Il diario di Enid

***

Первый луч утра был не мягким и ласковым, а резким, как удар клинка. Он ворвался в спальню через высокое панорамное окно, которое они вчера, в пылу страсти, забыли задернуть до конца. Солнечный свет, преломленный старинным стеклом, разбился на десятки разноцветных бликов - кроваво-рубиновых, сапфировых, янтарных. Эти дрожащие световые пятна усеяли стены, темное дерево комода и спящую Энид. Один из них, изумрудный и наглый, упал прямо ей на лицо. Она сморщилась и глубже, с тихим всхлипом, зарылась носом в шею Уэнсдей, в ту самую точку, где под тонкой кожей ясно проступал ровный, неспешный пульс. Уэнсдей не спала. Ее глаза, широко открытые, были устремлены в бархатный полог кровати. Большой палец ее правой руки совершал медленные круги на лопатке Энид.       — Ммм... Доброе утро, жена, — Промурчала Энид, ее голос был хриплым от сна и вчерашних криков.       — С точки зрения солнечной активности, достигшей достаточного уровня для прекращения выработки мелатонина - да, — Последовал ровный, чистый голос где-то у нее над головой. — С точки зрения нашего расписания и запланированного отбытия - катастрофически позднее. Твой живот урчит с частотой, сравнимой с работой дизельного генератора. Это и разбудило меня.       — Ой, заткнись, — Бессвязно пробормотала Энид, но ее губы растянулись в улыбке о щеку Уэнсдей. — Твои холодные ноги тоже не подарок. Думала, к плите прикоснулась.       — Моя температура тела идеально подходит для сохранения энергии. В отличие от твоей, которая напоминает систему обогрева перегруженного компьютера. Я чуть не вспотела. — Синклер лениво потянулась, чувствуя приятную боль в каждой мышце.       — Который час?       — Шесть пятьдесят три. Наш вылет в девять ноль-ноль. Дорога до аэропорта займет минимум пятьдесят семь минут. Учитывая твою привычку собираться в стиле "после меня хоть потоп"... — Энид ахнула и скатилась с кровати, запутавшись в простыне.       — Черт! Почему ты меня не разбудила? Йоко убьет нас! Она уже, наверное, звонила в полицию! — Уэнсдей медленно и с невероятной грацией поднялась с постели.       — Я наблюдала за твоим лицом. Ты улыбалась во сне. Обнажала зубы и издавала звуки, похожие на мурлыканье гиены. Было бы актом вандализма прерывать такой биологически бесполезный процесс. К тому же, я рассчитала все с погрешностью в семь минут. Мы успеем. При условии, что ты прекратишь метаться как раненый фазан и начнешь действовать. — Ее ледяное спокойствие подействовало. Энид выдохнула и ринулась в ванную. Пока холодные струи душа смывали остатки сна, она слышала за дверью идеальные, выверенные звуки сборов Уэнсдей. Через двадцать минут она выскочила из ванной. На застеленной с армейской точностью кровати лежал подготовленный для нее комплект одежды.       — Ты невообразима, — С облегчением выдохнула Энид.       — Констатация очевидного, — Парировала Уэнсдей, застегивая часы. — Машина ждет внизу. У нас есть четыре минуты, чтобы ты не опозорила меня своим видом. Ты собрала волосы так, будто с ними боролся медведь.       — Зато я пахну куда лучше, чем твой любимый раствор для вскрытия, — Огрызнулась Энид, натягивая платье. Они мчались по утреннему шоссе.       — Йоко звонила уже семь раз, — Констатировала Энид, глядя на усыпанный уведомлениями экран. — И Дивина два. И... О, боже... Они убьют нас.       — Пустая трата энергии, — Отрезала Уэнсдей. — Мы прибудем ровно за сорок одну минуту до вылета. Пристегнись. Пожалуйста. Мне бы не хотелось, чтобы тебя выбросило через лобовое стекло при первом же резком торможении. Убирать мозги с кожаного салона - не самое приятное занятие. — Энид послушно щелкнула ремнем.       — Знаешь, а ведь это была отличная ночь. Я чуть не умерла. Несколько раз.       — Я не склонна давать качественные оценки биологическим процессам, основанным на гормональных всплесках, — Произнесла Уэнсдей своим ровным тоном. — Но если подходить к вопросу с точки зрения затраченной энергии... Да. Эффективность была на неожиданно высоком уровне. Для тебя.       — "Эффективность"! — Фыркнула Энид. — Ты была невыносима. И прекрасна. Я до сих пор чувствую тебя везде.       — Это всего лишь остаточные нервные импульсы и микроскопические воспаления в мягких тканях, — Парировала Аддамс, но ее пальцы слегка постучали по рулю. — И я бы предпочла, чтобы ты не озвучивала подобные подробности, пока я веду автомобиль. Это отвлекает. И заставляет сожалеть о том, что в этой машине нет функции аварийного выброса пассажира. Они приехали ровно за сорок одну минуту. Аэропорт встретил их гомоном. Едва они переступили порог, как их атаковала разъяренная Йоко.       — ВЫ ГДЕ БЫЛИ?! Я УЖЕ ВСЕХ МОРГИ ОБОЗВОНИЛА! — Синклер бросилась к ней с объятиями.       — Йок, прости! Мы задержались! Уилла просто не могла оторваться от меня, понимаешь? Буквально! — Уэнсдей прошла мимо них с видом ледяной королевы.       — Регистрация заканчивается через тридцать четыре минуты. Если вы закончите этот мелодраматический спектакль, возможно, мы еще успеем. — Йоко, оттолкнув Энид, уставилась на удаляющуюся спину Уэнсдей. Ее взгляд сразу заметил непривычную скованность в плечах и одну деталь: на безупречно белом манжете рубашки Уэнсдей, у самого запястья, виднелся крошечный след от помады - ярко-розовый, точно такого же оттенка, что была на губах Энид. Йоко фыркнула, и гнев сменился любопытством.       — Ага, ясно, понятно, — Протянула она, подмигивая девушке. — Не могли оторваться. Ну, ладно, прощаю. Только ради такого. Бежим регистрироваться, а то ваша готическая богиня нас тут прибьет взглядом. — Регистрация прошла мгновенно. Они почти бегом проследовали к выходу на посадку и поднялись в салон бизнес-класса.       — Ну вот, — Выдохнула Синклер, скидывая туфли и поджимая под себя ноги. — Все нормально. Успели. Я же говорила.       — Ты ничего не говорила, — Поправила ее Аддамс, раскрывая ноутбук. — Ты металась в состоянии, близком к истерике. Я все рассчитала. Как всегда.       — Ага, "рассчитала", — Фыркнула Энид. Ее взгляд упал на след помады на манжете. Широкая, довольная улыбка расползлась по ее лицу. — А это что еще такое? Неужели пятно от твоей черной души проступило? — Уэнсдей опустила взгляд на рукав. Ее лицо осталось невозмутимым.       — Артефакт. Вероятно, результат неконтролируемой и чрезмерно активной деятельности определенного организма, чьи ногти нуждаются в подстригании. — Энид рассмеялась.       — Ох, какая же ты засранка! Это ты про меня? Про ту, чьи грешные губы оставили этот след, когда ты прижимала мои запястья к изголовью и...       — Энид, — Голос брюнетки стал тихим и опасным. — Я бы предпочла сохранить детали нашей ночной эффективности... При себе. В целях сохранения моего душевного спокойствия.       — А я нет! — Весело парировала блондинка, приблизившись к ее уху. — Я хочу, чтобы весь мир знал, что у моей невесты не только черные чернила в крови, но и моя помада на рубашке. И что ее идеальная, упругая задница...       — Синклер, — Это прозвучало как прямое указание. — Если ты закончишь эту фразу, твой чемодан полетит в грузовом отсеке прямиком в Италию. Без тебя.       — Ладно, ладно, — Сдалась она, с театральным вздохом. — Твои грязные секреты в безопасности. Но только до Италии. Там я тебя расковыряю и заставлю признаться во всем. С подробностями. Под пытками лимончелло.       — Угрозы, основанные на предположительном воздействии алкоголя, не имеют никакого действия на мою волю, — Констатировала Уэнсдей, но ее пальцы замерли над клавиатурой. Самолет плавно набрал высоту. Энид прильнула к иллюминатору, ее сердце трепетало от восторга. Она украдкой посмотрела на Аддамс. Та отложила ноутбук, ее профиль был задумчив и спокоен, но Энид видела легкую расслабленность в уголках ее губ.       — Спасибо, — Тихо сказала блондинка. Девушка медленно повернула к ней голову.       — За что? За то, что чуть не опоздали на рейс из-за твоего поведения?       — За все. За вчерашнюю ночь. За то, что не разбудила меня. За то, что мы здесь. — Энид улыбнулась своей самой солнечной улыбкой. Уэнсдей помолчала. Ее взгляд задержался на ее губах, затем снова поднялся к глазам.       — Не стоит благодарности, — Наконец произнесла она, отводя взгляд. — Это было наименее невыносимое из всех возможных решений.       — Вранье, — Счастливо прошептала Энид. — Ты просто обожаешь меня. До потери пульса. И собственного достоинства. — На этот раз Уэнсдей не стала спорить. Она лишь отвернулась к иллюминатору, но ее рука, лежавшая на подлокотнике, медленно развернулась ладонью вверх. Молчаливое приглашение. Немое признание. Энид без раздумий вложила в нее свою ладонь, сплетая пальцы в тугой, надежный замок. Так они и сидели, держась за руки, пока самолет вел их к новому приключению. Их мир треснул и сросся заново - не идеально, не гладко, но прочно. И на пальце Энид, рядом с обручальным кольцом, сияло новое, самое прочное скрепление - темный опал, хранящий в своей глубине все цвета их бури и все немые обещания их тихого, вечного утра. Салон самолета гудел низким, убаюкивающим гудением - симфонией авиационных двигателей и приглушенных разговоров. Йоко и Дивина, устроившиеся через проход от новобрачных, уже успели выдохнуть после предотлетной истерики и теперь вели свой собственный, тихий и чрезвычайно заинтересованный разговор.       — Ну, ты видела? — Йоко, отхлебнув апельсинового сока, бросила многозначительный взгляд в сторону Энид и Уэнсдей. — Я ей семь раз звонила! Семь! Думала, они в канаве где-нибудь. А она... — Танака фыркнула, качнув головой в сторону Уэнсдей. — Смотри на нее. Сидит, как будто так и надо. Ни единой морщинки на этом вечно каменном лице. — Дивина, не сводя восхищенных глаз с пары, вздохнула с придыханием, будто смотрела не на двух своих подруг, а на самый трогательный романтический фильм.       — Йок, да ты посмотри внимательнее. Это же просто... Ах. — Она понизила голос до шепота. — Видишь, как Уэнсдей держит ее руку? Не просто так, а именно держит. Пальцы сцепились. Это же железная хватка. Она ее не отпустит никогда. А Энид... Боже, она просто светится. Я никогда не видела ее такой, такой умиротворенно-счастливой. Как котенок, который съел целый птицеферму.       — Угу, "котенок", — Усмехнулась Йоко. — Котенок-убийца, который может разнести эту птицеферму в клочья. Но да... Ты права. Это другое. Раньше она просто от нее таяла, а сейчас... Сейчас она в ней купается. Как в своем личном, немного мрачном, но безумно глубоком океане. А Уэнсдей... Ну, смотри. Видишь, она отвернулась к окну?       — Ага.       — А видишь, что делает ее большой палец? Он не лежит неподвижно. Он гладит костяшку Эни. Вот так. Маленькими, почти незаметными движениями. Это же чистейшей воды нежность! От Аддамс! Я бы сказала, что ее подменили, но это еще хуже - ее влюбили. — Уотсон приложила руку к сердцу.       — Это прекрасно. Я всегда знала, что между ними есть эта химия. Эта угрожающая, электрическая напряженность. Но чтобы вот так... Даже без драки они стали еще сильнее. Единым целым. Энид - это яркий, неудержимый взрыв, а Уэнсдей - гравитация, которая не дает этому взрыву разнести все к чертям. Она его фокусирует. Направляет. Держит при себе.       — Держит - это точно, — Хохотнула Танака. — Ты помаду на манжете видела? Я чуть не умерла. Моя целомудренная готическая принцесса, запачканная розовой помадой своей девушки. Это сильнее любого признания в любви. Это клеймо. Метка. "Собственность Энид Синклер, не трогать, укусит". — Они обе засмеялись тихим, счастливым смехом, наблюдая за своими друзьями, которые, казалось, полностью забыли о существовании кого-либо еще в салоне. Тем временем, Энид, наконец оторвавшись от иллюминатора, повернулась к Уэнсдей.       — Я уже придумала, как мы проведем первый день. Утром - кофе в какой-нибудь маленькой кафешке на площади, где никто не говорит по-английски. Потом - заблудиться в десяти улочках одновременно. Найти какую-нибудь жуткую лавку с масками для венецианского карнавала. А вечером... — Она замолчала, мечтательно улыбаясь.       — Вечером? — Безразлично переспросила Уэнсдей, не отрываясь от созерцания облаков.       — А вечером мы найдем самый старый, самый готический мост через какой-нибудь канал, и ты будешь выглядеть там так потрясающе, что все гондольеры будут врезаться в стены домов, глядя на тебя.       — Гондольеры - профессионалы. Их реакция будет куда более сдержанной, чем у определенных личностей, — Парировала Уэнсдей, но в ее голосе послышались нотки удовлетворения. — Однако план приемлем. За исключением кофе. Итальянский эспрессо - это достаточно концентрированная порция кофеина, чтобы привести твою и без того гиперактивную нервную систему в состояние, близкое к ядерному взрыву.       — Ой, да ладно тебе, — Отмахнулась Энид. — Я же не буду пить десять чашек. Всего лишь пять или шесть. Для настроения. — Уэнсдей лишь покачала головой, но спорить не стала. Она слегка поменяла позу на сиденье, и на ее обычно бесстрастном лице на долю секунды промелькнула тень недовольства.       — Что такое? — Сразу же спросила Энид, считывая малейшие изменения в ее настроении.       — Ничего. Просто эти сиденья, несмотря на все заявления авиакомпании о "роскоши бизнес-класса", спроектированы садистами. Поясница и... — Она запнулась, подбирая слово.       — И зад? — С неподдельным интересом помогла Энид. Аддамс бросила на нее испепеляющий взгляд.       — Я предпочла бы более анатомически точный термин. Ягодичные мышцы. Они затекают. Это крайне раздражает. — Энид вспыхнула, как рождественская елка. Ее глаза блеснули озорным, хищным огоньком.       — Ох, бедняжечка, — Она сладко потянула слова. — У моей жены болит зад. Это потому что вчера она...       — Энид, — Голос брюнетки понизился до опасного, шепчущего регистра, который заставлял мурашки бежать по коже. — Если ты закончишь эту мысль, я придумаю для тебя наказание, по сравнению с которым все мои предыдущие угрозы покажутся детскими утренниками. Целый полет пройдет в тишине. Абсолютной.       — Бу-бу-бу, — Передразнила ее блондинка, но тут же сменила тактику. Она наклонилась так близко, что ее губы почти касались мочки уха, а шепот был слышен только ей одной. — Но это ведь правда. Ты так усердно работала своей попкой... Я имею в виду, ягодичными мышцами... Вчера ночью. Это же естественно, что они устали. — Уэнсдей резко отстранилась. Ее глаза сузились до двух угольков. Она цокнула языком - короткий, раздраженный, безмолвный звук, который красноречивее любых слов говорил о ее состоянии.       — Этого больше не повторится. Никогда. Ты исчерпала лимит на подобные комментарии на ближайшее столетие. — Синклер не сдалась. На ее лице расцвела самая самоуверенная, самая дерзкая ухмылка. Она тоже цокнула языком, но это было звонко, вызывающе и полно обещаний.       — О, милая, милая Уилла... Будет. Еще как будет. Потому что ты передо мной не устоишь. Никогда. Ты можешь строить из себя ледяную королеву сколько угодно, но мы-то с тобой знаем правду. Знаем, что происходит, когда ты остаешься со мной наедине и твой знаменитый контроль дает сбой.       — Ты невыносимо самонадеянна, — Холодно выдохнула Аддамс, глядя прямо перед собой, но блондинка заметила, как сжались ее пальцы на подлокотнике.       — Это не самонадеянность, дорогая. Это знание фактов, — Прошептала Энид. И тогда она совершило акт безрассудной храбрости, на который была способна только она. Под прикрытием авиационного пледа, лежавшего у них на коленях, ее рука, быстрая и невероятно ловкая, скользнула под ширинку брюк Уэнсдей. Ее пальцы, теплые и настойчивые, преодолели сопротивление эластичной ткани трусиков и нашли то, что искали - маленький, уже набухший от неожиданности и мгновенно вспыхнувший бугорок клитора. Она прикоснулась. Легко, почти невесомо, кончиком указательного пальца провела по нему один раз, другой - быстрыми, щекочущими движениями, которые не могли ни к чему привести, но были способны свести с ума от внезапности и нахальства. Реакция последовала мгновенно. Уэнсдей вздрогнула всем телом, как от удара током. Ее рука, с молниеносной реакцией тренированного фехтовальщика, взметнулась и обрушилась на затылок Энид с такой силой, что та на мгновение увидела звезды. Подзатыльник был звонким, сухим и болезненным. Но самое главное - из груди девушки вырвался звук. Короткий, придушенный, непроизвольный. Нечто среднее между стоном и резким выдохом. Он был тихим, но для Энид прозвучал громче, чем гул двигателей. Пока блондинка потирала затылок, широкая, победоносная улыбка растянула ее губы. Она снова наклонилась к уху Уэнсдей, ее шепот был сладким, как мед, и ядовитым, как цианид.       — Вот видишь... Я же говорила. Ты не устоишь. Всего пара секунд, и ты уже... А какой звук ты издала, Уилла... Он был таким красивым. Таким искренним. Таким влажным. — Второй подзатыльник пришелся точно в то же место. Энид даже ахнула от неожиданности.       — Ай! Да ладно тебе!       — Fai silenzio, — Прошипела Уэнсдей. Ее щеки покрыл легкий, едва заметный румянец, а глаза горели темным, почти алым огнем. Она дышала чуть чаще обычного. Энид уже приготовилась к новой порции сарказма или к полному ледяному игнору, но произошло нечто иное. Уэнсдей резко развернулась к ней. Ее движение было порывистым, лишенным привычной плавности. Она схватила Энид за подбородок, заставив ее замереть. Ее пальцы впились в кожу с почти болезненной силой. И затем она наклонилась и приложила свои губы к щеке Энид. Это не был нежный поцелуй. Это было жесткое, сухое, почти что укусящее прикосновение, больше похожее на метку, на наказание. Ее губы были прохладными и твердыми. Она продержалась так, может быть, две секунды, а потом так же резко отстранилась, снова уткнувшись в свой иллюминатор, будто ничего и не произошло. Энид сидела, онемев. Щека, в том месте, куда прикоснулись губы Уэнсдей, горела огнем. Это было странно, больно, властно и до безумия эротично. Она медленно подняла руку и прикоснулась к тому месту. Она смотрела на профиль Уэнсдей, на ее идеально прямой нос, на пухлые, сжатые губы, на грозный и прекрасный уголок брови. Самолет летел сквозь облака, а ее сердце бешено колотилось где-то в горле. Она не сказала больше ни слова. Она просто снова протянула руку под плед и нашла руку Уэнсдей. Та на секунду замерла, а затем снова сцепила с ее пальцами в том самом железном, нерушимом замке. И тут, в гуле самолета, под пледами, в тихом и яростном противостоянии, Энид поняла, что это и есть ее настоящая Италия. Ее Венеция. Ее самый старый и самый готический мост. И она уже никуда не хотела теряться.

