ее голову назад, обнажая шею. Ее губы и зубы обжигали кожу, оставляя новые метки собственности на ее прежних отметинах.       — Ты... Ты вся... Моя... — Выдыхала Энид между глубокими, влажными поцелуями в ее шею. — Вся... Дрожишь... Для меня... — Ее бедра, уже влажные от их совместной страсти, с громким шлепком врезались в плоть Уэнсдей с новой силой. Ритм был животным, первобытным, лишенным всякой осторожности. Это было чистое, ничем не сдерживаемое обладание. Уэнсдей уже не могла говорить. Ее сознание сузилось до одного лишь ощущения - огненного, всепоглощающего удовольствия, которое копилось глубоко внутри, нарастая с каждым движением Энид. Она чувствовала, как ее собственные мускулы сжимаются вокруг нее, пытаясь удержать, вобрать в себя каждую частичку этого безумия. Энид чувствовала это. Ее дыхание стало прерывистым, хриплым.       — Кончай... — Шикнула она ей в самое ухо, голос был грубым, повелительным, полным самой себя. — Кончай для меня. Сейчас. Я хочу это чувствовать. — Эти слова, произнесенные таким тоном, стали тем самым спусковым крючком. Волна накрыла с такой силой, что у нее потемнело в глазах. Ее тело напряглось в одной долгой, беззвучной судороге, а затем обмякло, полностью отдавшись конвульсиям оргазма. Ее крик был беззвучным, он застрял где-то в горле, вырываясь наружу лишь хриплым, сдавленным стоном. Чувствуя, как девушка сжимается вокруг нее в пике наслаждения, Энид с громким, победным рыком достигла своей собственной кульминации. Ее движения стали резкими, беспорядочными, а затем она замерла, впиваясь пальцами в ее бедра, полностью отдаваясь финальным спазмам, выжимая из себя последние капли экстаза. Наступила тишина, нарушаемая только их тяжелым, хриплым дыханием. Энид, вся дрожа, медленно опустилась на спину Аддамс, прижимаясь к ней всей грудью, чувствуя бешеный стук ее сердца. Она не отпускала ее, удерживая внутри себя, продлевая момент единения.       — Железная... Воля — Снова выдохнула Уэнсдей, ее голос был слабым, хриплым и полным самой уставшей, самой счастливой ухмылки на свете. Энид слабо хмыкнула, ее губы коснулись ее мокрого плеча.       — Заткнись... — Пробормотала она беззлобно, ее собственная ярость полностью угасла, сменившись абсолютной, безраздельной нежностью. — Или я начну все сначала. — Слабая, довольная улыбка не сходила с губ брюнетки. Она лежала, растекаясь по столу, всем телом чувствуя приятную тяжесть и тепло, прижимающееся к ее спине. Дыхание их понемногу выравнивалось, сердцебиение успокаивалось. Идиллия длилась ровно до того момента, пока Энид не провела рукой по ее бедру, слишком уж игриво и многообещающе. Реакция последовала мгновенно. Не открывая глаз, Уэнсдей лениво подняла руку и со всего размаха, но беззлобно, отвесила Энид подзатыльник. Звук получился сочный, но не болезненный - скорее шутливый и отрезвляющий.       — Ай! — Фальшиво вскрикнула Синклер, потирая затылок. — Это за что?       — За твои шаловливые ручки, — Ленивым, хриплым от страсти голосом пробурчала Уэнсдей. — И за то, что ты размазала меня по всему столу. Мне снова нужно в душ. Идиотка. — Она с неохотой выпрямилась, почувствовав, как блондинка медленно и с явным сожалением вышла из нее. Прохладный воздух комнаты коснулся ее разгоряченной кожи, заставив вздрогнуть. Не оборачиваясь, Уэнсдей ленивой, соблазнительной походкой направилась к двери ванной. Она прекрасно знала, что делает. Она специально не закрыла дверь до конца, оставив щель, достаточную для соблазнительного вида и соблазнительных звуков. Войдя в просторную душевую с черным кафелем и матовым стеклом, она включила воду, настроив