***

Самолет с глухим стуком шасси коснулся взлетной полосы аэропорта Марко Поло, прервав убаюкивающий гул полета. Резкое торможение встряхнуло пассажиров, заставив их инстинктивно схватиться за подлокотники. Энид тут же вцепилась в руку Уэнсдей, но та даже не дрогнула, лишь бросила на нее короткий оценивающий взгляд, будто проверяя, не рассыпалась ли ее супруга от перегрузок. Все вышли из самолета навстречу венецианскому воздуху. Он был плотным, влажным и пронизан странной смесью запахов: соленой морской свежести, топливных выхлопов и едва уловимого, но устойчивого аромата старой воды, влажного камня и времени. Погода была идеальной для конца весны: солнце сияло ярко, но не палило, а легкий бриз с лагуны приносил приятную прохладу. Небо - тот самый оттенок бездонной лазури, который можно увидеть только на полотнах итальянских мастеров Возрождения, с редкими, размазанными, как акварель, белыми облачками. Йоко и Дивина присоединились к ним у ленты транспортера, выдавая багаж. Йоко тут же надела огромные солнцезащитные очки, приняв вид голливудской звезды в изгнании. Дивина, напротив, щурилась от солнца, но улыбалась во весь рот.       — Ну что, голубки, выжили? — Бросила Танака, забирая свой фиолетовый чемодан.       — Еще как, — Бодро отозвалась Синклер, в то время как брюнетка молча указала на их скромный черный чемодан с монограммой "W.A.", который как раз выполз на ленту. Поймать такси в Венеции - это отдельный квест. Это не машины в привычном понимании, а водные такси, моторные лодки, ярко окрашенные и громко урчащие. Их таксист, загорелый мужчина с седыми бакенбардами и в тельняшке, помог погрузить багаж и виртуозно отчалил от причала, едва они уселись на кожанные сиденья под тентом. И вот началось оно - самое первое погружение в Венецию. Сначала - промышленные окраины, каналы пошире, но вот лодка вынырнула в Гранд-канал, и у Энид вырвался настоящий вопль восторга, который она тут же подавила, сунув кулак в рот. Даже Уэнсдей слегка приподняла бровь, а Йоко с Дивиной замерли с открытыми ртами. Это было невозможно. Сюрреалистично. Город, вставший прямо из воды. Вместо улиц - мерцающие, переливающиеся на солнце зеленоватой волной каналы, по которым сновали гондолы, катера, водные такси. Вместо тротуаров - узкие набережные, вымощенные потертым камнем. Дома - не просто дома, а палаццо, настоящие дворцы с резными фасадами, цветными ставнями, балкончиками, украшенными геранью, и массивными деревянными дверьми, уходящими прямо в воду. Стены, покрытые шрамами времени, узорчатой плесенью и отслоившейся штукатуркой, казались живыми. Воздух звенел от звона колоколов, криков чаек, смешения языков и плеска воды о древние ступени. Они проплывали под мостом Риальто, и Энид, забыв про все приличия, свесилась с борта, стараясь запечатлеть каждый миллиметр в памяти и на телефон. Уэнсдей сидела с невозмутимым видом, но ее черные глаза, как два бездонных колодца, впитывали все: и играющий бликами на воде солнечный свет, и мрачные тени под арками мостов, и загадочные, полустертые временем барельефы на стенах палаццо.       — Ну как? — Обернулась к ней Синклер, сияя.       — Адекватно, — Кивнула Уэнсдей, и для нее это было равносильно крику восторга. Такси свернуло с Гранд-канала в более узкий, тихий канал, где зелень была гуще, а запах сырости - насыщенней. Наконец, лодка причалила к небольшому причалу, над которым висела вывеска их отеля - элегантного палаццо, переделанного в бутик-отель. Фасад был выдержан в классическом венецианском стиле: темно-красный, с позеленевшими от времени бронзовыми деталями и тяжелой дверью. Их номера, как и договаривались, находились рядом на втором этаже, с видом не на Гранд-канал, а на маленький внутренний дворик-колодец и боковой канал. Двери люксов были друг напротив друга. Йоко тут же вручила ключ Дивине.       — Пойдем, заселимся, а потом решим, что делать. Вы как? — Кивнула она Уэнсдей и Энид.       — Мы тоже, — Блондинка уже впилась в ключ, словно охотничья собака в дичь. Люкс был прекрасен. Высокие резные потолки, стены, окрашенные в теплый терракотовый цвет, тяжелая темная мебель, напоминающая о прошлых веках, и огромная кровать с балдахином из плотного бархата. Но главным украшением были два огромных окна с коваными решетками, распахнутые настежь, из которых открывался вид на воду и противоположную набережную, где сушилось белье и сидела на ступеньках пара местных стариков.       — Уилла, смотри! О Боже! — Энид, бросив чемодан, подбежала к окну. — Прямо как в кино! Слышишь? Слышишь, как вода плещется о стены? И запах, пахнет стариной и морем! И кровать! Балдахин! Я чувствую себя герцогиней! Готической герцогиней! — Черноглазая, войдя следом, медленно осмотрела номер. Ее внимательный взгляд скользнул по стенам, потолку, мебели, оценивая уровень пыли, возможные сквозняки и общую эстетическую составляющую. Наконец, ее губы тронуло едва заметное движение, почти что подобие улыбки.       — Вполне приемлемо, — Изрекла она, и блондинка от этого "вполне приемлемо" расцвела еще сильнее. Для Уэнсдей это было высшей похвалой. Не говоря ни слова, Аддамс подошла к своему чемодану, щелкнула замки и принялась за дело. Ее движения были быстрыми и точными. Она сняла свою темную дорожную блузу и брюки и переоделась во что-то более простое, но от того не менее эффектное: длинные свободные шорты черного цвета из легкой ткани и простую, но безупречно сидящую на ней черную футболку с короткими рукавами. Ее бледная кожа и угольно-черные волосы на фоне этой простой одежды выглядели еще более драматично. Энид, тем временем, скинула с себя все и порылась в чемодане, вытащив короткую плиссированную юбку нежно-сиреневого цвета и обтягивающий топ с принтом, который контрастировал с ее маленькими татуировками. Она быстро надела это, покрутилась перед зеркалом в полный рост, любуясь своим отражением.       — Готово! — Объявила она. И тут она заметила кое-что. Уэнсдей, расставляя свои вещи в громадном гардеробе, двигалась немного странно. Ее походка, обычно безупречно плавная и бесшумная, была слегка скованной, осторожной. Она как бы переставляла ноги чуть шире, избегая лишних движений тазом. И на ее лице, когда она думала, что на нее не смотрят, мелькала тень того самого раздражения, что была в самолете. Энид не удержалась. Подкравшись сзади на кошачьих лапах, она обняла Уэнсдей за талию и прижалась к ее спине.       — Бедненькая, все еще болит? — Прошептала она сладким, сочувственным голоском, который был полнейшей насмешкой. — Эти жестокие руки, они совсем не жалеют мою злодейку. — Уэнсдей замерла. Ее спина напряглась под прикосновением Энид.       — Если ты не уберешь свои лапы, они отсохнут и отвалятся, — Прозвучал ледяной, ровный голос.       — Ой, ну что ты, — Продолжала дразнить Энид, руки сползли ниже, на те самые "ягодичные мышцы", и легонько сжали их. — Может, я помассирую? Или... — Ее голос стал низким, соблазняющим, — Может, нужно повторить процедуру? Для закрепления эффекта? Или, я знаю, чтобы боль прошла, нужно хорошенько размять... Поставить тебя раком и... — Она не успела закончить. Рефлексы Уэнсдей сработали молниеносно. Ее локоть резко ушел назад, мягко, но очень точно пришелся Энид в ребра, заставив ту ахнуть и ослабить хватку, а следом последовал уже знакомый, звонкий и болезненный подзатыльник.       — Ай! Опять! — Взвизгнула Энид, потирая затылок, но не в обиде, а с восторгом. — Ну я же просто предлагаю помощь!       — Твоя "помощь" приведет тебя прямиком в канал с бетонными гетрами на ногах, — Парировала Аддамс, но девушка заметила, как уголки ее губ задрожали, сдерживая улыбку. Они посмотрели друг на друга - одна с наигранной обидой, другая с напускной суровостью - и через секунду обе тихо хихикнули. Это был их ритуал, их странный, извращенный брачный танец.       — Ладно, пошли к остальным, посмотрим, как они устроились, — Предложила Энид, поправляя юбку. Уэнсдей молча кивнула, и они вышли в коридор. Дверь в номер Йоко и Дивины была приоткрыта. Синклер, не долго думая, толкнула ее. И замерла на пороге. Черноволосая заглянула ей через плечо, и ее лицо тут же стало каменным. Картина была более чем красноречивая. Йоко и Дивина не просто "устраивались". Они были в самом разгаре страстного поцелуя посреди комнаты. Йоко прижимала Дивину к стене, одна рука у нее была вплетена в темные волосы жены, другая - плотно обхватывала ее талию. Дивина, вся изогнувшись, отвечала на поцелуй с таким жаром, что, казалось, воздух вокруг них трещал от напряжения. Их чемоданы стояли нетронутые посреди комнаты, как свидетельство того, что их совершенно не интересовал ни интерьер, ни вид из окна. Уэнсдей издала свой фирменный, сухой, осуждающий цокающий звук языком. "Цок". Звук был негромкий, но он сработал, как ушат ледяной воды. Йоко и Дивина разъединились с легким испуганным вздохом. Йоко, не смущаясь ни капли, облизнула губы.       — А, это вы. Мы тут... Осматриваемся.       — Да уж, видим, — Саркастически протянула Энид. — Осматриваете друг другу гланды на предмет воспаления. Очень продуктивно. — Уотсон покраснела, как маков цвет, и попыталась пригладить волосы. Танака лишь усмехнулась.       — А что? Венеция вдохновляет. — Блондинка обернулась к своей мрачной невесте и, подмигнув, громко сказала:       — Видишь, Уилла? Вот это правильный подход к медовому месяцу. Надо брать с них пример. Не цокать, а целоваться. Понимаешь? — Уэнсдей посмотрела на обе пары: на смущенную Дивину и нахальную Йоко, а затем на свою сияющую девушку. Ее лицо не выражало ровным счетом ничего.       — Я предпочитаю более утонченные методы, — Произнесла она ледяным тоном. — Наслаждайтесь. Мы вас оставляем. Видимо, вам требуется приватность. — С этими словами она развернулась и пошла обратно к своему номеру. Энид, бросив подругам победоносный взгляд и воздушный поцелуй, помчалась за ней. Дверь их люкса закрылась, оставив Йоко и Дивину одних в комнате, наполненной неловкостью и недосказанностью. Танака фыркнула.       — Ну что, продолжаем осмотр? — Снова потянулась к Дивине, но та смущенно отстранилась.       — Йок, они же только что были здесь!       — А мы что, делаем что-то плохое? — Удивилась девушка. — Это же Италия. Здесь все дышит любовью. Даже эта ваша готическая снежная королева, смотри, уже ходит как... Кхм... После хорошей брачной ночи. — А за дверью напротив, Уэнсдей действительно снова прилегла на кровать, стараясь не показывать дискомфорт, в то время как Энид, стоя у окна и глядя на канал, тихо напевала себе под нос, время от времени бросая на брюнетку взгляд, полный любви, торжества и предвкушения новых побед. Неловкость, оставшаяся после визита к Йоко и Дивине, висела в их номере легкой, но ощутимой дымкой. Энид, притворно возмущенная, расхаживала по комнате, размахивая руками.       — Ну просто представь! Прямо с порога! А мы вот такие приличные, солидные, даже чемодан распаковали! — Она бросила взгляд на аккуратно разложенные вещи Уэнсдей и свой взрыв хаоса в углу. Аддамс молча наблюдала за ней, сидя на краю кровати. Ее лицо было невозмутимым, но внутреннее напряжение от ноющей боли и раздражения от необходимости скрывать это нарастало. Каждая смена позы отзывалась тупым, глубоким сигналом в мышцах. Она ненавидела эту слабость, эту уязвимость. Ненавидела то, что ее собственное тело стало полем битвы и напоминанием о удовольствии? Нет, скорее, о потере контроля.       — Мне нужно в ванную, — Внезапно и резко объявила она, вставая. Движение было чуть более порывистым, чем обычно, и она едва сдержала легкий вздох, когда мышцы вновь напомнили о себе.       — Окей! — Энид, увлеченная своей игрой, лишь махнула рукой. — Я пока посмотрю, есть ли у них в мини-баре что-то пьющееся. — Брюнетка прошла в совмещенную ванную комнату. Она была такой же стильной, как и весь номер: черно-белая плитка "карара", матовые никелевые смесители, огромное зеркало в позолоченной раме и полки, заставленные дорогими косметическими продуктами отеля. Дверь она закрыла, но не заперла - привычка, выработанная за месяцы жизни вместе. Замок щелкал слишком громко и был признаком отстраненности, а они давно перешли эти границы. Она повернулась к зеркалу, черные глаза встретились с ее же отражением. Лицо было бледным и собранным. Она взяла с полки небольшую дорожную аптечку, где среди прочего лежала трубка с арникой - кремом, который она использовала для синяков после тренировок. Он отлично снимал воспаление и боль. Ей пришлось повернуться спиной к зеркалу и через плечо оценить ситуацию. Это было неудобно и унизительно. Сдвинув шорты и нижнее белье, она увидела то, что и ожидала: на фоне мертвенной бледности ее кожи проступали четкие, яркие следы пальцев Энид. Не синяки еще, но уже явные багровые пятна, обещавшие превратиться в полноценные гематомы. Вид их почему-то заставил кровь прилить к ее щекам. Она сжала тюбик так, что он чуть не лопнул. Выдавив на пальцы холодноватую белую массу, она начала втирать ее в поврежденные места. Прикосновение было неприятным - больно, холодно, и она делала это с таким сосредоточенным видом, будто проводила сложнейшую хирургическую операцию на себе самой. Именно в этот момент дверь со скрипом открылась.       — Уилла, а там есть какой-то странный лимонад, я не рискнула... — Начала девушка, засовывая голову в щель. Она замерла. Мозг потребовал несколько секунд, чтобы обработать открывшуюся картину: ее жена, стоящая полуобнаженной спиной к двери, с спущенными до бедер шортами, с яркими следами ее собственных рук на ягодицах и с тюбиком крема в руке. Выражение лица Уэнсдей в зеркале было красноречивее любых слов: чистейшая, обжигающая ярость, смешанная с беспрецедентным смущением. Брюнетка застыла на месте, как статуя. Ее пальцы, только что втиравшие крем, сжались в кулак. Веки медленно опустились, словно она молилась о том, чтобы земля поглотила ее прямо здесь и сейчас. Когда она их открыла, взгляд в зеркале, предназначенный для Энид, был ледяным и смертоносным.       — Выйди, — Прозвучало тихо, но с таким нажимом, что, казалось, плитка на стенах затрещала. Но Энид не вышла. Ее первоначальный шок сменился целой бурей других эмоций. Вид этих следов на безупречной коже вызвал у нее прилив странной, животной гордости. Смущение уступило место острому, щемящему чувству вины, а затем - непреодолимому порыву нежности. Ее жена, ее сильная, непробиваемая Уэнсдей, стояла здесь, тайком мазала ушибы, которые оставила на ней она, Энид, в приступе страсти.       — О, Уилла... — Выдохнула она, и ее голос стал мягким, полным искреннего раскаяния. Она сделала шаг внутрь, забыв про дверь. — Прости меня. Я же, я не хотела так сильно. Это все эмоции...       — Энид. Закрой. Дверь. И выйди, — Каждая фраза была отточенным лезвием. Уэнсдей не двигалась, будто надеясь, что если она будет стоять достаточно неподвижно, та исчезнет. Но она не исчезла. Она подошла ближе, ее глаза блестели.       — Дай я помогу.       — Нет.       — Но я же виновата. Это я так разошлась. Дай я сделаю это. Пожалуйста. — Уэнсдей резко обернулась к ней, натягивая шорты. Ее лицо пылало - от гнева, от стыда, от всего сразу.       — Это не требует помощи. Это требует забвения. Уйди. — Но девушка была уже рядом. Она осторожно, как будто имея дело с диким, раненым зверем, протянула руку и взяла тюбик из сжатых пальцев Уэнсдей. Та не сопротивлялась, она просто смотрела на нее горящим взглядом, ее грудь тяжело вздымалась.       — Иди. Ложись на кровать, — Тихо сказала Энид. Ее игривый тон исчез, сменившись на редкую для нее серьезную нежность. — На живот. Так будет удобнее. — Они стояли несколько секунды в немой дуэли. Глаза Уэнсдей метали молнии, но в них читалось и истощение, и та самая уязвимость, которую она так яростно прятала. Словно внутренняя пружина, сжатая до предела, наконец ослабла. Она резко развернулась, вышла с ванны, снова открыв ей спину, и, не говоря ни слова, легла на кровать лицом вниз, в бархатное покрывало. Это было поражение. Признание боли. И доверие. Глубочайшее и молчаливое. Синклер выдавила на ладонь новую порцию крема, растерла ее, чтобы согреть, и опустилась на край кровати рядом с ней. Ее прикосновение было на этот раз совсем другим - не жадным и требовательным, как тогда, а бесконечно бережным, почти медицинским. Она медленно, плавными круговыми движениями начала втирать крем в воспаленную кожу, чувствуя, как мышцы под ее пальцами сначала напряглись, а затем постепенно начали расслабляться. Они молчали. Было слышно только их дыхание и далекий плеск воды за окном.       — Мне правда очень жаль, — Снова прошептала Энид, наклоняясь так, что ее губы почти касались уха. — Я забываю свою силу, когда дело касается тебя. — Из глубины покрывала донесся приглушенный, сдавленный голос:       — Если ты когда-нибудь кому-нибудь расскажешь об этом, я вскрою тебе горло зубной нитью. — Энид улыбнулась. Это была ее привычная, знакомая, любящая Уилла.       — Знаю, дорогая. Знаю, — Она наклонилась еще ниже и оставила легчайший, почти невесомый поцелуй на неповрежденном участке кожи у самого основания позвоночника. — Но знаешь что? Даже с синяками твоя задница все равно самая идеальная на свете. — Уэнсдей не ответила. Но блондинка почувствовала, как под ее ладонью тело полностью расслабилось, отдавшись ее заботе. И это было лучше любой ответной реплики. Крем был прохладным и густым, но ладонь Энид быстро согрела его. Она нанесла белую массу на кончики пальцев и прикоснулась к самому центру одного из багровых пятен. Уэнсдей вздрогнула, ее спина выгнулась в едва заметном, мгновенном порыве, который она тут же подавила, вжимаясь в матрас. Энид почувствовала это - крошечную волну напряжения, пробежавшую по коже под ее рукой.       — Терпи, моя ненаглядная готическая девочка, — Прошептала она, но на этот раз в ее голосе не было и капли насмешки. Только сконцентрированная, почти священная нежность. Она начала втирать мазь. Медленно, тщательно, с невозможным для ее обычно порывистой натуры терпением. Ее пальцы скользили по горячей коже, описывая идеальные, почти гипнотические круги. Она чувствовала под подушечками каждое микроскопическое уплотнение, каждую обещающую превратиться в полноценный синяк гематому. Она массировала их с таким вниманием, будто стирала боль, впитывая ее обратно в себя. Уэнсдей лежала неподвижно, затаив дыхание. Ее лицо было скрыто в складках бархатного покрывала, кулаки сжаты по бокам. Она ненавидела эту слабость, эту необходимость в чьей-то помощи, в чьем-то прикосновении, чтобы облегчить последствия их же совместной страсти. Но прикосновение Энид было иным. Не таким, как тогда. Оно не брало, а отдавало. Не требовало, а заботилось. И это было почти невыносимо. Синклер обработала один след и переместилась к следующему, чуть выше, ближе к изгибу поясницы. Ее пальцы вновь начали свой целебный ритуал. И вот тогда, когда давление стало чуть сильнее на особенно чувствительном участке, из груди Уэнсдей вырвался звук. Короткий, высокий, обрывочный. Нечто среднее между всхлипом и сдавленным стоном. Он длился мгновение и был тут же грубо, насильственно оборван. Аддамс резко повернула голову набок, подавилась и изобразила короткий, сухой, лающий кашель.       — Пыль, — Хрипло прокомментировала она, снова утыкаясь лицом в покрывало. Ее уши, единственное, что было видно из-под растрепанных черных волос, горели алым румянцем. Энид замерла. Ее пальцы остановились на коже. В комнате повисла тишина, густая и сладкая, как мед. Она смотрела на затылок девушки, на ее напряженную шею, и широкая, понимающая улыбка медленно растянула ее губы. Она все поняла. Поняла с той самой интуицией, которая всегда помогала ей улавливать малейшие изменения в настроении Уэнсдей. Она не стала говорить ничего сразу. Вместо этого она наклонилась. Ее губы, теплые и мягкие, прикоснулись к только что намазанному кремом месту. Это был не страстный поцелуй, а нежный, исцеляющий, почти что печать. Поцелуй-извинение. Поцелуй-заклинание. Уэнсдей снова напряглась, но на этот раз ее дыхание сбилось, став чуть более частым и поверхностным. Блондинка переместилась к следующему синяку. Снова выдавила крем, снова втерла его медленными, гипнотизирующими кругами, заставляя мышцы под ним расслабляться и отпускать боль. И снова, когда ее пальцы нашли особенно болезненную точку, раздался тот самый сдавленный, высокий звук, мгновенно перекрытый покашливанием.       — Ух, кажется, у вас тут очень пыльно, мисс Аддамс, — Заметила девушка, и в ее голосе звенела неподдельная, игривая нежность. — Прямо целая эпидемия пыли. — Брюнетка ничего не ответила. Она лишь глубже зарылась лицом в покрывало, словно надеясь задохнуться и положить конец этому сладостному унижению. Но Энид не остановилась. Она методично обработала каждый оставленный ею след. Каждый синяк, каждое покраснение получали свою порцию прохладной мази и свое исцеляющее прикосновение ее пальцев. А следом - свой поцелуй. Каждый раз, когда ее губы касались кожи, тонкое тело под ней вздрагивало, а в горле Уэнсдей клубился тот самый предательский звук, который она тут же маскировала под кашель, от которого горели не только горло, но и щеки.       — Этот кашель, — Продолжала Энид, целуя следующий синяк чуть сбоку, на самой чувствительной коже бедра, — Такой своеобразный. Очень тихий. И какой-то... Мурчащий.       — Замолчи, — Донесся из покрывала приглушенный, хриплый голос, в котором было ноль процентов убедительности.       — Ой, прости, я просто беспокоюсь о твоем здоровье, дорогая, — С заботой в голосе сказала Энид, нанося крем на последний, самый свежий след. — Ты же знаешь, я всегда так чутко реагирую на твои... Покашливания. — Она специально сделала паузу, чтобы подчеркнуть последнее слово, и в этот момент ее пальцы снова нажали чуть сильнее, массируя уплотнение. И снова - тихий, высокий стон, обрываемый на полпути и прикрытый яростным, но совершенно фальшивым кашлем. Энид не сдержала тихого, счастливого смешка. Она наклонилась, чтобы оставить последний, самый нежный поцелуй прямо на этом месте, и прошептала тихо, еле слышно, ее губы почти касаясь раскаленного уха:       — Знаешь, а мне нравится, как ты "кашляешь". Это очень мило. Прямо как у испуганного котенка. — Уэнсдей резко перевернулась на бок, отбрасывая ее руку. Ее лицо было пылающим, глаза - двумя угольками, горящими в темноте, но в них, помимо ярости, читалось смущение, стыд и что-то еще. Что-то, что заставило Энид замолчать и просто смотреть на нее.       — Если ты произнесешь слово "котенок" еще раз, — Прошипела Уэнсдей, ее голос был низким и вибрирующим от натянутого, как струна, самообладания, — Я нашью тебе на все твои розовые свитера узор из рыбьих костей. — Но угроза прозвучала почти ритуально, по привычке. В ней не было настоящей злости. Была усталость. Была боль, которая наконец-то утихла под руками блондинки. И было то самое предательское желание, которое она так отчаянно пыталась скрыть под маской кашля. Энид смотрела на нее - раздраженную, покрасневшую, с растрепанными волосами и все еще блестящей от крема кожей - и ее сердце переполнилось такой любовью, что стало трудно дышать. Она улыбнулась, мягко, без тени насмешки.       — Договорились. Никаких котят. Только испуганные вороны, — Она поймала ее взгляд и осторожно, давая время отстраниться, провела пальцем по ее щеке. — Чувствуешь себя лучше? — Аддамс отвела взгляд, кивнув всего один раз, коротко и почти незаметно. Энид этого было достаточно. Она знала, что это - высшая форма благодарности, на которую была способна ее девушка. Признание. Капитуляция. Доверие. Она наклонилась и поцеловала ее уже в губы - быстро, нежно, смывая тем самым всю неловкость и боль. А когда отстранилась, то прошептала:       — В следующий раз я буду нежнее. Обещаю. — Аддамс лишь фыркнула, отводя глаза, но ее рука незаметно потянулась к руке блондинки, и их пальцы сплелись - липкие от крема, теплые и больше не скрывающие ничего. Час спустя дверь спальни отворилась с тихим скрипом. Энид вошла, неся поднос. На нем дымилась кружка черного кофе, пахнущего горьким миндалем и темным шоколадом - именно так, как любила Уэнсдей, - и тарелка с тостами и яйцами пашот. Вторая кружка, с капучино и сердечком из пены, была предназначена ей самой. Уэнсдей уже сидела, прислонившись к резному изголовью кровати. Она наблюдала за Энид тяжелым, еще сонным взглядом, в котором читалось привычное недовольство ярким утром и его назойливой радостью.       — Кофе, моя готическая радость, — Прошептала Энид, ставя поднос на прикроватный столик. — И завтрак, чтобы восстановить силы после вчерашних интенсивных упражнений. — Уэнсдей лишь цокнула языком, но потянулась к кружке. Ее пальцы обхватили горячий фарфор с молчаливой благодарностью. А Энид уже не могла усидеть на месте. Энергия буквально выплескивалась из нее. Она принялась расхаживать по роскошному номеру, рассматривая каждую деталь с восторгом ребенка.       — О божечки, Уилла, посмотри на эту люстру! Она вся в паутинках, это же так аутентично! — Она подпрыгнула от восторга, ее легкая юбка взметнулся вокруг нее. — А этот гобелен! На нем ведь изображена казнь, да? Какое внимание к деталям! — Она снова подпрыгнула, повернувшись к девушке, и на этот раз подол ее короткой юбки задрался выше, обнажив на мгновение упругие ягодицы в кружевных трусиках и верхнюю часть бедер. Уэнсдей, поднесшая кофе к губам, замерла. Ее глаза сузились. Глоток был отложен.       — Твоя юбка, — Произнесла она ровным, низким голосом, в котором прозвучала металлическая нотка. — Она поднимается. Прекрати это немедленно. Или я пришпандорю ее к полу. — Синклер замерла на середине очередного прыжка, приземлившись на носочки. Широкая, довольная улыбка растянуло ее лицо.       — Ой, извини! — Она фальшиво смутилась, опуская подол. — Я просто не могу сдержать восторг! Мы же в настоящем готическом замке! Ну, почти. И потом... — Она подмигнула Уэнсдей, — Если бы ты не пялилась так пристально, то даже не заметила бы.       — Я не "пялюсь", — Холодно парировала Уэнсдей, наконец сделав глоток кофе. — Я констатирую факт нарушения тобой общепринятых норм приличия. И планирую соответствующие санкции.       — Какие санкции? привяжешь меня к кровати? — Энид игриво подбоченилась. — Обещай, что на этот раз используешь настоящую цепь. — Прервать их утренний ритуал могло только что-то чрезвычайное. И это "что-то" случилось немедленно. Дверь в их номер с громким стуком распахнулась, и на пороге, едва удерживая равновесие, появилась незнакомая девушка. Ярко-рыжая, в помятом вечернем платье, с мутным взглядом. Она явно перепутала дверь.       — Эй... Тут вроде бы моя... — Она заплетающимся языком начала и замолчала, уставившись на Энид. Ее взгляд затуманенно скользнул по юбке, длинным ногам и растрепанным белым волосам. — О, а ты симпатичная... — Прежде чем кто-либо успел среагировать, пьяная девушка шатко двинулась вперед и, бормоча что-то невнятное про "милую попку", запустила руку под подол короткой одежды Энид, грубо хватая ее за бедро. Синклер вскрикнула от неожиданности и отвращения, отскакивая назад. Но это было ничто по сравнению с реакцией Уэнсдей. Воздух в номере буквально загустел и похолодел. Чашка с кофе была поставлена на стол с таким звонким стуком, что казалось, фарфор треснет. Уэнсдей сползла с кровати. Она не встала - она "поднялась", как тень из преисподней. Ее лицо было абсолютно бесстрастным, но глаза... Ее глаза светились яростным, чистейшим, неметафорическим убийством. Весь ее вид источал такую немую, леденящую ярость, что даже пьяная девушка на мгновение протрезвела от ужаса и отдернула руку. Уэнсдей сделала один шаг. Потом второй. Она приближалась к нарушительнице спокойствия с тихой, неумолимой скоростью хищника, и было ясно, что через секунду ее длинные, острые пальцы вцепятся во что-нибудь жизненно важное. Но Энид среагировала быстрее. Она видела это выражение лица. Она знала, что последует дальше - судебные процессы, скандалы, и все испорченное утро. Не думая ни секунды, она резко развернулась и двинулась навстречу пьяной девушке.       — Эй, ты! — Крикнула Синклер, и в ее голосе прозвучал не привычный веселый лай, а низкий, предупредительный рык. И прежде чем та успела моргнуть, Энид со всей силы толкнула ее в грудь. Девушка, хлипкая и пьяная, с глухим стуком полетела назад, через порог, в коридор. Энид не стала останавливаться. Она выскочила за ней, схватила ее за плечо, развернула и двинула вдоль по коридору с силой, о которой мало кто мог бы подумать, глядя на ее хрупкую фигуру. — Иди проспись, идиотина! — Бросила она ей вдогонку. Захлопнув дверь ногой. Синклер мгновенно повернулась к Уэнсдей. Та замерла в центре комнаты, вся напряженная, как струна, ее пальцы сжались в кулаки, а грудь тяжело вздымалась. Ярость в ее глазах еще не угасла, она была слепа и беспощадна. Энид не стала говорить ничего. Она просто бросилась к ней, обвила руками ее шею и притянула к себе, прижимаясь всем телом к ее холодной, напряженной фигуре. — Тихо, тихо, моя ярость, все хорошо, — Зашептала она ей в плечо, мелко целуя ее шею, ключицу, уголок губ. — Я тут, я в порядке. Она уже ушла. Я ее выгнала. Видишь? Я справилась. — Аддамс не отвечала, ее тело оставалось жестким, как камень. Сквозь тонкую ткань одежды, девушка чувствовала, как бешено бьется ее сердце.       — Она посмела прикоснуться к тебе, — Наконец прошипела Уэнсдей, и ее голос звучал так, будто ее горло было заполнено битым стеклом.       — Я знаю, знаю, — Продолжала успокаивать ее Энид, не переставая осыпать лицо и шею мелкими, быстрыми поцелуями - как теплый, успокаивающий дождь после урагана. — Но я же сильная, помнишь? Я сама могу дать сдачи. И дала. Ты видела? Вышвырнула ее, как мешок с мусором. — Постепенно, под ее настойчивыми ласками и тихим шепотом, железная хватка гнева начала ослабевать. Мышцы Уэнсдей дрогнули, и она наконец обмякла, уткнувшись лицом в шею блондинки. Ее дыхание все еще было прерывистым, но уже не таким яростным. Девушка отодвинулась чуть назад, чтобы посмотреть ей в лицо. Она провела большим пальцем по ее идеально гладкой щеке и улыбнулась, голубые глаза светились нежностью и легкой усмешкой.       — Ох, ты мой ревнивый зверек, — Промурчала она, целуя ее в нос. — Готова была просто разорвать на кусочки за один неуместный жест. — Аддамс цокнула языком, но на сей раз в этом звуке было больше усталости, чем истинного раздражения. Ее черные глаза, наконец, потеряли свой смертоносный блеск, сменившись на привычную мрачную дымку.       — Я не ревную. Я просто охраняю свое, — Пробормотала она, отводя взгляд. — Это принципиально иначе.       — Конечно, иначе, — Согласилась Синклер, прижимаясь к ней еще крепче. — Ты просто очень принципиальная. Их уединение длилось ровно пять секунд. В дверь громко постучали, и она тут же распахнулась без всякого приглашения. На пороге замерли Йоко и Дивина, с перекошенными от любопытства и тревоги лицами. Йоко была в своем черном шелковом халате, а Дивина - в пижаме с мультяшными вампиршами.       — Что тут происходит? — Почти хором выдохнули они. — Мы услышали какой-то шум, крик...       — И стоны, — Добавила Дивина, с любопытством разглядывая их взъерошенный вид и то, как Энид прижимала к себе Уэнсдей. — Вы снова дрались? В смысле, "дрались" дрались или...? — Уэнсдей вздохнула, ее плечи опустились. Она посмотрела на подруг убийственным взглядом, которого хватило бы, чтобы испепелить их на месте.       — Ничего из ряда вон выходящего, — Холодно произнесла она. — Незваный гость. Был. Энид с ним... С ней разобралась. — Синклер сияла, все еще обнимая свою невесту.       — Ага! Какая-то пьяная девица вломилась к нам и попыталась меня пощупать! — Сообщила она. — А Уэнсдей тут так разъярилась, что я чуть не испугалась за ту бедолагу! Мне пришлось ее выпихнуть, чтобы Уилла не устроила тут морг. — Йоко подняла идеально прорисованную бровь.       — Понятно. Классическое утро Аддамсов. Ничего не обычного.       — Ага, — Фыркнула Дивина. — Ну, если только вы не нуждаетесь в помощи по утилизации трупа, мы тут рядом.       — Мы справимся, — Сухо ответила Уэнсдей, и в ее тоне прозвучало окончательное предупреждение. Йоко кивнула, с пониманием потянула Дивину за рукав, и они ретировались, прикрыв за собой дверь. В номере снова воцарилась тишина. Энид, наконец, отпустила Аддамс и подняла с пола поднос. Кофе немного остыл.       — Ну что, — Весело сказала она, протягивая кружку Уэнсдей. — Продолжим наш прерванный завтрак, моя готическая, ревнивая, принципиальная половинка? — Брюнетка взяла кружку, ее пальцы на мгновение сомкнулись вокруг пальцев голубоглазой. Она не сказала ни слова. Она просто поднесла кофе к губам и закрыла глаза, делая глубокий глоток. И для Энид это было красноречивее любых слов.