ее на приятную, почти горячую температуру. Струи оросили ее тело, смывая с кожи следы их неистовой любви. Она запрокинула голову, позволив воде стекать по ее лицу и волосам, наслаждаясь ощущением чистоты и расслабления в мышцах. Она стояла спиной к входу, прекрасно осознавая, что ее силуэт, освещенный мягким светом лампы, должен быть хорошо виден через полупрозрачное стекло. Она не ошиблась. Не прошло и минуты, как дверь бесшумно приоткрылась, и в проеме возникла фигура Энид. Она остановилась на пороге, оперевшись о косяк, и принялась с нескрываемым голодом разглядывать свою девушку. Взгляд ее скользил по мокрым изгибам спины, упругим ягодицам, стройным ногам, задерживаясь на каждом смытом каплей воды следе своих зубов и ногтей.       — Ну что, отмываешь мои грехи? — Раздался ее колкий, но до чертиков влюбленный голос. Уэнсдей не обернулась, лишь томно улыбнулась, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.       — Отмываю следы дикого животного, которое у меня живет, — Парировала она, нанося гель для душа на кожу. Пена взбилась в пышную белую шапку, подчеркивая ее темные волосы и бледную кожу. Энид фыркнула и, не в силах больше сдерживаться, сбросила с себя остатки одежды. Она вошла под струи воды, прижимаясь к спине Уэнсдей. Ее руки скользнули по скользкой, намыленной коже, обхватив ее за талию.       — Это животное еще не насытилось, — Прошептала она ей на мокрое ухо, и одна из ее рук опустилась ниже, между ног, легко и настойчиво касаясь вновь пробудившейся чувствительности. Уэнсдей откинула голову ей на плечо, тихо постанывая. Но Энид на этом не остановилась. Со ловкостью и силой, от которой у Аддамс перехватило дыхание, развернула ее к себе, приподняла и усадила на широкий выступ душевой ниши, предназначенный для банных принадлежностей. Холодный кафель резко контрастировал с горячей кожей.       — Энид, что ты... — Начала было Уэнсдей, но ее слова оборвались, когда Синклер уверенно раздвинула ее ноги и встала между ними.       — Шшшш... — Приложив палец к ее губам, прошептала она. Ее глаза горели азартом. — Ты сказала, надо помыться. Мы еще не все отмыли. Прежде чем Уэнсдей успела что-либо возразить, Синклер наклонилась к небольшой корзине, где лежали их игрушки. Она достала оттуда стройный, изящный страпон с черным ажурным ремнем. Взгляд брюнетки стал томным, полным предвкушения. Она молча наблюдала, как Энид с привычной ловкостью закрепляет его на своих бедрах, как блестящая поверхность игрушки покрывается каплями воды.       — Insaziabile, — Выдохнула Уэнсдей, но ее тон был полон обожания, а не упрека. Она сама обвила ногами ее талию, притягивая к себе.       — Аддамсов надо трахать, — Колко, выдерживая паузу между словами, ответила Синклер, нанося на искусственный член обильное количество скользящего геля, который как раз оказался под рукой. — Вечно. Это закон. — Она направила наконечник к ее уже готовому, все еще чувствительному входу, но в последний момент, с хитрой, поймавшей ее на слабости ухмылкой, сместила его чуть ниже, к узкому, соблазнительному отверстию между ягодиц. Уэнсдей широко открыла глаза от неожиданности, но протестовать не стала. Наоборот, она лишь глубже прижалась к ней, давая понять свое молчаливое согласие. Энид, глядя ей прямо в глаза, медленно, с непреодолимым нажимом вошла в нее. Глубокий, сдавленный стон вырвался из груди. Ее голова запрокинулась назад, ударившись о кафельную стену, но она не почувствовала боли - лишь волну огненного, запретного удовольствия. Блондинка, крепко держа ее за бедра, начала двигаться. Ее толчки были не такими яростными, как раньше, но более глубокими, размеренными, попадающими точно в цель. Вода лилась на них сверху, смешиваясь с потом, гелем и их страстью. Уэнсдей, откинувшись на холодную стену, полностью отдалась ощущениям. Ее руки скользили по мокрым плечам, а ноги крепче сжимались на талии.       — Да... Вот так... — Она шептала, ее слова тонули в шуме воды. — О, боже... Какая же ты... Ненасытная... — Голубоглазая, тяжело дыша, уткнулась лицом в ее мокрую шею, чувствуя, как каждое движение отзывается глубоко внутри жены.       — Это... — Она с трудом выговаривала слова, сама уже находясь на грани, — Ты виновата... Ты... Аддамс... И ты... Моя... — Ее ритм участился. Уэнсдей закинула руки ей за голову, ее тело напряглось в преддверии нового, еще более мощного оргазма. Они двигались в унисон под струями горячей воды, две половинки, нашедшие друг в друге и свой вечный покой, и свою вечную, неутолимую бурю. Стоя под горячими, почти обжигающими струями душа, Аддамс чувствовала, как каждое движение внутри нее отзывается глухим, нарастающим гулом во всем теле. Ее пальцы впились в мокрые, упругие плечи, оставляя на коже бледные полумесяцы. Напряжение в низу живота сжималось в тугой, раскаленный комок, пульсировало в такт ее бедрам. Волна за волной, оно поднималось все выше, становясь нестерпимым, неумолимым, пока, наконец, с громким, сдавленным стоном, вырвавшимся из самой глубины ее гортани, она не кончила, и конвульсии, сотрясающие ее тело, не заставили ее выгнуться в дугу, прижавшись лбом к прохладной кафельной стене. Вода на мгновение смыла все следы ее страсти, но Энид, почувствовав мощные, до боли приятные сокращения ее внутренних мышц, не удержалась от колкости. Она замедлила движения, почти остановилась, с хитрой, торжествующей ухмылкой глядя на запрокинутое, зажмуренное лицо Уэнсдей, на ее полуоткрытый рот, с которого все еще срывалось прерывистое дыхание.       — Ну надо же, — Нежно прошептала она, ее голос звучал как скрип наждачной бумаги, смешанный с шелком, — Наша ледяная леди тает, как весенний снег на солнце. Прямо фонтан. И все для меня. Только для меня. — Аддамс, все еще дрожа от отголосков оргазма, мгновенно пришла в себя. Ее глаза, полные всего секунду назад блаженной неги, сузились до двух угольных щелочек. Она резко выпрямилась, оттолкнув блондинку, и выключила воду с таким видом, будто совершала казнь.       — На сегодня с меня достаточно, — Ее голос снова стал сухим, бесстрастным и металлическим, хотя легкая дрожь в коленях и предательски быстро бьющееся сердце выдавали обратное. — Ты меня вымотала. Идиотка. Бесполезная, но очень эффективная идиотка. — Она вышла из душа, не оглядываясь, грубо завернулась в большое черное махровое полотенце, поглощающее все тело, и исчезла в спальне, громко, с акцентом хлопнув дверью. Энид осталась стоять под остывающими струями, глупо и блаженно ухмыляясь. Этот вечный, ледяной отказ лишь разжег в ней азарт, знакомый и сладкий, как предвкушение охоты. Через полчаса Уэнсдей, облаченная в короткий черный шелковый халат с развевающимися рукавами, неприлично открывавшийся при каждом движении и обнажавший длинные, идеальные ноги, полулежала на огромной кровати с высоким изголовьем. В одной руке у нее была маленькая фарфоровая чашка с черным, горьким кофе без сахара, в другой - толстая папка с проектами для нового издательства. Она пыталась сосредоточиться на цифрах и графиках, но мысли упрямо возвращались к влажному жару в душе, к грубым рукам Энид, к тому, как ее тело потеряло контроль. Дверь в спальню бесшумно приоткрылась, и на пороге появилась блондинка. Она была уже одета в свои пижамные шорты с черепами и растянутую майку, но взгляд ее, горячее раскаленной лавы, прожигал насквозь. Он скользнул по обнаженным икрам Уэнсдей, по разрезу халата, едва прикрывавшему бедро, и задержался там, где ткань лишь притворно, игриво намекала на треугольник между ног.       — Аддамс, да ты просто издеваешься над моим самообладанием, — Тихо, с придыханием, полным вожделения, прошептала она, ее глаза, цвета весенней листвы, сверкнули золотистыми искорками. — Сидишь тут вся такая доступная и недоступная одновременно. Шелковая западня. — Уэнсдей не подала вида, лишь краешек ее губ дрогнул в почти незаметной, едва уловимой улыбке-полумесяце. Она перелистнула страницу с преувеличенной серьезностью, сделав вид, что полностью поглощена анализом тиражей и маркетинговых стратегий. Энид подошла к кровати, ее шаги были легкими, пружинистыми, хищными. Она опустилась на колени рядом на мягкий ковер, облокотившись на край матраса, и приблизила свое загорелое, усыпанное веснушками лицо к бледному, аристократическому лицу Уэнсдей.       — Ну что, моя готическая принцесса, готова свою божественную задницу готовить к новым подвигам? — Выдохнула она возбужденно, игриво, по-кошачьи щелкнув ее по кончику носа. — День только начался, а мы уже на взводе. Я чувствую, как от тебя пахнет грехом. И моим шампунем. — Уэнсдей наконец оторвала взгляд от бумаг. Она медленно, с театральным, преувеличенным недоумением подняла одну идеальную черную бровь.       — Милая, это уже переходит все границы разумного, — Произнесла она ледяным, чистым тоном, которым обычно объявляла приговоры на семейных советах. — У меня работа. Дела, от которых зависит финансирование нашей следующей экскурсии по склепам. У тебя, я полагаю, тоже есть какие-то занятия. Мы не в дешевом порнофильме для неразборчивой аудитории. Конвейер по анальным утехам, к сожалению, приостановлен на профилактику. — С этими словами она с грацией пантеры, одним плавным движением соскользнула с кровати, собираясь уйти с видом оскорбленного королевского достоинства. Но Энид была молниеносно быстра. Легкий, но звонкий, упругий шлепок ладонью по шелку халата, точно пришедшийся по упругим, округлым ягодицам, заставил Уэнсдей вздрогнуть всем телом и застыть на месте.       — Цц! — Это восклицание было скорее риторическим, театральным жестом, чем криком от боли. Она медленно, очень медленно обернулась, ее глаза, темные как бездонные колодцы, метали настоящие молнии. Она цокнула языком, демонстрируя крайнюю степень раздражения.       — Ну все, Синклер, ты сама напросилась. Я поеду к родителям. Одна. На неделю. А, нет, на две. Буду спать в своей старой комнате с куклами-зомби и коллекцией заточенных метательных ножей. В полном, благословенном одиночестве. Где меня никто не будет отвлекать непристойными предложениями. — Она сделала драматическую паузу, чтобы ее слова возымели максимальный эффект, и затем нанесла свой коронный, финальный удар, подобравшись к самой больной, самой ревнивой мозоли Энид - ее дикому, почти звериному собственническому инстинкту. Уэнсдей склонила голову набок, притворно задумчиво, и сказала голосом, полным, неестественной невинности: — Кстати, там сейчас гостит тот самый кузен Торквиль... Помнишь, тот высокий гитарист с плечами колесника и глазами цвета грозового неба? Он все так настойчиво спрашивал про меня в прошлый раз. Говорил, что сочинил новую балладу. "Ода бледной лилии в ночи", кажется. Довольно банально, но мило. — Эффект был мгновенным и атомным. Все ее шаловливые ухмылки, вся игривость и легкость были смыты с лица Энид волной чистейшего, первобытного, яростного обладания. Она рыкнула, низко, по-звериному, из самой глубины груди, и в два длинных, стремительных шага настигнув Уэнсдей, притянула ее к себе в страстном, жгучем, властном поцелуе. В нем не было ни капли игры - лишь ярость, обожание, страх потери и железное обещание показать, кто на самом деле ее владелец, ее жена, ее единственная. Не отрывая губ, она силой, почти грубо, уложила Аддамс на прохладную шелковую простынь, прижав ее спиной к матрасу своим весом.       — Хватит, — Приказала она хрипло, ее пальцы уже ловко, одним движением расшнуровывали сложный пояс халата. — Молчи. Покажи грудь. Сейчас же. Я хочу ее видеть. Хочу чувствовать. — Брюнетка хмыкнула, запрокинув голову на подушку, обнажив длинную шею. Ее сопротивление было бутафорским, она уже вся, каждая клеточка ее тела, была в предвкушении этого стремительного падения.       — Ты моя фетишистка, — Пробормотала она, и в ее голосе проскользнула скрытая нежность. — Задницы и груди. Ничего святого. Хорошо. — И она послушно, даже с некоторой театральной торжественностью, распахнула халат, обнажая идеальную, бледную, высокую грудь с налитыми, темно-вишневыми сосками, уже затвердевшими от возбуждения и экстаза. Синклер не стала церемониться. Ее ладони и губы, горячие и влажные, тут же нашли свою цель. Она припала к ней, как к источнику жизни, с жадным стоном. Но на этом она не остановилась. Ее глаза, затуманенные страстью, метнулись по комнате и схватили с туалетного столика пачку ее эластичных, ажурных чулок. Шелковистая черная ткань со свистом скользнула в ее руках, как живая змея. Уэнсдей приподнялась на локтях, увидев это. Искреннее, неподдельное удивление мелькнуло в ее глазах.       — Энид? Это что еще за... — Она не успела договорить. Блондинка, с ловкостью, отточенной за годы их знакомства, схватила ее запястье - тонкое, хрупкое, с синеватыми прожилками - и притянула к ажурной, холодной спинке кровати. Через несколько мгновений вторую. Прочные, скользкие шелковые чулки обвили ее руки, надежно, но не больно приковав их к железным прутьям. Узел был сложным, крепким.       — Неожиданно, — Констатировала Уэнсдей, уже чувствуя, как ее сердце забилось чаще, а в низу живота знакомо и предательски заныло. Она была полностью в ее власти. Обнаженная, привязанная, возбужденная до дрожи.       — Я сказала - молчи, — Коротко бросила Энид, ее голос стал низким, властным, почти не ее. Она перевернула ее на живот с легкостью, говорящей о скрытой силе, и задирая ее бедра вверх, устроилась сзади на коленях. Ее руки легли на ее округлые, бледные ягодицы, сжимая упругую плоть, вдавливая ее в пальцы. — Эта задница... Эта божественная, идеальная задница... Сегодня принадлежит только мне. Полностью. Без остатка. Каждый ее сантиметр. Каждая ямочка. — Она вошла в нее одним глубоким, властным, разрывающим толчком, заставившим Уэнсдей громко, сдавленно вскрикнуть и впиться связанными запястьями в прутья кровати. И понеслось. Начался их личный, бесконечный ад и рай. Раз. Глубоко и медленно, заставляя чувствовать каждую прожилку. Два. Быстрее, задавая бешеный ритм. Еще раз. Снова медленно, почти до конца, и затем резкий, до самого основания толчок. И слова Энид полились нескончаемым, хриплым, прерывистым потоком, перемежаясь с ее тяжелым дыханием и звуком кожи о кожу:       — Да-а... Вот так... Боже, Уилла, какая же ты идеальная... Идеальная... Я могу смотреть на тебя вечно... Любоваться... Как ты дрожишь, когда я вхожу... Ты чувствуешь? Чувствуешь, как глубоко?... Ты создана для этого... Создана для меня... Моя... Моя прекрасная девочка... Моя ледяная королева, которая так любит, когда ее