***

Вечер опустился на Венецию бархатным, теплым покрывалом. За окнами их номера в палаццо темнела вода канала, отражая дрожащие огни фонарей и окон, а воздух был напоен запахами цветущей глицинии, влажного камня и далекого моря. Внутри же царил свой, особый микроклимат - смесь дорогого коньяка, вибраций женской дружбы и легкого флирта. Энид, разметавшись на огромной кровати с балдахином, жестикулировала своим бокалом, расплескивая янтарные капли коньяка. Йоко и Дивина устроились в креслах у камина, а Уэнсдей занимала свой излюбленный пост у распахнутого окна, опираясь о косяк и наблюдая за темной водой. Она держала свой бокал почти неподвижно, изредка поднося его к губам. Казалось, она лишь терпит это шумное собрание, но расслабленная линия ее плеч и мягкий, почти невидимый для непосвященных изгиб губ выдавали ее истинное состояние - ей было хорошо.       — ...А потом она просто достает эту коробочку! — Взвизгнула Энид, пересказывая самый сокровенный момент своей жизни. Ее голос звенел от счастья и алкоголя. — Не какую-то там бархатную, а вот эту, старинную, из черного дерева, с серебряными узорами, похожими на паутину! А внутри... О, боже, внутри лежало это! — Она протянула руку, вращая ею так, чтобы все могли увидеть кольцо. Темный опал в грубоватой серебряной оправе, хранящий в своих глубинах целую вселенную: кроваво-красные вспышки, синие молнии и глубокие фиолетовые бездны. Он идеально сочетался с обручальным кольцом на ее пальце. Йоко и Дивина замерли с открытыми ртами. Даже Уэнсдей обернулась от окна, ее брови поползли вверх на миллиметр.       — Вы... ОБРУЧЕНЫ? — Просипела Йоко, поставив бокал с таким стуком, что Дивина вздрогнула. — Когда? Где? КАК?! Почему мы ничего не знали?!       — Это было вчера вечером! — Восторженно закричала Энид. — После того, как мы вернулись с прогулки по темным переулкам! После бутиков, Йоко! Вспоминай! — Она замолчала, закусив губу, пытаясь сдержать нахлынувшие эмоции. Ее глаза заблестели. — И потом, когда я пришла домой, там была Уэнсдей, — Энид сделала паузу для драматизма, пытаясь скопировать низкий, ровный голос Уэнсдей. — И она сказала такую речь, от которой у меня пересохло во рту. — В комнате повисла тишина. Даже плеск воды за окном казался приглушенным. Дивина выдохнула:       — Ох. — Прижав руку к сердцу. Йоко медленно покачала головой, в ее взгляде читалось одновременно умиление и шок.       — И ты сказала "да"? — Уточнила Йоко, хотя ответ был очевиден.       — Я сказала "ДА!" миллион раз, — Взвизгнула Энид, — А потом я расплакалась. Уилла она просто держала меня, пока я не успокоилась. А после были подарки! Но об этом позже! — Все взгляды устремились на Уэнсдей. Та стояла, неподвижная, как статуя, глядя в свой бокал.       — Аддамс, это правда? — Не поверила Йоко. — Ты, предпочла хаос тишине небытия? Это же почти поэзия! — Брюнетка медленно подняла на нее взгляд. Ее глаза были двумя бездонными колодцами.       — Я всего лишь констатировала факт. Ее постоянное присутствие - меньшее из зол по сравнению с перспективой вечности в одиночестве. Это был логичный вывод, — Произнесла она своим ровным, бесстрастным тоном. Но никто не купился на это. Все видели, как тень улыбки коснулась ее губ, прежде чем она отвела взгляд обратно в окно. Танака, чей мозг, разогретый алкоголем, уже искал новые способы развлечься, хлопнула в ладоши.       — Ладно, ладно, это все прекрасно, душераздирающе и прочее! Но я знаю, как отметить помолвку по-настоящему! Правда или действие! Прямо сейчас! — Возражений не последовало. Атмосфера была слишком расслабленной и радостной. Энид захлопала в ладоши, Дивина смущенно заулыбалась, Уэнсдей лишь испустила свой фирменный беззвучный вздох, что было расценено как молчаливое согласие. Йоко, не теряя темпа и не дожидаясь формального начала игры, тут же ткнула пальцем в Энид. — Итак, Синклер! Правда! Самая сочная! Что было прошлой ночью? После "да"? Мы же знаем вас двоих! — Синклер ахнула, и яркий румянец залил ее щеки и шею. Она заерзала на месте, потупив взгляд в свой бокал.       — Йо! Ну мы же только что... Это... Помолвку обсудили...       — Именно поэтому! — Безжалостно парировала Танака. — Детали! Нам нужны детали! — Блондинка украдкой взглянула на Уэнсдей. Та по-прежнему смотрела в окно, но ее спина стала чуть более прямой, а пальцы, обхватившие бокал, - чуть более белыми в суставах.       — Ну... — начала Энид, ее голос стал тихим и виноватым. — Мы... И она... Она была... Ну... — Она замялась, снова глотнула коньяка для храбрости и выпалила на одном дыхании: — Она оттрахала меня во все щели, вот что! На балдахине висят ленточки, так я до сих пор не уверена, что это ленточки, а не мои собственные нервы! — В комнате повисла гробовая тишина. Дивина издала звук, похожий на писк мыши, и вся пунцовая спрятала лицо в ладонях, но продолжала смотреть сквозь пальцы. Йоко медленно, с наслаждением выдохнула: "У-ху-у..." И тогда шатенка, с нагловатой ухмылкой пьяной стервы, повернулась к Уэнсдей.       — Что ж, Аддамс, раз пошла такая пьянка... Правда. Или действие, но я знаю, что ты выберешь. Со всей своей щепетильностью к правде. Итак... Как ты довела ее до оргазма... — Йоко сделала театральную паузу, — Восемь раз? Да, я помню со слов Энид. Восемь. Это же физически невозможно для обычного человека! — Аддамс медленно, очень медленно повернулась от окна. Ее лицо было невозмутимым, но на самых кончиках ее скул, на щеках и даже на шее под воротником черной шелковой блузы играл тот самый редкий, предательский румянец. Он был легким, едва заметным на ее фарфоровой коже, но для знающих глаз - ярким, как сигнальный огонь. Она посмотрела прямо на Йоко, ее взгляд был тяжелым и острым.       — Я не занимаюсь подсчетом столь примитивных физиологических реакций, — Начала она своим ровным, лекторским тоном. — Но если ты настаиваешь на количественной оценке... — Она сделала микроскопическую паузу. — ...То это вопрос не техники, а знания. Я изучила ее. Ее тело, ее реакции, ее точки отказа от контроля. Я знаю ее лучше, чем она знает саму себя. Я чувствую малейшее изменение в ее дыхании, напряжение каждой мышцы, подавленный вздох, который означает "больше", и тот, что означает "не останавливайся". Это не магия, Йоко. Это просто внимание к деталям. — Она произнесла это с ледяным, почти научным спокойствием, но эффект был сокрушительным. Энид, слушавшая, затаив дыхание, ахнула, и ее лицо залилось новой волной краски - на этот раз не стыда, а чего-то большего: обожания, гордости и чистейшего, неподдельного возбуждения. Она смотрела на Уэнсдей, как на божество, и ее губы растянулись в самой счастливой, самой сияющей улыбке на свете.       — Да... — Прошептала она, кивая. — Именно так. Она просто... Знает. — В этот самый момент, когда атмосфера в номере достигла пика интимности и накала, из коридора донеслись приглушенные, но настойчивые голоса. Женский смех, сдавленное "Тихо!", потом - нерешительные шаги. Все насторожились. Уэнсдей мгновенно преобразилась: ее расслабленность исчезла, плечи вновь выпрямились, а взгляд стал острым и оценивающим. Она напоминала пантеру, уловившую запах чужака на своей территории. Раздался тихий, но четкий стук в дверь. Энид, все еще переполненная эмоциями, сползла с кровати и на цыпочках подошла к двери.       — Кто там? — Спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Снарухи ответил мягкий, с легким акцентом женский голос:       — Это... Эм... Мы ищем... И, кажется, немного заблудились. — Блондинка, обернувшись к остальным с вопросительным взглядом, открыла дверь. На пороге стояла та самая рыжая девушка из утра - Мэй. Но теперь это была совершенно иная персона. Трезвая, собранная и смертельно смущенная. Ее огненно-рыжие волосы были убраны в аккуратный пучок, подчеркивающий безупречные черты лица и длинную линию шеи. На ней было простое, но безумно элегантное платье песочного цвета, подчеркивавшее ее модельную внешность. Рядом с ней стояла еще одна девушка, очень похожая на нее - такая же высокая, стройная, с таким же огненным цветом волос, но с более острыми чертами лица и насмешливыми зелеными глазами. Это была Сэм.       — Эм... Привет, — Начала Мэй, ее взгляд скользнул по Энид, затем заглянул в номер и наткнулся на ледяную статую Уэнсдей. Она сглотнула. — Я... Я та самая идиотка, что вломилась к вам утром. Я хотела извиниться. Лично. Я была не в себе, проспалась и мне очень стыдно. — Энид, чья натура не позволяла долго таить злобу, особенно на таких эффектных девушек, тут же растаяла.       — Ой, да ладно! Ерунда! Забудь! — она широко улыбнулась. — Входите! У нас тут как раз небольшая вечеринка. — Мэй и Сэм переглянулись. Уэнсдей не двигалась, ее глаза, сузившиеся до щелочек, изучали новоприбывших с холодной подозрительностью.       — Мы не хотим мешать... — Начала Сэм, но Энид уже тянула их в комнату.       — Да ну вас! Мешать! Входите, познакомимся! Я - Энид, это мои подруги Йоко и Дивина, а это... — Она кивнула в сторону окна, — Моя невеста, Уэнсдей Аддамс. — Слово "невеста" прозвучало с особой гордостью. Мэй и Сэм вежливо поздоровались, их взгляды с любопытством скользили по эклектичной компании и роскошному номеру. Йоко, мгновенно оценив потенциал ситуации, жестом предложила им присесть и налила по бокалу коньяка без лишних вопросов. Знакомство прошло быстро. Мэй и Сэм оказались подругами из Милана, приехавшими в Венецию на выходные. Они были дизайнерами, работали в индустрии моды. Сэм говорила тихо, с извиняющейся улыбкой, постоянно возвращаясь к своим извинениям за подругу. Мэй же была ее полной противоположностью - уверенной, острой на язык и явно главной в их тандеме.       — Так вы, выходит, помолвлены? — Уточнила Сэм, с интересом оглядывая Энид и Уэнсдей. — Поздравляю. Это неожиданно.       — Для всех, включая нас, — Весело парировала Энид. Йоко, не терявшая нить вечера, подняла бокал.       — Ну, раз у нас пополнение, давайте выпьем за новобрачных! И за то, чтобы Мэй в следующий раз проверяла номер своей картой, а не руками! — Все засмеялись, даже Уэнсдей позволила себе легкий, едва уловимый выдох, который можно было принять за снисходительную усмешку. Мэй смущенно улыбнулась и подняла бокал.       — Я вообще-то обычно более... Сдержанна, — Попыталась она оправдаться. Сэм фыркнула и обняла ее за плечи.       — Сдержанна? Мэй? Да вы что! Это наш главный сердцеед! Она в Милане знаменита не как дизайнер, а как охотница за сердцами бедных девушек! — Мэй толкнула ее локтем, но Сэм была неумолима, подогретая алкоголем и азартом. — Нет, серьезно! Она еще в университете начала! Я вела учет! — Сэм сделала драматическую паузу, оглядев аудиторию. — На ее счету... Сто девяносто девять покоренных красавиц! Ни одна не устояла! Двухсотая будет юбилейной! — В комнате повисло ошеломленное молчание. Даже Йоко, видавшая виды, была впечатлена. Дивина ахнула. Энид вытаращила глаза. Уэнсдей... Уэнсдей просто медленно перевела свой безразличный, тяжелый взгляд на Мэй, будто рассматривая новый, внезапно появившийся в ее поле зрения биологический вид. Мэй была пунцовой.       — Сэм, замолчи, ради бога! Они же подумают бог знает что!       — Но это же правда!— Не унималась подруга. — Ты наша королева романов! — В течение следующего получаса атмосфера немного расслабилась. Коньяк тек рекой, шутки становились все громче. Но Энид, чья проницательность в отношении Уэнсдей была доведена до совершенства, заметила кое-что. Взгляд Мэй, который поначалу был полон извинений и смущения, теперь все чаще и дольше задерживался на брюнетке. И это был не просто взгляд любопытства. В нем читалось... Увлечение. Интерес. Оценка. Она наблюдала за тем, как Уэнсдей держит бокал, как она молча слушает разговоры, как одна прядь ее идеальных черных волос выбивается и падает на щеку. Этот взгляд был слишком пристальным, слишком заинтересованным для случайной знакомой. Вскоре Мэй тихо что-то сказала Сэм на ухо. Та кивнула, и девушка поднялась.       — Извините, нам нужно на минуточку, — Она указала большим пальцем в сторону двери ванной. Они вышли в коридор, и Сэм, притворно возмущенная, прошипела уже за дверью:       — Ну и что? — Мэй, прислонившись к стене, провела рукой по лицу.       — Черт... Сэм, ты видела ЕЕ?       — Кого, белую бестию? Миленькая, да. Но явно не в твоем вкусе. Она слишком солнечная.       — Не Энид! — Мэй нетерпеливо мотнула головой. — Другую. Ту... Уэнсдей. Это же... Это же просто шедевр. Такое холодное, абсолютное совершенство. Такое чувство, что до нее дотронешься - и обожжешься. Мне это нравится. — Сэм закатила глаза.       — Мэй, опять? Ты только послушай себя! Они же помолвлены! Ты видишь кольцо на ее руке? И на руке той блондинки? Они только что рассказывали, как страстно проводят ночи! Ты чего? — Мэй лишь загадочно улыбнулась, ее взгляд стал томным и охотничьим.       — Помолвка - это не брак. А две сотни - это красивое, круглое число. Юбилей, как ты сказала.       — Ты с ума сошла! — Сэм схватила ее за руку. — Эта... Уэнсдей... Она смотрит так, будто может прикончить взглядом. Я не хочу объяснять полиции, что моя лучшая подруга пропала в Венеции, потому что решила позвать на свидание готическую снежную королеву!       — Она не снежная, — Задумчиво произнесла Мэй, глядя в пространство. — Она больше похожа на вулканическое стекло. Обсидиан. Острое, холодное и безумно красивое. Мне интересно.       — Тебе всегда интересно, пока тебе не дают по морде! Ладно, предупреждаю, я тебя спасать не буду! — Мэй лишь рассмеялась и, поправив платье, пошла обратно в номер. Сэм, покачав головой, последовала за ней. Когда они вернулись, Энид тут же встретила их вопросом: "Все хорошо?" Мэй кивнула, ее улыбка была все такой же извиняющейся и милой, но теперь Энид, предупрежденная своими наблюдениями, видела иное. Она видела, как взгляд Мэй снова потянулся к Уэнсдей, задержался на ее профиле, на длинных пальцах, обхвативших бокал, на обнаженной шее. Этот взгляд был уже не просто любопытным. Он был целеустремленным. Аддамс, казалось, ничего не замечала. Она была погружена в себя, изредка отвечая на прямые вопросы односложно. Но Синклер знала ее лучше. Она видела, как мускул на ее челюсти напрягся, как ее плечи стали чуть более жесткими. Уэнсдей все видела. Все слышала. И все оценивала. И Энид почувствовала, как по ее спине пробежал холодок - не ревности, нет, а скорее предвкушения. Предвкушения той бури, которую могла ненароком вызвать эта пьяная вечеринка и появление в их мире этой... Этой охотницы. И пока Мэй садилась на свое место, снова бросившийся на нее взгляд, полный скрытого интереса, блондинка поймала взгляд Уэнсдей. Всего на секунду. И в этих черных, бездонных глазах она прочитала не досаду и не раздражение. Она прочитала молчаливое, ледяное обещание. Обещание защиты. Обещание того, что никакая охота здесь не увенчается успехом. Голубоглазая улыбнулась своей самой солнечной, самой беспечной улыбкой и протянула бокал для того, чтобы Йоко налила ей еще коньяка. Буря всегда была ее родной стихией. Особенно когда ее вызывала сама Уэнсдей Аддамс. Вечер продолжал свой неторопливый ход, словно гондола по темной воде. Воздух в номере был густым от смеси ароматов: дорогой коньяк, духи четырех разных девушек, запах старинной мебели и едва уловимый, но всегда присутствующий аромат железа и осенних листьев, который, казалось, исходил от самой Уэнсдей. Йоко и Дивина, разгоряченные алкоголем и общением, оживленно обсуждали что-то с Сэм, чья насмешливая ухмылка не сходила с лица. Энид, притихшая, наблюдала за происходящим, ее взгляд постоянно возвращался к Уэнсдей, стоявшей у окна, как темный страж их счастья. Именно в этот момент Мэй, чья смущенная неловкость постепенно сменилась настойчивой, почти хищной уверенностью, решила действовать. Она отпила из своего бокала, поставила его на стол со слишком громким, решительным стуком и направилась прямо к брюнетке. Ее движения были плавными, модельными, каждый шаг отточенным и осознанным. Она подошла так близко, что почти вторгалась в личное пространство, игнорируя ледяную ауру, которой та была окружена.       — Знаешь, — Начала Мэй, ее голос стал тише, интимнее, рассчитанным только на одну пару ушей. Она слегка наклонилась, чтобы поймать взгляд девушки, упорно смотрящей в темноту. — Я все не могу перестать думать о том, как это должно быть... Освобождающе. Быть с кем-то, кто... Ну, не похож на всех этих восторженных, кричащих девушек вокруг. Кто ценит тишину. Глубину. Настоящую страсть, а не эту подростковую суету. — Уэнсдей не шевельнулась. Казалось, она даже не слышит. Но Мэй была упряма. Она продолжила, снизив голос до шепота, полного ложного понимания. — Я вижу, как ты на них смотришь. Терпишь. Должно быть, это утомительно - постоянно быть окруженной таким шумом. Иногда хочется кого-то, кто сможет оценить тихий вечер. Молчание. Кто-то, кто понимает, что настоящая близость - это не в словах, а во взглядах. В прикосновениях, которые говорят громче криков. — Она сделала паузу, давая своим словам осесть, и позволила своему взгляду медленно, оценивающе скользнуть по профилю Аддамс, по линии ее скул, по губам, сложенным в тонкую, неумолимую черту. И вот тогда девушка повернула голову. Это было не резкое движение, а медленное, точное, как поворот лезвия наточенного ножа. Ее глаза встретились с глазами Мэй. И в них не было ни гнева, ни раздражения. Там была абсолютная, космическая пустота. Холод, от которого кровь стыла в жилах. Голос Уэнсдей прозвучал тихо, но с такой силой и четкостью, что он перекрыл все остальные звуки в комнате - смех Йоко, бормотание Дивины, даже плеск воды за окном. Каждое слово было отчеканено из льда и брошено прямо в лицо.       — Мэй. — Одно только имя, произнесенное этим голосом, заставило рыжую девушку вздрогнуть и отшатнуться на полшага. — Запомни одно, — Продолжила брюнетка, ее губы медленно двигались. — Моя жена, Энид Синклер, тоже вела секс-дневник в школе. — Она сделала микроскопическую паузу, позволяя осознанию этого факта достичь не только Мэй, но и всех остальных в комнате. Йоко замерла с открытым ртом, Дивина в ужасе прикрыла его ладонями, вспоминая эти года, Сэм закатила глаза, но на ее лице появилась тень беспокойства. — И поверь мне на слово, — Голос черноглазой стал еще тише, еще опаснее, — Твои попытки добиться моего расположения - пустая трата времени. Никто. Никто в этом мире не нужен мне, кроме этой блондинки. — Эффект был мгновенным и сокрушающим. Мэй буквально обомлела. Ее уверенность, ее модельная осанка, ее хищный взгляд - все испарилось в одно мгновение. Ее лицо побелело, затем покрылось пятнами густого, унизительного румянца. Она отступила еще на шаг, глаза стали огромными, растерянными, полными внезапно осознанного стыда и жгучего унижения. Она выглядела так, будто ее не просто отчитали, а публично казнили, причем казнили с той же легкостью, с какой сминают надоедливого комара. Ее губы задрожали, она попыталась что-то сказать, но издала лишь бессвязный, захлебывающийся звук. Она была полностью уничтожена. Сломлена. Ее рекорд в двести побед вдруг показался ей не достижением, а жалким, детским лепетом перед лицом этой абсолютной, неоспоримой преданности. Не говоря ни слова, она развернулась и, пошатываясь, побрела к своему креслу. Сэм молча подвинулась, давая ей место, и налила ей полный бокал коньяка. Мэй взяла его дрожащими руками, уставилась в золотистую жидкость и замолкла наглухо, погрузившись в созерцание собственного позора. А Энид... Энид расцвела. Гордость, горячая и сияющая, поднялась в ней волной. Она не стала скрывать свою улыбку - широкую, победоносную, беззастенчиво счастливую. Она медленно поднялась с кресла, ее движения были полны грации и сознания своего права. Она пересекла комнату, не сводя с Уэнсдей сияющих глаз, полных безграничной любви и обожания. Она подошла к своей невесте, все еще стоявшей у окна, непоколебимой и холодной, как скала. И тогда блондинка, не говоря ни слова, развернулась и мягко опустилась ей на колени. Уэнсдей даже не пошатнулась, приняв ее вес с той же легкостью, с какой приняла бы перышко. Ее руки инстинктивно обхватили талию, жестко и властно. Энид прильнула к ней, обняла за шею и прикоснулась ладонью к ее щеке. Нежно, почти благоговейно она провела пальцами по ее идеальной, холодной коже, коснулась уголка тех губ, что только что произнесли слова, навсегда запечатавшие их союз. Она смотрела в глубокие, бездонные глаза, и в ее взгляде не было вопроса, не было просьбы - только абсолютная, безоговорочная благодарность и любовь.       — Я знаю, — Тихо прошептала она, так, чтобы слышала только брюнетка. — Я всегда знала. — Аддамс не ответила. Она лишь позволила своим пальцам чуть сильнее вцепиться в бедра, и этого было достаточно. Этого было больше, чем любых слов. Некоторое время в комнате царила неловкая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием льда в бокалах. Йоко, мастерски владеющая ситуацией, громко хлопнула в ладоши.       — Ну что ж! Кто еще хочет коньяк? Или, может, пора сменить тему с любовных дневников на что-то более безопасное? Например, на моду? — Она бросила взгляд на Мэй и Сэм. Рыжая тут же подхватила, стараясь разрядить обстановку. Разговор медленно, со скрипом, но возобновился. Йоко и Дивина засыпали дизайнеров вопросами о последних тенденциях Миланской недели моды. Мэй односложно отвечала, не отрывая взгляда от своего бокала, ее щеки все еще пылали. А Уэнсдей сидела, обняв свою живую, теплую, сияющую невесту, и ее черные, невыразимые глаза смотрели поверх голов всех присутствующих. Внутри нее, в тишине ее безупречного разума, зрела мысль. Она была точной, язвительной и исполненной глубочайшего презрения ко всей этой суете. "Боже, что за глупые, тщеславные девицы, то одна ведет учет своих ничтожных похождений, словно бухгалтер на скотобойне, подсчитывая туши. То другая воображает, что ее жалкий список из двухсот имен может хоть что-то значить для того, кто измерил всю бесконечность вечности и нашел ее достойной лишь одной-единственной души. Они играют в страсть, как дети в песочнице, лепя свои недолговечные замки, не ведая о существовании настоящих, гранитных крепостей, стоящих тысячелетия. Их драма - это шум насекомых в сравнении с тишиной моего бессмертия. И все это, все это приносится в жертву их болезненной потребности в самоутверждении. Жалко. И невыразимо скучно." Мысль завершилась, исчерпав тему, как исчерпывают ненужный документ. Она больше не стоила ее внимания. Через некоторое время Уэнсдей мягко, но неоспоримо сдвинула Энид со своих коленей. Девушка послушно встала, вопросительно глядя на нее.       — Мне нужно выйти, — Произнесла брюнетка своим обычным, ровным тоном, не предназначенным для обсуждения. Она поднялась во весь свой рост, выпрямив спину. Ее черные брюки, идеально сидевшее на ней, не смялось ни на йоту. Она двинулась к двери ванной комнаты, ее шаги были бесшумными, но абсолютно властными. Каждый ее жест, каждый поворот головы дышал уверенностью и силой, которые не требовали демонстрации. Она вошла в ванную комнату и прикрыла за собой дверь. Помещение было огромным, как и все в этом палаццо. Стены из темного мрамора с прожилками серебра, позолоченные смесители, огромная зеркальная стена в золоченой раме. Воздух был прохладным и пах сандалом и дорогим мылом. Уэнсдей подошла к раковине. Она не включила свет. Лунный свет, проникавший из большого окна в основном номере через полуоткрытую дверь, выхватывал из темноты силуэты в зеркале: бледное лицо, темные глаза, черные волосы. Она положила ладони на холодную мраморную столешницу и наклонилась вперед, закрыв глаза на мгновение. Не потому, что она была уставшей или расстроенной. Нет. Она просто отфильтровывала. Выбрасывала из своего сознания весь этот шум, всю эту мелодраму, всю эту нелепую человеческую суету, которая, казалось, преследовала ее даже здесь, в этом городе на воде. Она выпрямилась, ее глаза в полумраке казались совсем черными, бездонными. Она посмотрела на свое отражение, на это знакомое, вечное лицо. И в глубине этих глаз, лишь для самой себя, промелькнула тень чего-то, что можно было бы принять за удовлетворение. Удовлетворение от четко расставленных границ, от защищенной территории, от того, что ее воля, высказанная ясно и недвусмысленно - услышана. Она провела пальцем по изгибу раковины, ощущая идеальную гладкость холодного камня. Ей не нужен был свет. Она знала каждую линию этого лица в зеркале, каждую линию лица Энид, которая сейчас ждала ее снаружи. Это было все, что имело значение. Все остальное было просто фоновым шумом, недостойным даже мимолетной мысли. Она повернулась, ее футболка шелестнула в тишине. Она подошла к двери, рука легла на холодную латунную ручку. Готовность вернуться к своей единственной, своей шумной, своей самой главной реальности. К Энид. Тишина в номере после ухода Уэнсдей была густой, натянутой, как струна. Смех Йоко и Дивины звучал через силу, слишком громко и неестественно. Мэй, все еще алая от унижения, осушила свой бокал одним залпом и резко встала.       —Мне тоже нужно... Освежиться, — Выдохнула она, избегая взглядов, и, пошатываясь, направилась к той же двери в ванную комнату. Энид, сидевшая рядом с Сэм и пытавшаяся поддержать беседу о новых коллекциях, замерла. Ее инстинкты, всегда обостренные, когда дело касалось Уэнсдей, мгновенно насторожились. Взгляд Мэй, полный жгучего стыда и вызова? Неужели она посмела? Нет, не могла. Но походка Мэй была слишком решительной для просто "освежиться". Не говоря ни слова, блондинка мягко отстранилась от Сэм.       — Я сейчас, — Бросила она и бесшумно последовала за рыжей моделью. Дверь в ванную комнату была массивной, темным дубом. Мэй, войдя, не закрыла ее до конца. Защелка не сработала, оставив тонкую, почти невидимую щель. Энид замерла в двух шагах, прислонившись к холодной стене коридора. Ее дыхание застряло в горле. Она не собиралась подслушивать, не собиралась шпионить. Но она не могла отойти. Не могла оставить свою Уэнсдей наедине с этой... С этой гиеной. И тут из-за двери донесся голос. Низкий, хриплый, насквозь фальшивый и до тошноты сексуальный. Голос Мэй.       — Не закрывайся, дорогая. Я знаю, ты все слышала там. И я знаю, что тебе понравилось. Ты любишь, когда за тобой охотятся. Любишь это напряжение. — Синклер сжала кулаки, ее когти впились в ладони. Тишина в ответ. Та самая, леденящая тишина Уэнсдей, которая могла испепелить кого угодно. — Слушай, — Голос Мэй стал еще наглее, еще интимнее. Блондинка услышала, как скрипнул кафель, будто Мэй сделала шаг вперед. — Я с самого начала хотела тебя. Хотела эту твою наглую холодную мордашку. Хочу трахать тебя. Хочу засадить тебе в этот наглый рот, чтобы ты подавилась, а потом трахать всю ночь, пока ты не взвоешь. Я научу тебя чувствовать. Выбью из тебя все эти ледяные замки. — Синклер почувствовала, как по спине пробежала волна жара, смешанного с яростью. Она уже собиралась вломиться внутрь, разорвать эту рыжую тварь на куски, но ее остановило следующее. Голос Уэнсдей. Абсолютно ровный, спокойный, без единой нотки волнения или гнева. Он прозвучал так, будто она комментировала погоду.       — Во-первых, не смей так обо мне говорить. Ты не имеешь права. Во-вторых, твои домыслы смехотворны. Моя жена трахает настолько хорошо, что у меня искры из глаз летят и болит задница на следующее утро. Ты и представить себе такого не можешь. — Энид от неожиданности аж прикусила губу. Гордость, жгучая и сладкая, хлынула в нее, сметая ярость. Она прислонилась лбом к прохладной стене, пытаясь унять дрожь в коленях. За дверью наступила короткая пауза. Мэй, видимо, была ошарашена таким прямым и грубым ответом. Но ее наглость не знала границ. — Ладно, играешь в труднодоступную, — Ее голос снова зашипел. — Я понимаю. Ты этого стоишь. Слушай сюда. Я предлагаю тебе сделку. Одна ночь. Пятьсот тысяч долларов. Наличными. Ты можешь купить себе на них что угодно. Новый особняк. Коллекцию одежды. Что захочешь. Просто позволь мне сделать тебе хорошо. — Энид закатила глаза. "Идиотка", — Подумала она. — "Совершенная идиотка". Ответ Уэнсдей последовал мгновенно, и в нем впервые прозвучали нотки скучающего презрения.       — Пятьсот тысяч? У меня на текущем счете лежит сумма, которую я могу тратить до конца своей долгой жизни, и она не закончится. Ты предлагаешь мне карманную мелочь в обмен на то, что бесценно. Ты не только нагла, но и глупа. — Мэй зарычала от злости. Энид услышала, как она ударила ладонью по мраморной столешнице.       — Черт возьми! Да на что ты вообще такая особенная? Да, ты красивая! Чертовски красивая! Я видела много красоток, но ты... Ты особенная. И я тоже чертовски красива! Мы могли бы быть великолепны вместе! Мы бы свели всех с ума!       — Ты права в одном, — Голос Уэнсдей оставался неизменно холодным. — Ты и правда красива. В этом есть определенная симметричная привлекательность. Но это не имеет никакого значения. Потому что для меня самое красивое существо в этом и любом другом мире сейчас сидит в соседней комнате и, я почти уверена, подслушивает у двери. И ее глупая, сияющая улыбка, ее дурацкие разноцветные ногти и ее предательски белая грива в тысячу раз ценнее всей твоей выхолощенной, купленной за деньги эстетики. Ты - просто изображение в журнале. Она - жизнь. Теперь, если ты закончила унижать себя, прошу, оставь меня. Твое присутствие начало раздражать. — Внутри что-то грохнуло - возможно, Мэй швырнула что-то в стену. Послышался сдавленный, яростный вой, больше похожий на рык раненого зверя, чем на человеческий звук. Потом тяжелые, неуверенные шаги по направлению к двери. Энид отпрянула от стены, развернулась и бесшумно помчалась обратно в гостиную. Она влетела в комнату с таким сияющим лицом, что все разговоры моментально прекратились.       — Йоко! — Позвала она, ее голос звенел от счастья. — Мне нужно поговорить с тобой. Срочно. Наедине. — Йоко, с приподнятой бровью, отложила бокал.       — Конечно, детка. Что случилось? Уэнсдей в порядке?       — Да, лучше не бывает! — Энид схватила ее за руку и оттащила в самый дальний угол комнаты, за огромную ширму. — Ты не представляешь! Ты просто не представляешь! — И она, задыхаясь, с горящими глазами, начала шептать, пересказывая услышанный диалог. Она имитировала наглый, похотливый шепот Мэй: "Хочу трахать твой наглый холодный рот!" — И ее собственное лицо пылало от ярости и восторга одновременно. Затем она перешла к ответам Уэнсдей, и ее голос становился нежным, благоговейным. — И она сказала, что у нее от меня искры из глаз и болит задница! — Прошептала Энид, и ее собственные глаза сияли, как звезды. — А потом эта дура предложила ей пятьсот тысяч! Пятьсот тысяч долларов за одну ночь! — Танака аж присвистнула тихо.       — Неплохо. Очень неплохо. И что Уэнсдей?       — А Уилла сказала, что у нее столько денег, что хватит до конца жизни! И что это карманная мелочь! — Энид захлебнулась от восторга. — А потом Мэй начала кричать, что они обе красивые и могли бы быть великолепны вместе! А Уэнсдей... Уэнсдей сказала... — Энид замолчала, ее голос дрогнул от переполнявших ее чувств. Она обняла себя за плечи, пытаясь унять дрожь. — Она сказала, что Мэй просто изображение в журнале. А я... А я жизнь. Она сказала, что я самое красивое существо в мире. И что моя сияющая улыбка и дурацкие ногти и мои волосы, она сказала, что все это для нее ценнее. — Девушка выдохнула, и из ее глаз брызнули слезы счастья. — Йоко, я... Я не знаю, что делать с этим счастьем. Оно слишком большое. — Шатенка смотрела на нее с мягкой, понимающей улыбкой. Она положила руку на плечо Энид и слегка потрепала его.       — Детка, — Сказала она тихо, ее голос был полон искреннего восхищения. — Я всегда знала, что она особенная. Но то, что ты только что рассказала... Это не просто верность. Это не просто любовь. Это абсолютное, безупречное понимание тебя. Это высшая форма преданности. Она видит все эти твои маленькие, сумасшедшие, дурацкие черточки - твои ногти, твои волосы, твою улыбку - и она объявляет их величайшими сокровищами вселенной. Перед лицом идеальной, симметричной, купленной красоты. Уэнсдей Аддерс, моя дорогая, не просто идеальная жена. Она - эталон. Она бросает вызов самим законам физики, будучи настолько холодной снаружи и пылающей внутри только для одного человека. Ты выиграла в лотерею вселенского масштаба. Держись за нее. И никогда, слышишь, никогда не отпускай. — Энид кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она вытерла слезы и глубоко вдохнула, пытаясь прийти в себя. В этот момент дверь в ванную комнату с грохотом распахнулась. Оттуда вышла Мэй. Ее лицо было искажено маской ярости и унижения. Она не смотдела ни на кого, схватила свою сумочку и, не говоря ни слова, выбежала из номера, хлопнув дверью. Через мгновение вышла Уэнсдей. Она была абсолютно спокойна. Ее футболка лежала идеально, волосы были безупречны. Она вошла в гостиную, окинула взглядом присутствующих. Ее взгляд задержался на Энид, которая все еще стояла за ширмой с Йоко. И в самых глубинах ее темных глаз, лишь на долю секунды, промелькнула едва уловимая искорка - признание, понимание, тихое одобрение. Она ничего не сказала. Просто подошла к своему креслу, села и протянула руку в сторону Энид. Немой приказ. Приглашение. Признание. Энид вышла из-за ширмы. Она уже не сияла так истерично, но счастье исходило от нее теплым, ровным свечением. Она подошла и опустилась на ковер у ее ног, положив голову на колени, как верный страж, как любящий партнер, как самое красивое существо в мире, нашедшее свой вечный, нерушимый дом в холодных руках своей безупречной жены. Вечер наконец смог продолжиться. Но его атмосфера изменилась навсегда. Теперь в воздухе витало не просто веселье, а нечто большее - осознание настоящей, неколебимой силы любви, которая была тихой, как шаги Уэнсдей, и яркой, как сияние Энид. И это было прекрасно. Тишина, последовавшая за уходом Мэй, была густой и неловкой. Йоко первая нарушила ее, подняв бокал и предложив тост за "настоящую любовь, которая не продается ни за какие деньги". Энид сияла, прижавшись к ноге Уэнсдей, а та позволила себе легчайшую, почти невидимую улыбку, коснувшись пальцами белых волос жены. Но атмосфера была нарушена примерно через двадцать минут. Дверь в номер снова открылась, и на пороге появилась Мэй. Она вернулась - с совершенно другим выражением лица. Надменная злость сменилась нагловатой, пьяной уверенностью в себе. Ее волосы были слегка растрепаны, а на шее, чуть ниже левого уха, алели два свежих, сочных засоса. Помада, ранее безупречная, была смазана и частично стерта. Она вошла, щелкнула каблуками по паркету и, помахивая ключами от номера, бросила сумочку на ближайший диван. Сэм, невозмутимо попивавшая виски, медленно провела взглядом от засосов к ее лицу и с издевкой, но беззлобно, подняла бровь.       — Двести? — Спросила она коротко, имея в виду девушек. Мэй фыркнула, опускаясь рядом на диван так, что пружины прогнулись. Она отрицательно помотала головой, и на ее губах играла циничная, самодовольная ухмылка.       — Это пятидесятая приходила, — Выдохнула она, словно делая одолжение, сообщая эту информацию. И хихикнула - низко, хрипло и вызывающе. Она потянулась за бокалом Сэм, отхлебнула и погрузилась в тихий, оживленный диалог, будто ничего и не произошло. Но ее взгляд, скользящий по комнате, раз за разом возвращался к Уэнсдей. Он был тяжелым, оценивающим, полным нереализованного желания и новой, подпитанной алкоголем и чьим-то чужим прикосновением наглости. Она наблюдала, как Энид трется щекой о колено девушки, как та бесстрастно слушает что-то рассказывающую Дивину, и в ее глазах загорался азарт.       — А давайте во что-нибудь сыграем! — Вдруг провозгласила рыжая, перебивая общий разговор. Ее голос звенел фальшивой веселостью. — В правду или действие. Чтобы оживить вечер. — Ее глаза пристально смотрели на Аддамс, бросая прямой вызов. Йоко, сидевшая напротив, томно потянулась.       — Мы как раз играли, дорогая. Пока тебя не было. Но, полагаю, один раунд еще можно. Она знала, на что идет. Все знали. Правила были обговорены быстро. Крутилась пустая бутылка от шампанского. Первый круг прошел относительно спокойно: Дивина призналась, что когда-то крала нижнее белье из прачечной, Сэм рассказала о своем первом поцелуе с девушкой в летнем лагере. Бутылка указала на Йоко.       — Правда, — Сразу сказала она. Мэй, не раздумывая, выпалила:       — Ты когда-нибудь изменяла? — Йоко улыбнулась, словно ждала этого.       — О да. Много раз. Но не тогда, когда это действительно имело значение. Не своей жене. Не Дивине. — Ответ был исчерпывающим и точным. Следующий ход был за Энид. Бутылка указала на Сэм.       — Действие, — Сказала блондинка, сверкая глазами. Сэм пожала плечами.       — Валяй.       — Расскажи, куда вы с Мэй отправитесь после Венеции? — Спросила Энид с искренним интересом, избегая провокаций. Сэм потянулась за сигаретой, но так и не закурила.       — На месяцок в Нью-Йорк. У меня там контракт. А эта, — Она кивнула на Мэй — Будет тусоваться в клубах и тратить деньги. — Она сказала это с такой сухой небрежностью, что было понятно - это их привычный, устраивающий обоих режим. Затем очередь дошла до Йоко. Бутылка, сделав полукруг, остановилась на Уэнсдей. В воздухе повисло напряжение.       — Правда, — сказала Аддамс своим ровным, металлическим голосом, прежде чем кто-либо успел что-то предложить. Йоко прищурилась, играя с жемчужным ожерельем на шее. Она сделала паузу для драматизма. Вопрос назрел.       — Когда свадьба? Вы же помолвлены уже целую вечность. — Преувеличенно спросила шатенка. Все взгляды устремились на Уэнсдей. Энид замерла, с надеждой глядя на свою невесту. Уэнсдей не моргнула и глазом.       — Это решение мы примем совместно с Энид. Когда сочтем момент подходящим. Организация подобного мероприятия требует тщательного планирования, чтобы избежать излишней сентиментальной атрибутики. — Она посмотрела на блондинку, и в ее взгляде было что-то смягчающее последнюю фразу. Синклер расцвела, ярко улыбнулась и уставилась на брюнетку. Она взяла руку девушки в свои и нежно погладила костяшки пальцев, чувствуя под подушечками тонкую, прохладную кожу. Дивина, поддатая и любопытная, подняла палец.       — Вопрос вне очереди! Чью фамилию возьмешь, Энид? Аддамс или Синклер? Уэнсдей ответила раньше самой Энид. Ее голос прозвучал как приговор, обжалованию не подлежащий.       — Аддамс. Энид Аддамс. Это не обсуждается. — В ее тоне было столько уверенности и права собственности, смешанной с глубочайшим уважением, что даже Мэй на секунду отвела взгляд. Блондинка лишь хихикнула и прижалась губами к тыльной стороне ладони, ее глаза сияли абсолютным согласием и счастьем.       — Конечно, Аддамс, — Прошептала она. Но игра продолжалась. И бутылка, словно повинуясь злому року, снова указала на Уэнсдей. На этот раз спрашивала Мэй. Ее глаза горели низким, непристойным огнем.       — Правда, — Сказала Уэнсдей, не моргнув. Мэй выждала театральную паузу, наслаждаясь моментом. Она облизнула губы, на которых уже почти не осталось помады.       — Сколько у тебя было половых партнеров? Не считая, — Она язвительно кивнула на Энид, — Нашей милой звездочки. — Комната затаила дыхание. Это был грубый, наглый вопрос, заданный с единственной целью - унизить, уколоть, доказать, что за холодной маской скрывается неопытная девочка. Уэнсдей посмотрела прямо на нее. Ее взгляд был абсолютно пустым, лишенным всякой эмоции. Она ответила мгновенно, без тени смущения или гордости, просто констатируя факт.       — Энид первая. — Тишина стала оглушительной. Синклер не смогла сдержать сияющую, гордую улыбку. Она прижалась щекой к колену Уэнсдей, словно котенок, получивший лучшую награду. Это был ответ, который значил больше, чем любые клятвы. Сэм, стряхивая оцепенение, повернулась к Энид.       — Ну а у тебя? Давай, для баланса. — Блондинка пожала плечами, все еще сияя. Она не была смущена.       — Ох, больше сорока. Я вела... Очень активную социальную жизнь в школе. Ну... И дневник. — Она сказала это легко, без тени стыда. Ее прошлое было ее прошлым, и Уэнсдей принимала ее всю, и это было очевидно. Но Мэй не унималась. Бутылка снова и снова указывала на Уэнсдей, и каждый раз Мэй выцеливала в нее новый отравленный дротик.       — Правда. Твой самый извращенный фетиш?       — Правда. Ты когда-нибудь занималась сексом не с Энид, думая о ком-то другом?       — Правда. Что самое грязное, что ты позволяла делать с собой Энид?       — Правда. Ты кричишь, когда кончаешь? Или из тебя нельзя выдавить и звука?       — Правда. Ты предпочитаешь быть сверху или снизу? Или у тебя есть другие предпочтения? — Каждый вопрос был ударом ниже пояса, попыткой вломиться в ту самую интимную сферу, которую Уэнсдей охраняла яростнее всего. Но Аддамс не дрогнула ни разу. Она отвечала с леденящей душу прямотой, без подробностей, но и без уклонений.       — Стоны, кружево, полный контроль.       — Нет. Это было бы оскорбительно и неэффективно. Никого кроме Энид не было.       — Это остается между мной и моей женой.       — Я издаю звуки. Они адекватны происходящему.       — Я предпочитаю доминировать. Но не всегда сверху. — Ее ответы были краткими, точными и обезоруживающими. Они не оставляли места для дальнейших домыслов. Каждый ответ заставлял Энид краснеть, хихикать или гордо выпрямлять спину. Она видела, как Мэй все больше разжигается от этой холодной недоступности, и это злило ее, но и забавляло. И тогда Энид решила положить этому конец. Бутылка указала на Сэм. Взгляд Энид встретился с ее понимающим, усталым взглядом.       — Действие, — Сказала Энид, и ее голос прозвучал мягко, но с оттенком стали. Сэм кивнула, готовая на все.       — В чем дело, лучик? — Синклер улыбнулась, и ее взгляд скользнул на Мэй, которая смотрела на нее с вызовом.       — Поцелуй Мэй. Прямо сейчас. Как следует. — Сэм тяжело вздохнула, словно говоря "ну вот, началось", но безропотно повернулась к своей спутнице. Мэй замерла на секунду, ее наглая маска дрогнула, сменившись на удивление, а затем - на мгновенную, дикую готовность. Ее глаза метнулись к Уэнсдей, ища реакции, но та наблюдала за происходящим с видом ученого, изучающего поведение насекомых. И тогда Мэй набросилась на Сэм. Это не был нежный поцелуй. Это было нападение. Она вцепилась руками в волосы Сэм, притянула ее к себе и впилась в губы с голодной, яростной страстью. Звук был влажным, громким, неприличным. Она кусала губы, водила языком, ее тело извивалось, прижимаясь к более сдержанной фигуре Сэм. Она целовала так, словно хотела поглотить, присвоить, доказать что-то всему миру. Ее засосы на шее казались теперь лишь бледным предвестием этого буйства. Сэм отдалась поцелую с привычной покорностью, ее руки лежали на плечах Мэй, скорее сдерживая, чем поощряя. Через несколько долгих секунд она мягко, но твердо отстранила ее. Та отпрянула назад, ее грудь тяжело вздымалась, губы запеклись, а глаза блестели лихорадочным блеском. Она снова посмотрела на Уэнсдей - искала шок, отвращение, что угодно. Но Аддамс уже смотрела на Синклер. И в ее темных, бездонных глазах, Энид прочитала лишь одно: тихое, безраздельное одобрение. Одобрение ее выбора, ее тактики, ее силы. Это был взгляд, полный такого глубокого понимания и совпадения, что у блондинки перехватило дыхание. Мэй, не получив своей реакции, сдулась. Ее поза стала менее вызывающей, а взгляд - усталым и пустым. Она откинулась на спинку дивана, вытерла тыльной стороной ладони рот и потянулась за бокалом. Игра продолжала свой неспешный ход, но напряжение в воздухе не ослабевало. Бутылка, казалось, теперь жила собственной жизнью, подчиняясь скрытой воле Мэй. Она снова и снова указывала на Уэнсдей, как загипнотизированная. Каждый раз Мэй выбирала "Правду", и каждый ее вопрос был острее и грязнее предыдущего.       — Правда, — Выдохнула Мэй, ее глаза сузились до щелочек, а губы растянулись в голодной ухмылке. Она облокотилась на колени, впиваясь взглядом в неподвижную фигуру Уэнсдей. — Ты когда-нибудь кончала просто от чьих-то слов? От того, что тебя унижали или, наоборот, хвалили? Или тебе обязательно нужны чьи-то руки? Руки Энид? — Воздух стал густым, как сироп. Йоко замерла с бокалом у губ. Дивина сглотнула, переведя взгляд с Мэй на Уэнсдей. Сэм смотрела куда-то в сторону с видом человека, наблюдающего за неизбежной катастрофой. Энид стиснула зубы, ее пальцы впились в бархат дивана. Уэнсдей медленно перевела на Мэй свой безжизненный взгляд. Казалось, она не просто смотрит, а сканирует ее на молекулярном уровне.       — Мой оргазм - это результат сложного нейрохимического процесса, — Начала она своим ровным, лекторским тоном. — Для его запуска требуется определенный набор стимулов. Слова, будь то унижения или комплименты, могут выступать катализатором, если они произнесены нужным человеком, в нужное время и с правильной интонацией. Руки или другие части тела, являются лишь инструментом для достижения цели. Эффективным инструментом. Ответ - да. Но не от твоих слов, Мэй. Твои слова вызывают лишь желание провести ларингоскопию в полевых условиях, без анестезии. — Мэй фыркнула, но ее уверенность дала трещину. Она отхлебнула виски, давая себе время на новый удар. Следующий круг. Бутылка - снова на Уэнсдей.       — Правда, — Почти выплюнула Мэй. Ее голос снова стал низким и грязным. — Ты мастурбируешь? Часто? И о ком ты думаешь, когда это делаешь? Обо мне? — Йоко издала звук, средний между кашлем и смешком. Энид резко выпрямилась, готовая вскочить, но жесткий, почти невидимый взгляд брюнетки заставил ее замереть на месте. Аддамс позволила себе паузу. Она отпила из своего бокала воды, поставила его на стол с идеально выверенным, тихим стуком.       — Мастурбация - это естественный физиологический процесс, направленный на снятие напряжения и изучение собственных реакций, — Произнесла она, словно зачитывала статью из медицинского журнала. — Его частота зависит от внешних обстоятельств и наличия более эффективных методов разрядки. Что касается объекта фантазий... — Она медленно перевела взгляд на Синклер, и в ее глазах на долю секунды промелькнуло нечто теплое, почти нежное, прежде чем оно снова скрылось за ледяной стеной. — ...Он всегда один и тот же. И он не имеет к тебе никакого отношения. Ты отсутствуешь в моем сознании настолько полно, что даже в кошмарных снах не появишься. — Мэй закусила губу. Ее щеки покрылись нездоровым румянцем. Она проигрывала, и это бесило. Ее пальцы сжали край дивана.       — Правда! — Ее голос сорвался на визг. Бутылка снова, как заколдованная, указывала на Уэнсде. — А ты любишь, когда тебя трогают там языком? Или тебе больше нравится отдавать? Признайся, тебя ведь трясет от этого, да? Ты вся мокрая становишься, а? — Это было уже слишком. Энид встала, ее глаза вспыхнули яростью. Но Уэнсдей была быстрее. Ее рука легким, но недвусмысленным жестом остановила блондинку.       — Сядь, Энид, — Тихо сказала она. Та послушно опустилась на диван, вся дрожа. Уэнсдей вернула свой взгляд Мэй. Теперь в ее глазах читалось не просто равнодушие, а легкая, почти научная усталость, как у энтомолога, которого заставляют слишком долго разглядывать одно и то же насекомое. — Оральная стимуляция - эффективный способ достижения оргазма, — Констатировала она. — Его физиологический механизм хорошо изучен. Что касается моих предпочтений... — Она сделала микроскопическую паузу. — ...Я ценю взаимность. Но получение удовольствия от процесса доставления удовольствия - это более высокий уровень взаимодействия, доступный далеко не всем. Он требует эмпатии, которой ты, судя по всему, лишена. Ответ - да. И да, определенные физиологические реакции при этом действительно имеют место. Я не стану их отрицать из ложной скромности. Но, повторюсь, это не имеет к тебе никакого отношения. — Казалось, от Мэй идет пар. Она тяжело дышала, ее грудь вздымалась. Она проигрывала вчистую, и ее атаки разбивались о ледяную стену невозмутимости и сарказма. Она искала слабое место, но его не было. Бутылка, наконец, указала на Йоко. Та вздохнула с облегчением.       — Правда, — Тут же сказала Мэй, не дав ей опомниться. Ее взгляд был полон бессильной злобы. — Ты когда-нибудь спала с кем-то просто из жалости? Или чтобы сделать больно другому? — Йоко улыбнулась своей загадочной улыбкой, словно ждала этого. Она потянулась, как пантера, и ее взгляд скользнул по Дивине, которая смотрела на нее с легкой тревогой.       — О, дорогая, — Томно начала Йоко. — Секс из жалости - это удел слабых. А я не слабая. Что касается боли... — Она перевела взгляд на Мэй. — ...Иногда это бывает очень эффективным инструментом. Но я предпочитаю причинять боль более изощренными способами. Прямой физический контакт для этого слишком примитивен. Так что - нет. Я всегда сплю только с теми, с кем мне действительно хочется. И всегда по своим правилам. — Мэй скривилась, оставшись без удовлетворения. Она жаждала крови, а ей подали изысканное блюдо, которое она не могла оценить. — Очередь снова дошла до Энид. Бутылка указала на Сэм.       — Действие, — Проговорила блондинка, ее голос дрожал от накопившегося напряжения. Она смотрела на Сэм, но ее мысли были явно не тут. — Я... Я не знаю. Расскажи что-нибудь. Что-нибудь хорошее о Мэй. Что-то, что тебя в ней цепляет. — Это был неожиданный ход. Мирный. Почти примирительный. Сэм удивленно подняла бровь, затем медленно улыбнулась. Она положила руку на колено Мэй, та вздрогнула, но не оттолкнула ее.       — Она невыносима, — Начала Сэм, и ее голос стал неожиданно мягким. — Эгоистична, капризна, тратит безумные деньги на глупости и вечно ищет на кого бы переключиться. — Она сделала паузу, давая словам осесть. — Но когда она смотрит на меня по-настоящему, а не так, как она смотрела тут последние полчаса... Я забываю обо всем этом. Она может быть невероятно нежной. И смешной. И моей. На время. Этого хватает. — Мэй отвернулась, но ее ухо было ярко-красным. В ее позе читалось смущение и что-то похожее на благодарность. Казалось, буря миновала. Но Мэй не могла так просто сдаться. Ее самолюбие было растоптано, и она жаждала реванша. И когда бутылка в следующий раз указала на Уэнсдей, она вскочила с места, словно ее ударило током.       — Правда! — Выкрикнула она, и ее голос сорвался на истеричную ноту. — Последний вопрос! Самый главный! Тебе правда ни разу не было интересно попробовать кого-то другого? Хотя бы из любопытства? Хотя бы представить? Хоть кого-то! Хоть на секунду! Хоть во сне! — В комнате повисла абсолютная, оглушительная тишина. Даже дыхание замерло. Все взгляды приковало к Уэнсдей. Это был последний рубеж. Попытка Мэй пробить брешь в ее броне. Уэнсдей медленно поднялась. Она не встала, а поднялась во весь свой рост, и ее тень, удлиненная светом ламп, накрыла Мэй. Ее лицо было абсолютно спокойным, но в глазах бушевала целая вселенная - ледяная, безжалостная и прекрасная в своем совершенстве. Она посмотрела на девушку так, будто та была букашкой, которую вот-вот раздавит сапогом. Затем ее взгляд медленно, с невыразимым презрением, скользнул по ее лицу, ее шее с засосами, ее помятой одежде.       — Мэй, — Произнесла она, и ее голос был тихим, но он резал слух, как стекло. — Ты задала много вопросов сегодня. Глупых, пошлых, наивных. Ты пыталась докопаться до чего-то, что считала слабостью. Ты искала щель в броне. Ты хотела доказать себе, что я такая же, как ты. Что во мне тоже сидит эта жалкая, тщеславная сучка, которая считает свои победы и мечтает о новых. — Она сделала шаг вперед. Мэй инстинктивно отпрянула. — Так вот. Позволь мне прояснить ситуацию раз и навсегда. Мой мир не вращается вокруг секса. Он вращается вокруг одной-единственной женщины. Она - мой единственный критерий. Она - мой единственный интерес. Она - мое единственное любопытство. Рядом с ней все остальное - просто статистическая погрешность. Белый шум. — Она посмотрела на Энид, и в ее взгляде не было никакой нежности, только чистая, неразбавленная уверенность, сила собственности, которая была страшнее и прекраснее любой страсти. — Так что нет, Мэй. Мне не интересно. Мне не любопытно. Мне не снилось. Ты - ничто. Ты - ноль. Ты - пустое место в уравнении, которое уже решено. Навсегда. — Она закончила. Стояла в полной тишине, глядя на Мэй, ожидая, пока слова достигнут цели. И они достигли. Мэй не просто сдулась. Она сломалась. Ее плечи опустились, взгляд потух. Вся ее наглая уверенность испарилась, оставив после себя лишь жалкую, униженную оболочку. Она больше не была охотницей. Она была добычей, которую даже не сочли достойной того, чтобы быть съеденной. Тишина после ссоры с Мэй была густой, как смола. Она висела в воздухе, тяжелая и неловкая, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине и тихим шепотом воды за окном. Даже Йоко, обычно неумолимая в своей иронии, молча перелистывала страницы книги, не находя подходящей колкости. Именно Энид нарушила молчание. Ее голос прозвучал тихо, но с новой, стальной ноткой, которая заставила всех вздрогнуть.       — Игра еще не закончена, — Сказала она, и ее глаза, обычно сиявшие беззаботной радостью, теперь были узкими и холодными. Она смотрела прямо на Мэй, а затем ее взгляд медленно переметнулся на Сэм. — Бутылка указывала на тебя. Правда или действие? — Сэм вздохнула, потерла виски, но кивнула. Ее усталое лицо выражало лишь желание поскорее закончить этот вечер.       — Правда. Валяй. — Синклер улыбнулась. Это была не ее солнечная улыбка. Это был оскал.       — Ты спала с Мэй? — Выдохнула она, и каждый слог звенел, как отточенная бритва. Йоко тихо присвистнула, отложив книгу. Дивина замерла, затаив дыхание. Уэнсдей, неподвижная у окна, лишь слегка повернула голову, ее профиль оставался бесстрастным и отстраненным, но было ясно - она наблюдает. Мэй, все еще сидевшая в своем кресле, сжала кулаки, но не сказала ни слова, ее взгляд был прикован к Сэм. Девушка закатила глаза с таким видом, будто ее спросили, не забыла ли она вынести мусор.       — О, боже. Конечно, спала. Это было неизбежно. Мы живем в одной квартире уже пять лет, мы пьем вместе, мы путешествуем вместе. Она - ходячий гормон в обтягивающем платье. Рано или поздно это должно было случиться. — Она сделала глоток виски, ее пальцы уверенно обхватили бокал. — Это был черт возьми какой-то четверг. Мы вдвоем сорвались на какой-то ужасный вернисаж, выпили там все, что можно было выпить, и вернулись домой в состоянии, когда уже не понимаешь, где заканчиваешь ты и начинается комната. И она... — Сэм усмехнулась, коротко и беззлобно. — Она просто набросилась на меня в прихожей. Даже не успела снять эти свои дурацкие ботфорты. — Она замолчала, давая словам повиснуть в воздухе. Энид не сводила с нее глаз, собственная ярость немного притупилась, сменившись жгучим, нездоровым любопытством. Мэй сидела, вцепившись в подлокотники, ее лицо было каменным.       — И? — Подтолкнула Энид, и ее голос снова стал тише.       — И что? — Сэм пожала плечами. — Это был секс. Хороший, яростный, абсолютно бесполезный секс. Она... — Сэм на мгновение задумалась, подбирая слова, ее взгляд стал отстраненным, будто она заново переживала тот вечер. — Она как торнадо. Она поглощает все внимание. Всю энергию в комнате. Она не просто занимается сексом, она его проживает, как последнюю роль в своей жизни. Требует, чтобы на нее смотрели, чтобы ею восхищались, чтобы от нее сходили с ума. — Сэм сделала еще один глоток. — У нее нет стыда. Ни капли. Она будет кричать, стонать, говорить самые грязные вещи, которые только можно придумать. Она будет смотреть тебе прямо в глаза, пока ты ее трогаешь, и ты будешь чувствовать себя одновременно и Богом, и жалким червем. Потому что она отдается полностью, но при этом ты точно знаешь - это не про тебя. Это про нее. Про ее удовольствие, ее триумф, ее очередную победу. — В комнате было слышно, как трещит огонь в камине. Дивина прикрыла рот рукой, глаза были круглыми от смеси шока и острого интереса. Йоко смотрела на Сэм с легкой, одобрительной ухмылкой. Мэй не двигалась, но по ее щеке скатилась единственная быстрая слеза, которую она тут же смахнула с яростью.       — Она нежна? — Не унималась Энид, и в голосе прозвучала какая-то странная, почти профессиональная нота. Сэм фыркнула.       — Нет. Не нежна. Она... Интенсивна. Она может прикусить тебе губу до крови, пока целует, может оставить синяки на бедрах. Но она сделает это так, что ты будешь просить еще. Потому что в этом есть какая-то адская искренность. Она не притворяется. Она действительно хочет тебя съесть заживо. И ты разрешаешь. — Сэм посмотрела прямо на Энид. — Это как кататься на американских горках без страховки. Забавно, захватывающе, но потом ты понимаешь, что чудом остался жив. И больше не хочешь повторять. Мы больше не спим вместе. Иногда, очень редко, если мы обе пьяны в стельку и нам скучно, она может залезть ко мне в кровать, но это, как рутина. Как почистить зубы. Никакой магии. — Энид молча кивнула, переваривая услышанное. Ее гнев окончательно угас, сменившись почти что научным интересом и легким отвращением. Она украдкой взглянула на Уэнсдей. Та по-прежнему смотрела в окно, но Энид знала - она слышала каждое слово. И в ее абсолютной, ледяной неподвижности было больше презрения, чем если бы она высказалась вслух. Йоко, почувствовав, что напряжение немного спало, решила вернуть игре более легкий формат. Бутылка крутанулась и указала на Дивину.       — Ну, моя прелесть, — Сладко протянула Йоко. — Правда. Самый безумный секс, который у нас с тобой был. Где это было и что там происходило? — Дивина вспыхнула, как маков цвет, и попыталась спрятаться за своими тёмными волосами.       — Йоко! — Взмолилась она.       — Да ладно тебе, все свои, — Усмехнулась Танака. — Энид уже поделилась своими сорока, а Уэнсдей своей единственной. Наш черед. — Шатенке глубоко вздохнула, перевела взгляд на Уэнсдей, как бы ища защиты, но та оставалась непоколебимой. Тогда она сдалась.       — Ну, помнишь, на том съезде писателей ужасов? В том старом замке в Шотландии? — Йоко широко улыбнулась, ее глаза блеснули.       — О, да. Помню. Продолжай.       — Мы... Мы заблудились в той библиотеке. В башенке. И ты... — Дивина замявшись, покраснела еще сильнее. — Ты нашла там ту книгу. С теми рельефными иллюстрациями. И сказала, что мы должны воспроизвести одну из сцен. Чтобы прочувствовать атмосферу. — Йоко засмеялась, низко и горлово.       — Атмосферу! Я сказала, что это для твоего же блага. Для вдохновения.       — И мы это сделали, — Быстро выдохнула Дивина, словно стараясь поскорее выплюнуть признание. — На том огромном столе, под огромным окном, в котором была гроза. А потом появился сторож. И мы спрятались за стеллажами. И ты не остановилась. — Она посмотрела на Йоко с упреком, но в ее глазах читалось и смутное возбуждение от воспоминания. — Ты продолжила, пока он ходил между полками с фонарем. А я пыталась не дышать. — Йоко откинулась на спинку кресла, явно довольная собой.       — Вот видишь. А ты говорила, что это было ужасно.       — Это и было ужасно! — Воскликнула шатенка. — Ужасно и незабываемо. — Все засмеялись, даже Энид позволила себе лёгкую улыбку. Атмосфера наконец-то разрядилась. Бутылка снова закружилась, теперь указывая то на одного, то на другого. Задавались вопросы попроще, безобиднее. Про первые свидания, про самые неловкие моменты в постели, про смешные фетиши. Энид наблюдала за Аддамс. Та все так же сидела у окна, но теперь ее поза была менее напряженной. Иногда она поворачивалась к комнате, взгляд скользил по блондинке, и в нем читалось некое одобрение, молчаливая благодарность за то, что та взяла ситуацию под контроль и не дала вечеру окончательно рухнуть в хаос. И тогда Мэй решила атаковать снова. Она резко наклонилась вперед, глаза горели новой, отчаянной решимостью. Она схватила бутылку и крутанyла ее так, что та едва не улетела со стола.       — Моя очередь, — Хрипло сказала она, и пальцы сжали стекло так, что костяшки побелели. Бутылка, подчиняясь ее яростному импульсу, указала на Уэнсдей. Снова.       — Правда, — Выдохнула Мэй, не дожидаясь вопроса. Её голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Ты разрешаешь Энид пользоваться игрушками? На тебе? Или ты считаешь, что твоих рук и твоего рта достаточно? — Воздух снова наэлектризовался. Но на этот раз Синклер не напряглась. Она просто откинулась на спинку дивана, положила ногу на ногу и смотрела на свою невесту с полным доверием. Она знала, что Уэнсдей справится. Всегда справляется. Брюнетка медленно отвела взгляд от окна. Ее глаза встретились с глазами Мэй, и в них не было ни гнева, ни раздражения. Лишь бесконечная, всепоглощающая скука.       — Я не "разрешаю" и не "запрещаю", — Произнесла она ровным, лишенным всяких эмоций голосом. — Мы используем инструменты, которые считаем эффективными для достижения цели. Иногда это руки. Иногда - язык. Иногда - предметы, специально созданные для усиления стимуляции. Я не вижу принципиальной разницы между вибратором из медицинского силикона и языком Энид, если оба инструмента используются с должным мастерством и приводят к желаемому результату. Ответ - да. Мы используем все, что считаем нужным. — Мэй закусила губу. Ее план не сработал. Она надеялась на смущение, на неловкость, на что угодно, но не на это холодное, научное объяснение.       — А ты сама? — Не сдавалась она, ее голос стал выше. — Ты их используешь? На Энид? Ты засовываешь в нее что-то, пока она лежит под тобой и дрожит? — Уэнсдей подняла бровь на миллиметр.       — Детали наших интимных практик, как я уже говорила, остаются между мной и моей женой. Но если тебе так интересна механика процесса, я могу порекомендовать тебе несколько учебников по сексологии. Возможно, это расширит твой довольно примитивный взгляд на интимность. — Йоко фыркнула в бокал. Энид улыбнулась, гордая и спокойная. Она поймала взгляд Уэнсдей и чуть заметно кивнула. "Я знаю. Я с тобой". Мэй была разбита. Окончательно и бесповоротно. Каждый выпад встречался непробиваемой стеной равнодушия и сарказма. Она откинулась на спинку кресла, плечи ссутулились, и она больше не пыталась ничего сказать. Она просто сидела и смотрела в свой бокал, побежденная, униженная и бесконечно одинокая в своей навязчивой потребности быть желанной. Игра тихо сошла на нет. Йоко, уже поднявшаяся со своего кресла и потягивавшаяся перед уходом, замерла с игривой ухмылкой на лице. Ее взгляд упал на Мэй, которая все еще сидела, уставившись в свой бокал с видом затравленной птицы, ищущей малейшую возможность для нового выпада.       — Знаешь, Мэй, раз уж мы сегодня все такие откровенные, — Сладко протянула Танака, заставляя ту поднять взгляд. — У меня к тебе последний вопрос на ночь. Чисто из профессионального любопытства. Максимум за один сеанс... Сколько раз ты могла заставить девушку кончить? Подряд. Без перерыва. — Вопрос повис в воздухе, острый и прямой. Он был лишен злобы Йоко, но от этого не становился менее интимным. Это был вызов. Проверка на прочность. Мэй выпрямилась. Ее поза, ее взгляд - все в ней моментально преобразилось. Унижение и поражение были сброшены как ненужная кожа. Это был ее конек, ее территория, ее предмет гордости. Она медленно провела языком по губе, глаза блеснули знакомым хищным блеском.       — Шесть, — Выдохнула она с такой легкой, самодовольной улыбкой, будто только что объявила о выигрыше в лотерею. — Шесть раз. И это был не предел. Просто... — Она томно потянулась, демонстрируя изгиб своего тела, — ...Ей уже стало плохо от счастья. Пришлось остановиться. Из гуманных соображений. — Она бросила взгляд на Энид и Уэнсдей, ища если не восхищения, то хотя бы признания мастерства. Энид лишь приподняла бровь, а Уэнсдей оставалась непоколебимой. И тогда вмешалась Сэм. Она все это время молча наблюдала, скептически хмурясь, но теперь в глазах вспыхнул чистый, не отягощенный ревностью интерес. Она повернулась к Уэнсдей, сидевшей неподвижно, как статуя.       — Уэнсдей, — Сказала Сэм, голос был непривычно серьезным, без намека на шутку. — Правда. Твой личный рекорд? Сколько раз подряд ты доводила Энид до оргазма? Без перерыва. На одном дыхании. — Казалось, время в комнате замедлилось. Даже Мэй замерла, ее гордая улыбка застыла на месте. Все взгляды устремились на брюнетку. Уэнсдей медленно перевела свой бездонный черный взгляд с окна на Сэм. Она не шелохнулась. Не изменилась в лице. Ответилa она ровным, абсолютно бесстрастным тоном, каким можно было бы сообщить температуру кипения воды или атомный вес свинца.       — Восемь. — Одно слово. Четкое, ясное, лишенное всякого хвастовства. Оно прозвучало как приговор. Как констатация неоспоримого факта. Реакция была мгновенной и яркой. Мэй буквально "отшатнулась" назад, будто ее ударили током. Глаза, широко распахнутые, выражали чистейшее, немое "недоумение". Ее гордая, самодовольная маска треснула и рассыпалась в прах. Шесть? Она хвасталась шестью? А эта... Эта ледышка, это воплощение безэмоциональности, это... Восемь? Ее губы дрогнули, пытаясь что-то сказать, но издали лишь беззвучный шепот. Она выглядела так, будто ее вселенную только что перевернули с ног на голову. Все представления о себе как о непревзойденной соблазнительнице рухнули в одно мгновение. Это было не просто поражение. Это был крах. Сэм, в свою очередь, выпустила воздух со свистом, который прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине. Ее скептическое выражение лица сменилось на откровенное, неподдельное изумление. Она посмотрела на Уэнсдей с новым, почти благоговейным уважением, затем перевела взгляд на блондинку, которая спокойно сидела, на ее губах играла легкая, таинственная улыбка - подтверждение. Сэм медленно, с преувеличенным почтением, покачала головой.       — Восемь... — Повторила она, и это прозвучало как заклинание. — Черт возьми, Аддамс. Я... Я даже не знаю, что сказать. Мое почтение. И мои соболезнования, — Она добавила, кивнув в сторону Энид. Синклер лишь рассмеялась, коротко и счастливо.       — Не соболезнуй. Это был лучший день в моей жизни. — Йоко, наблюдавшая за этой сценой, громко рассмеялась, хлопнула себя по коленке и потянула за руку ошеломленую Дивину.       — Ну всё, на этом все. Пойдем, дорогая. Мне нужно срочно прилечь. Конкуренция здесь слишком высока для моего хрупкого эго. — И она увела свою пассию, оставив в комнате гробовую тишину, нарушаемую лишь тяжелым, прерывистым дыханием Мэй. Рыжая больше не пыталась ничего сказать. Она просто сидела, сгорбившись, плечи были напряжены, а взгляд пуст. Она была полностью и окончательно сломлена. Любые намеки на сексуальную исключительность были не просто оспорены - они были уничтожены. Холодной, безэмоциональной констатацией факта. Сэм вздохнула, встала и положила руку ей на плечо.       — Пойдем, Мэй. Пора бы уже. — На этот раз Мэй поднялась безропотно, как автомат, и покорно поплелась за ней в их комнату, не оборачиваясь. Её аура соблазна и превосходства испарилась, оставив после себя лишь пустую, подавленную оболочку. Дверь закрылась за ними с тихим щелчком, поставив точку в этом вопросе раз и навсегда. Теперь точно.

***

Тишина, опустившаяся в гостиной после ухода Сэм и раздавленной Мэй, была не просто отсутствием звука. Она была живой, плотной, словно тяжелый бархатный занавес, поглотивший последние вибрации того уничтожающего финала. Воздух был густым от невысказанных слов и сброшенного напряжения. Энид сделала глубокий вдох, втягивая этот воздух, этот момент, этот вкус абсолютной победы. Она чувствовала его на языке, как самый дорогой коньяк - обжигающий, с долгим и сногсшибательным послевкусием. Ее взгляд скользнул к Уэнсдей. Та застыла в своем кресле, как изваяние из самого темного обсидиана. Профиль - острый, бескомпромиссный, почти жестокий в своем совершенстве. Руки лежали на подлокотниках, пальцы расслаблены, ни один мускул не дрогнул. Со стороны могло показаться, что она просто оцепенела или ушла в себя. Но Энид-то видела. Видела едва уловимое напряжение в линии плеч, легкую игру света на влажной нижней губе, которую Уэнсдей лишь раз коснулась кончиком языка. Под этой ледяной гладью озера бушевал огненный океан. И ключ от него был только у Энид. С грацией пантеры, медленной и осознающей свою силу, блондинка поднялась с кресла. Ее босые ступни бесшумно ступали по прохладному полу. Она подошла и остановилась перед своей темной королевой, заслоняя ей свет от лампы, бросая свою тень на лицо. Затем, не сводя с восхищенного взгляда, Энид опустилась на колени. Этот жест был одновременно и поклонением, и доминированием.       — Боже, твоя выдержка... — Ее шепот был низким, бархатным, густым, как мед. Он заполнял пространство между ними, осязаемый и теплый. Энид медленно, с почти религиозным благоговением, протянула руку. Тыльной стороной пальцев она коснулась щеки, провела по скуле, ощущая под кожей стальную волю и податливую плоть. — Она просто безупречна. Я смотрела на тебя и думала: это самый сексуальный спектакль, который я когда-либо видела. Она пыталась тебя купить, а ты смотрела на нее, как на букашку. Я чуть не кончила уже на этом моменте. — Уэнсдей не отстранилась. Она прикрыла глаза, позволив этому прикосновению, этому голосу, этой похвале проникнуть сквозь все свои многослойные защиты. Она впустила ее внутрь. — А твой ответ... — Энид наклонилась ближе, ее губы коснулись шеи, чуть ниже линии челюсти, в то самое чувствительное место, которое она открыла для себя неделями исследований. Ее губы были прохладными, а дыхание - обжигающе горячим. — "Восемь". Всего одно слово. Одно-единственное, ледяное, сухое, точное, как удар стилета. Ты просто испепелила ее. Стерла в порошок. И знаешь, что я почувствовала? — Энид ловко укусила за мочку уха, заставив девушку вздрогнуть. — Я почувствовала, как по мне потекла волна жара. Вся такая вот. — Блондинка ладонью провела по своему животу, чуть не дотягиваясь до края шорт. — Ты завела меня одним словом, дорогая. Одним-единственным словом. — И тут Уэнсдей позволила себе это. Уголки ее губ дрогнули, а затем медленно, неотвратимо поползли вверх, образуя ту самую редкую, поистине победоносную улыбку. Она не была широкой - нет. Она была сокровенной, ядовитой, ослепительной в своей искренности. И на щеках проступили те самые ямочки - крошечные, едва заметные впадинки, знак абсолютного, безраздельного торжества и счастья, которое она позволяла видеть только Энид. Она выглядела счастливой. Податливой. Любимой.       — Она неугомонная, — Наконец произнесла Аддамс, и ее голос потерял привычную ледяную монотонность, в нем появились теплые, живые, почти ленивые нотки. — Как особо назойливый сорняк. Сколько ни вырывай с корнем, все равно пролезет в щель и будет требовать своего места под солнцем. — Энид рассмеялась, коротко, счастливо и вызывающе, и поцеловала ее прямо в ямочку на щеке.       — Ну и что? Пусть лезет. Все равно солнце сегодня - твое. Ты его заработала. Самой сексуальной сделкой века. — Она отодвинулась, глаза блестели озорным, хищным огоньком. Она взяла Уэнсдей за подбородок, мягко, но властно.       — А теперь признавайся... — Энид прищурилась, ее тон стал игриво-следственным. — Вот прямо честно-честно. Допустим, та сучка нашла бы еще пятьсот тысяч. И еще пятьсот. И сложила бы их к твоим ногам такой горой, что мы могли бы купаться в этих купюрах, как Скрудж МакДак. И упала бы на колени, и умоляла бы тебя позволить ей всего лишь прикоснуться. Кончиком языка. Вот тут. — Энид кончиком указательного пальца провела линию от подбородка Уэнсдей вниз, по шее, остановившись у ключицы. — Трахнула бы ее тогда? Хоть разик? Ради чистой аллегории? — Аддамс посмотрела на нее с таким выражением, будто та предложила ей на ужин бутерброд с пластелином и живыми личинками.       — Энид, — Ее голос снова стал гладким и острым, как лезвие. — Ее тщеславие - это примитивный афродизиак для слабых умом. Оно пахнет дешевым парфюмом и отчаянием. Меня оно не возбуждает. Оно вызывает приступ рвотного рефлекса. Так что нет. Ни за какие сокровища этого мира. Единственный человек, чьи прикосновения я желаю...— Она томно провела длинным пальцем по внутренней стороне запястья девушки, заставляя ту вздрогнуть. — ...