растапливают... Сожги меня этим адом... Да, вот так... Ты вся мокрая для меня... Вся горишь... Это я, я это делаю с тобой... Я заставляю тебя так себя вести… Требовать... Умолять... Просить еще... Скажи, что ты хочешь еще... Скажи! — Ее руки не останавливались ни на секунду. Они сжимали бедра, ягодицы, скользили по спине, впивались в бока, шлепали по уже покрасневшей коже - то ласково, то грубо, то с восхищением, то с яростью обладания. Царапали, имели, сжимали. Уэнсдей, обычно такая сдержанная и молчаливая, теперь была разбита вдребезги. Ее гордость растворилась в этом животном наслаждении. Ее голос, хриплый, срывающийся на высоких нотах, был полон мольбы и отчаяния:       — Enid, per favore, di più... Non fermarti... — Ее слова прерывались громкими, непроизвольными выдохами. — Sì, è proprio lì! Più forte! Ancora più forte. Non posso... Sono tornato adesso... Continua così... Non fermarti... Tu... Mi stai facendo impazzire... Sono tutto tuo... Assolutamente tutto. — Они перемещались по всей спальне. С кровати они скатились на густой ковер, где Энид прижала ее лицом к ворсу, не сбавляя темпа. Потом - на широкое кожаное кресло у камина, где Уэнсдей сидела на ней верхом, все еще со связанными руками, откинув голову назад, а Энид, задирая голову, приникала губами к ее груди, бормоча что-то бессвязное о ее вкусе. Потом снова на кровать, в уже прохладную, промятую простыню. Воздух в спальне стал густым, тяжелым и сладковато-пряным от смеси пота, секса, дорогих духов Уэнсдей и дикого, естественного запаха тела Энид. Их голоса, сначала громкие и звонкие, к вечеру превратились в низкие, хриплые, почти беззвучные скрипы. Они охрипли от стонов, приказов, шепота, ругательств и счастливого, безумного смеха. Оргазмы следовали один за другим, накатывая волнами, смывая разум, чувство времени и стыда, оставляя лишь животную, первобытную, жгучую суть. Когда часы где-то внизу, в холле, пробили два часа ночи, Энид, вся мокрая, липкая, с мокрыми прядями волос на лбу, изможденная до дрожи в ногах, но торжествующая, сделала последний, финальный, самый глубокий толчок, вогнав себя в Уэнсдей по самую рукоятку, сливаясь с ней воедино.       — Сотый... Чертов... Раунд... — Выдохнула она, ее тело обмякло, и она обессиленно, тяжело рухнула на ее горячую, влажную спину, прижимаясь губами к ее позвоночнику. — И она... Она все еще... Самая... Самая классная, самая лучшая задница на свете. — Она дрожащими, уставшими руками с неожиданной нежностью развязала шелковые путы на запястьях жены. Кожа под ними была розовой, нагретой. Уэнсдей беззвучно, с тихим стоном облегчения рухнула на простыни, ее тело было одним сплошным, чувствительным, перевозбужденным нервом. Она лежала неподвижно, лишь грудь быстро вздымалась и опадала. Они молча лежали несколько минут, пытаясь отдышаться, прийти в себя. Первой нарушила тишину Уэнсдей. Она с трудом перевернулась на бок, чтобы посмотреть на Энид. В ее темных, бездонных глазах не было ни капли усталости, лишь глубочайшее, всепоглощающее удовлетворение, благодарность и та самая, редкая, незащищенная нежность.       — Это был... — Ее голос был тихим, хриплым, как шелест старых страниц, — Поистине выдающийся, исчерпывающий половой акт. Исчерпывающий в прямом и переносном смысле. — Она сделала паузу, собираясь с силами. — Мне чертовски повезло с женой. С ее неуемной энергией. — Энид слабо, едва слышно хихикнула, собрав последние силы, чтобы притянуть ее к себе и обнять, прижавшись лицом к ее шее. Она прижалась сухими, потрескавшимися губами к ее мокрому виску.       — Мне повезло с тобой, Уилла. И с твоей попкой, только не ревнуй, — Поправила она ее, и снова рассмеялась, счастливым, усталым, сиплым смехом. — Такой классной... божественной... Я бы трахала ее днями напролет. Не уставая. До самой смерти. И после. — Уэнсдей цокнула языком, делая вид, что сердится, но ее рука, тоже дрожащая от усталости, сама потянулась, чтобы погладить спутанные, влажные волосы блондинки.       — Не дождешься, маньячка. Мне нужно хотя бы неделю на восстановление. И новая пачка чулок. — Больше они не говорили. Обнявшись, как две уставшие, изможденные, но до краев наполненные и довольные хищницы, они почти мгновенно, под тяжелым бархатным покрывалом, провалились в глубокий, беспросветный, заслуженный сон. Но сон Уэнсдей был недолог. Ее разбудил не свет и не звук, а внутреннее, глубокое, томное тепло, разлитое по всему телу, и легкая, почти эфемерная боль в самых потаенных, растянутых и наполненных мышцах. Она лежала на боку, спиной к спящей Энид, и чувствовала каждое ее ровное, глубокое дыхание, от которого по ее собственной спине пробегали мурашки. Она была разбужена собственным желанием, тем самым ненасытным голодом, который Энид разожгла в ней до белого каления. Осторожно, чтобы не потревожить сон жены, она приподнялась на локте и огляделась. Лунный свет серебристыми полосами ложился на ковер, на спинку кресла, на бледную кожу ее собственных бедер. Она медленно, с почти кошачьей грацией, соскользнула с кровати. Ноги едва держали ее, мышцы горели приятной, сладкой усталостью. Она прошлась босиком по прохладному полу к туалетному столику, взяла кувшин с водой и сделала несколько глотков, чувствуя, как холодная жидкость огненным следом спускается вглубь ее разгоряченного тела. И тут ее взгляд упал на спящую Энид. Та лежала на спине, одна рука закинута за голову, другая - на груди. Ее лицо, обычно такое живое и экспрессивное, сейчас было безмятежным и детским в лунном свете. Но даже во сне на ее губах застыла едва уловимая, счастливая, хищная ухмылка. Уэнсдей почувствовала резкий, почти болезненный приступ нежности, смешанной с тем самым, знакомым, сводящим с ума вожделением. Она вернулась к кровати и остановилась рядом. Не говоря ни слова, не прикасаясь, она просто повернулась к спящей невесте спиной. Она медленно, с преувеличенной, почти балетной медлительностью, наклонилась вперед, опершись руками о край матраса. Она замерла в этой позе, выставив напоказ свою знаменитую, все еще слегка покрасневшую, идеально округлую задницу. Лунный свет ласкал каждую ее кривую, каждую ямочку, делая кожу мерцающей, как перламутр. Она знала, что выглядит как наглая, вызывающая, соблазнительная картина. Она знала, что даже сквозь сон Энид почувствует этот немой, мощный призыв. Она не ошиблась. Сначала Синклер лишь глубже вздохнула во сне и повернулась на бок. Но затем ее веки дрогнули. Ее нос, всегда такой чуткий к запаху возбуждения Уэнсдей, бессознательно повел себя. И ее рука, лежащая на груди, медленно, как бы сама по себе, потянулась вперед. Кончики ее пальцев дрогнули, едва коснувшись упругой, бархатистой плоти ягодицы. Это было подобно касанию спички к бензину. Энид не проснулась - она взорвалась. Ее глаза распахнулись мгновенно, без тени сна, налитые мгновенно накатившейся темной, дикой страстью. Она не произнесла ни слова. Лишь низкий, хриплый, совершенно нечеловеческий стон вырвался из ее груди. Она резко приподнялась, схватила Уэнсдей за бедра с такой силой, что у той вырвался короткий, торжествующий вскрик, и впилась зубами в самую чувствительную, нежную часть ее ягодицы, ту, где бедро переходит в округлость. Это был не укус боли, а укус помешательства, одержимости, дикого, безоговорочного обладания. Уэнсдей застонала, откинув голову назад, ее тело тут же отозвалось на эту грубость мощной, горячей волной. Она сама прижалась к ней, подставляясь еще больше, отчаянно, немо умоляя продолжать.       — Merda! — Прошипела она, уже теряя голову. — Di nuovo... Svegliati e prendimi... Di nuovo... — Энид не заставила себя ждать. Ее пальцы впились в плоть, растягивая ее, готовя к новому вторжению. Не было ни поцелуев, ни ласк - лишь стремительное, яростное, необходимое соединение. Она вошла в нее с одного резкого, глубокого толчка, заставив кровать громко скрипнуть, а Уэнсдей - закричать от внезапной, шокирующей, желанной полноты. И все началось снова. С того же неистовства, с той же ярости, но теперь приправленной сном, лунным светом и отчаянием от невозможности насытиться друг другом. Уэнсдей, подставясь и инициируя этот новый виток безумия, теперь снова была в ее власти, и это было именно то, чего она хотела. То, без чего уже не могла дышать. Они не говорили больше ничего. Только тяжелое, прерывистое дыхание, хриплые, отчаянные стоны, влажный звук тел и скрип кровати, который, казалось, не умолкал до самого рассвета. Их соединенные тела, покрытые тонкой пленкой пота и общим ароматом страсти и апельсинового шампуня, медленно затихли. Последние судорожные вздохи сменились ровным, тяжелым дыханием. Энид не отпускала ее. Ее рука, все еще пульсирующая, лежавшая на покрасневшей коже бедра Уэнсдей, казалась не грубым захватом, а скорее печатью, окончательным, неоспоримым утверждением принадлежности. Она прижалась лицом к ее спине, к влажным волосам, спутанным на затылке, и сделала глубокий, дрожащий вдох, словно пытаясь впитать в себя саму суть.       — Моя восхитительная итальянка. — Прошептала она уже почти беззвучно, губы коснулись ее позвоночника. Это было не требование, а констатация факта, тихая, как молитва. — Вся моя. — Уэнсдей не ответила словами. Ее ответом было полное, абсолютное расслабление, доверительное обмякание в этих цепких объятиях. Ее собственная рука нашла руку Энид на своем бедре и накрыла ее пальцами, не убирая, а лишь закрепляя. В полной тишине, нарушаемой лишь их затихающим дыханием, Аддамс произнесла своим ровным, низким голосом, в котором все еще дрожали отзвуки наслаждения:       — Уверена, что в тебе нет кроличьей крови?... Такая энергичность. — Блондинка фыркнула, и ее сонное объятие на мгновение сжалось, легонько покусывая брюнетку за плечо.       — С тобой, моя готическая богиня, по-другому просто нельзя, тем более, слыша твой соблазнительный итальянский... — Ее голос был хриплым от усталости, но полным нежности. — Ты требуешь полной самоотдачи. И я всегда готова ее дать. — На губах Уэнсдей дрогнула едва заметная тень улыбки. Она была ее единственным ответом. Согласием. Признанием. Они так и уснули - спутанные конечности, разгоряченные щеки, прижатые к спинам. Лунный свет, пробивавшийся сквозь витражное окно, рисовал на полу и на их телах причудливые синеватые узоры, освещая картину идеального хаоса - сброшенное на пол черное платье, белую майку Энид, смятую простыню. Дыхание их постепенно выровнялось и синхронизировалось. Даже во сне Энид непроизвольно подтягивалась ближе, ее нос уткнулся в шею, а губы беззвучно шептали что-то вроде "идеальная" и "люблю". И когда первый луч утра, золотой и резкий, упал на подушку, он застал их так же - неразделимо слитых воедино, как два существа, нашедших, наконец, свое единственно возможное положение во вселенной. Властная, одержимая блониднка и ее прекрасная, вечная готическая жена. Уснувшие. Совершенные.