Он здесь. И это, к счастью, бесплатно. — Энид взвизгнула от восторга и потянула ее за собой в сторону их спальни, почти вприпрыжку. Войдя внутрь, она с разворота, с игривым щелчком отстегнула бра. Он упал на пол, как сброшенные оковы. Затем она схватила края своей облегающей футболки и одним стремительным, отточенным движением стянула через голову, отбрасывая в угол. Под ней оказался не просто лиф, а настоящее произведение искусства - корсет из чернейшего кружева и кожи с тонкими шелковыми лентами, подчеркивающий каждую линию тела, каждую выпуклость, каждый изгиб. Он кричал о соблазне так громко, что, казалось, его должно быть слышно в соседних комнатах.       — Ох, божечки, — Кокетливо пропела Энид, поворачиваясь к Уэнсдей, которая замерла у кровати, как вкопанная, следя за каждым движением голодным взглядом. — У меня тут внезапная мысль. В той вашей дурацкой игре... Кто-то такой умный, такой брутальный признался, что у него, цитата, "есть определенный фетиш на кружево в сочетании с живой плотью" Это ведь была не ты, случайно? Нет? — Уэнсдей цокнула языком, но ее глаза прилипли к груди, затянутой в ажурную паутину. Ее дыхание стало глубже, слышнее. Она пыталась сохранять контроль, скрестив руки на груди, но Энид видела, как напряглись мышцы ее живота, как сжались кулаки, бессильно повисая вдоль тела.       — Я просто констатировала объективный эстетический факт, — Парировала Аддамс, но ее голос звучал уже сдавленно и низко, почти хрипло.       — Ага, конечно, факт, — Протянула Энид, ложась на покрывало и изгибаясь в такой соблазнительной позе, что, казалось, сама Клеопатра позавидовала бы. Она поманила ее пальцем, улыбаясь во весь рот. — Иди сюда, мой маленький эстет. Ты сегодня невыносимо горячая, знаешь ли? Когда ты такая вся из себя серьезная, сосредоточенная, невозмутимая... Когда ты говоришь таким тоном, будто вершаешь судьбы мира и читаешь смертный приговор... — Она провела рукой по простыне рядом с собой, приглашая. — Это сводит меня с ума. Прямо вот тут, — Ее ладонь легла на низ живота, — Все горит. — Блондинка скользнула рукой по внутренней стороне бедра Уэнсдей, поверх тонкой ткани ее брюк. Она почувствовала, как тело под пальцами тут же отозвалось резким вздрагиванием и стало упруго-податливым.       — Та дура, — Прошептала Энид, двигая пальцами, нащупывая теплую, упругую плоть сквозь материал, — Готова была отдать миллион, чтобы просто посмотреть, как ты раздеваешься. А я... — Пальцы надавили чуть сильнее, целенаправленно, упираясь в самый центр сладостного напряжения, — Я могу трогать тебя вот так. Абсолютно бесплатно. В любое время. Когда захочу. Где захочу. — Уэнсдей снова цокнула, но на этот раз звук вышел сдавленным, прерывистым, почти хриплым. Она непроизвольно, не в силах себя сдержать, подала тазом вперед, навстречу пальцам, ищущим более тесного, более грубого контакта. Из ее груди вырвался тихий, предательский скулеж - звук чистейшей, животной нужды. Энид захихикала, торжествуя.       — Ой-ой-ой, — Подколола она, замедляя движения, едва касаясь. — Кто это тут так сразу сдает все свои оборонительные позиции? А где же твоя легендарная выдержка, мисс Аддамс? Та самая, что только что разнесла в клочья самоуверенную стерву? Испарилась под одним лишь моим взглядом? — Она наклонилась и прижалась губами к шее, прямо к пульсирующей артерии, чувствуя, как под кожей бешено стучит кровь. Она знала каждую эрогенную зону Уэнсдей, как виртуоз знает каждый ключ на своем инструменте.       — А еще ты мне как-то сказала, — Продолжила Энид, переходя на другой бок шеи, оставляя влажный, горячий след, — Что не любишь, когда торопят. Что это признак дурного вкуса. Правильно? — Она убрала руку совсем, заставляя Уэнсдей бессильно и жалобно простонать от внезапной пустоты. — И что тебе нужно... Ну, как минимум полчаса. Чтобы просто настроиться. Найти нужный ритм. Да? — Она снова коснулась ее, на этот раз легонько, только кончиками ногтей, проводя ими по внутренней стороне бедра, дразняще приближаясь и снова отдаляясь от самого желанного места. — Так чего же ты так напрягаешься, дорогая? — Соблазнительно прошептала она прямо в ухо, кусая мочку. — У нас ведь вся ночь впереди. Целых... — Она сделала театральную паузу, — ...Восемь раундов, как минимум. Я ведь должна соответствовать твоему стандарту. — Эта последняя фраза, это упоминание ее же победной цифры, окончательно свело Уэнсдей с ума. Она больше не могла терпеть эту сладкую, изощренную пытку. С низким, хриплым рычанием, в котором было больше животной страсти, чем гнева, она сама накрыла руку Синклер своей, вцепилась с такой силой, что кости хрустнули, и прижала ее ладонь крепко к себе, ясно давая понять, чего хочет, требуя этого. Ее глаза, обычно такие бездонные и холодные, теперь пылали темным, почти алым огнем, в них читалась не мольба, а требование. Голос сорвался на низкую, хриплую октаву.       — Энид... — Выдохнула она, и это было не имя, а заклинание. — Игры окончены. — Блондинка замерла, глядя в черные омуты, видя в них ту самую первозданную, сырую страсть, которую девушка выпускала на волю только для нее одной. Ее собственное игривое выражение смягчилось, уступив место огненной нежности и всепоглощающему желанию.       — Ладно, ладно, моя госпожа, — Сдалась она, голос стал глубже, хриплее. — Просто я с ума схожу по тебе, когда ты вся такая властная и беспомощная одновременно. Вся моя. Только моя. — И наконец, без всяких игр и проволочек, Энид поцеловала ее. Их поцелуй был не просто встречей губ. Это было поглощение. Энид впилась в пухлые и сочные губы с яростным обожанием, словно пыталась вобрать в себя самую ее суть, вдохнуть холодное, ядовитое пламя и превратить его в свой собственный пожар. Она оторвалась, тяжело дыша, ее лоб прижался ко лбу девушки.       — Ты только моя, — Выдохнула она, и в ее голосе звучала не просьба, а констатация свершившегося факта, закон природы. — Только моя. Слышишь? Я чуть не взорвалась там, за дверью, когда эта тварь говорила тебе такие мерзости. Что она хочет тебя трахнуть. Что она заставит тебя стонать. — Энид снова поцеловала ее, коротко и властно, будто ставя печать. — Никто. Никто не будет тебя трахать, кроме меня. Никто не услышит, как ты стонешь, кроме меня. Это мое право. Моя привилегия. Моя собственность. — Уэнсдей, обычно столь сдержанная, ответила на ее пыл тихим, хриплым шепотом, который прозвучал громче любого крика в тишине комнаты:       — Sì. Solo tu. — Синклер вздрогнула, услышав это. Эти слова, произнесенные тем низким, бархатным голосом, который сводил ее с ума, были сильнее любого любовного признания.       — Скажи еще раз, — Попросила она, прижимаясь к шее, вдыхая запах кожи, смешанный с ароматом дорогого мыла и чего-то неуловимого, что было чистой Уэнсдей. — Пожалуйста.       — Только ты, Энид, — Повторила Аддамс, и ее пальцы вцепились в белые волосы, притягивая лицо к своему. — Никто другой. И никогда. — Сердце Аддамс-младшей готово было выпрыгнуть из груди. Она отстранилась, ее руки потянулись к подолу той черной футболки, что все еще скрывала тело Уэнсдей от ее взгляда. Она медленно, почти с благоговением, задрала ее, обнажая сначала плоский, напряженный живот с четкими линиями мышц, затем - нижние ребра, и наконец - грудь. Идеальную, не слишком полную, с темно-розовыми, набухшими от возбуждения сосками. Футболка полетела в угол. Брюнетка стояла перед ней, дыша чуть чаще обычного, ее алебастровая кожа мерцала в полумраке комнаты. Мрачные омуты, всегда такие бездонные, теперь были прикрыты тяжелыми веками, но сквозь ресницы пробивался тот самый темный огонь.       — Твой фетиш, — Снова начала Энид, ее пальцы легонько, почти невесомо провели по обнаженной груди, заставляя девушку вздрогнуть. — Кружево и контроль. А мой фетиш... Это вот это. Твоя грудь. И твоя задница. И то, как ты вся становишься такой упругой и податливой, когда я к ним прикасаюсь. — Черноглазая цокнула языком, но это звучало слабо и беззубо.       — Констатация факта. Не более.       — Конечно, — Усмехнулась Энид, ее руки опустились на узкие бедра, к пуговице брюк.       — А у тебя был какой-нибудь фетиш? С девушками? — Она знала, что играет с огнем, но не могла удержаться. Ревность и любопытство перевешивали осторожность. Аддамс на мгновение замерла, ее взгляд стал отстраненным, будто она перебирала в памяти давно забытые архивы.       — Нет. Ничего, что требовало бы участия другого человека. Мои эксперименты были сольными. И ограничивались базовым изучением реакций. — Она помолчала, ее пальцы начали медленно, почти нерешительно скользить по коже Энид. — А у тебя? С теми... Сорока? — В ее голосе прозвучал едва уловимый, но явный интерес. Энид засмеялась, с облегчением и легким смущением.       — О, да. Было разное. Глупости в основном. Юношеский максимализм. — Она наклонилась, чтобы провести языком по соску Уэнсдей, заставив ту резко вдохнуть. — Например, зажимы для сосков. С вибрацией. Или воск. Горячий воск. Я капала им на грудь. На соски. — Аддамс замерла. Ее дыхание стало чуть громче.       — Как это? — Спросила она тихо, в голосе не было осуждения, только чистое, научное любопытство, смешанное с чем-то более темным.       — Сначала - обжигающе. Прямо до боли. Потом холод. И потом - невероятная чувствительность. Каждое прикосновение, даже воздух, отзывается как удар током. — Энид говорила, целуя ее ключицу, ее грудь, и слова смешивались с поцелуями. — Еще я могла шлепать. Не по заднице, а по груди. Довольно жестко. До красноты. До того, что кожа горела. — Она почувствовала, как под ее губами тело Уэнсдей напряглось, а затем - странно, почти незаметно - подалось вперед, навстречу.       — Это звучит болезненно, — Произнесла Уэнсдей, но ее голос был низким и лишенным всякого отвращения.       — Это и есть больно, — Согласилась блондинка, отрываясь и глядя ей в глаза. — Поэтому я не хочу причинять тебе боль. Никогда. — Но брюнетка молчала, и взгляд был красноречивее любых слов. В нем читалось молчаливое, жаждущее согласие. Вызов.       — Продемонстрируй, — Наконец выдохнула она, и это прозвучало не как просьба, а как приказ, от которого у Энид похолодело все внутри.       — Уилла, нет, я...       — Продемонстрируй, — Повторила та, ее пальцы впились в запястья блондинки, прижимая ладони к своей обнаженной груди. — Я хочу понять. На собственном опыте. — Девушка посмотрела на нее - на серьезное, прекрасное лицо, на темные, горящие глаза, на грудь, которую она так боготворила. И что-то в ней дрогнуло. Та самая часть, что обожала доминировать, видеть свою обычно невозмутимую жену покорной и уязвимой. Она медленно высвободила одну руку.       — Хорошо. Но только один раз. И ты скажешь мне, если будет слишком больно. — Аддамс лишь кивнула, ее губы были плотно сжались. Синклер занесла руку, ее ладонь раскрылась. Она видела, как напряглись мышцы на животе Уэнсдей, как ее соски стали еще тверже. И затем - резкий, звонкий хлопок. Ее ладонь со всей силы шлепнула по нежной, высокой груди, точно по самому центру, задев напряженный сосок. Звук был сухим и громким в тишине комнаты. Уэнсдей ахнула - коротко, резко, больше от неожиданности, чем от боли. Ее тело выгнулось дугой, а затем она издала другой звук - длинный, низкий, сдавленный стон, который был полнейшей противоположностью боли. Это был стон чистейшего, шокирующего удовольствия. Ее глаза, широко раскрытые, уставились на Энид с немым изумлением. И блондинка, почувствовав под ладонью пылающую кожу и увидев эту реакцию, прохрипела от нахлынувшего возбуждения. Ее собственная боль, ее ревность, ее гнев - все растворилось в этом одном мгновении.       — Боже, — Выдохнула она. — Ты... Ты действительно... — Но Уэнсдей уже оправилась. Ее глаза сузились, в них вспыхнул знакомый хищный, властный огонь. Она резко толкнула девушку, заставляя ту сесть на край кровати.       — А теперь твои пальцы, — Скомандовала она, ее голос был хриплым и властным. — Li voglio. Adesso. — Энид, все еще ошеломленная, могла только смотреть на нее, завороженная. — Сними их сама, — Сказала брюнетка, указывая взглядом на свое черное кружевное белье. — И займи свое место. — Это был приказ. Четкий, недвусмысленный. Энид, дрожа от возбуждения, послушно скользнула пальцами под резинку и стянула их, обнажая аккуратный, бледный лобок и влажную плоть. Уэнсдей, не сводя с нее глаз, медленно, с невероятной грацией, поднялась на кровать и замерла над ней на коленях. — Теперь, — Прошептала черноволосая, ее голос был густым, как мед, и опасным, как яд. — Насади меня на них. Сделай это. — Синклер, не в силах вымолвить ни слова, подняла влажные от ее же соков пальцы. Аддамс, все так же глядя ей прямо в глаза, медленно, невероятно медленно опустилась на них. Ее плоть была обжигающе горячей, упругой, невероятно тугой. Она приняла в себя два ее пальца с низким, глубоким стоном, который, казалось, вырвался из самой глубины ее существа. Глаза закатились, голова откинулась назад, обнажая длинную линию шеи. Энид не могла больше ждать. Она начала двигать пальцами в быстром, точном ритме, который знала наизусть, который сводил девушку с ума. В то же время она наклонилась и захватила ее другой, нетронутой груди сосок зубами, кусая и покусывая его, заставляя фигуру напротив выть от перевозбуждения.       — Sì... Questo è tutto. — Стонала брюнетка, ее бедра сами начали двигаться, поднимаясь и опускаясь на руку, ища более глубокого, более грубого контакта. — Più forte... Enid, per favore... — Их ритм стал яростным, почти животным. Энид чувствовала, как ее собственная кульминация приближается, просто от вида того, как обычно сдержанная жена теряет голову на ее пальцах. Она ускорилась, ее зубы сжались на соске, свободная рука впилась в упругую плоть ее ягодицы. Именно в этот момент в дверь их спальни громко, настойчиво постучали. Обе замерли. Стон застрял в горле Уэнсдей. Ее тело напряглось, глаза широко раскрылись, в них мгновенно вернулась привычная собранность и холодная ярость. Она резко соскользнула с пальцев Энид, оставив их мокрыми и липкими, и вскочила с кровати. Ее движения были молниеносными. Она схватила первый попавшийся предмет одежды - длинный белый шелковый халат отеля, висевший на спинке кресла, накинула его на плечи, не застегивая, и бросилась к двери. Халат распахнулся, обнажив ее полностью раздетое тело, покрытое легкой испариной, с ярким красным следом от шлепка на одной груди. Она резко распахнула дверь. На пороге, едва удерживаясь на ногах, стояла Мэй. Ее лицо было заплаканным и пьяным, волосы растрепаны. За ней, с виноватым видом, стояла Сэм, пытавшаяся ее удержать. Мэй уставилась на Уэнсдей, на ее полуобнаженное тело, на след на груди, на ее разгоряченное, злое лицо. Ее пьяный взгляд загорелся диким, ненормальным возбуждением.       — О, боже... — Прохрипела она и потянулась к Уэнсдей, ее пальцы нацелились на ту самую грудь с красным следом. — Я знала... Я знала, что ты вся такая... Горячая внутри... — Уэнсдей резко отшатнулась, запахнув халат на себе с таким видом, будто ее осквернили. Ее лицо исказилось от чистого, немого презрения. В этот момент к двери подбежала Энид, наспех натянувшая свои шорты и прикрывающая грудь руками. Ее лицо пылало от ярости и возбуждения.       — Убирайся отсюда! — Прошипела она, заслоняя собой Уэнсдей. — Убирайся, пока я тебя не прибила! У нас тут... Мы заняты! — Мэй фыркнула, ее пьяная наглость вернулась.       — Заняты? — Она язвительно скривилась, ее взгляд скользнул по Энид с головы до ног. — Да что ты умеешь-то, девочка? Щипаться и целоваться? Ее такую... Такую не раскачаешь. Ей нужно искусство. Страсть. Огонь. — Аддамс, стоявшая за спиной у блондинки, неожиданно тихо рассмеялась. Коротко, сухо, но это был самый искренний смех, который Энид слышала за весь вечер.       — Она, — Произнесла Уэнсдей своим ледяным, четким голосом, обращаясь к Мэй, но глядя на Энид, — In due minuti mi ha portato a un tale stato che ero pronto a venire, solo dalle sue dita. Senza alcuna "arte". Quindi i tuoi servizi non sono necessari, May. E non saranno mai necessari. — Голубоглазая обернулась и посмотрела на нее с таким обожанием, что у нее перехватило дыхание. Она быстро наклонилась и поцеловала Уэнсдей в щеку, прямо на виду у ошеломленной Мэй.       — Ты самая лучшая, — Мурлыкнула она. Сэм, наконец, нашла в себе силы вмешаться. Она грубо потянула Мэй за руку.       — Все, Мэй, хватит. Идем. Ты себя позоришь. — Но Мэй вырвалась и, пошатываясь, рухнула на колени прямо перед порогом. Ее пьяная истерика сменилась отчаянной, унизительной мольбой.       — Пожалуйста, Уэнсдей! — Она протянула к ней дрожащие руки, ее голос сорвался на плач. — Solo una volta... Lasciami... Я сделаю все что угодно... Я буду самой лучшей в твоей жизни... Я... — Она начала сдирать с себя платье, яростно дергая за молнию. Оно сползло, обнажив идеальное, загорелое тело модели - длинные ноги, узкую талию, упругую грудь. Она была прекрасна, как дьявольское искушение. Но Уэнсдей даже не взглянула на нее. Ее глаза были прикованы к Энид, и в них читалось лишь скучающее раздражение.       — Уходи, Мэй, — Произнесла она без всяких эмоций. — Твое предложение меня не интересует. Твое тело меня не интересует. Твое присутствие раздражает. Vai via. — Энид, все еще стоявшая между ними, смотрела на это сцену со смесью жалости и торжества. Она видела, как ярость и унижение сжигали Мэй изнутри. Как ее прекрасное лицо исказилось гримасой чистейшей, бессильной злобы. Как ее глаза, еще секунду назад умоляющие, наполнились ненавистью.       — Te ne pentirai! — Выкрикнула рыжая, ее голос дрожал от слез и ярости. — Ты пожалеешь, что выбрала эту розовую посредственность вместо меня! — Но ее слова потерялись в пространстве. Уэнсдей уже повернулась к блондинке, полностью игнорируя ее.       — Закрой дверь, дорогая, — Тихо сказала она. — Нас ждет восемь раундов. И мы уже опаздываем. — Энид, не сводя с Мэй победоносного взгляда, медленно, с наслаждением, захлопнула дверь прямо перед ее носом. Щелчок замка прозвучал громко и окончательно. Она обернулась к своей жене. Уэнсдей уже сбросила халат и стояла перед ней во всей своей ослепительной, готической красоте - с растрепанными черными волосами, с пылающими щеками, с красным следом на груди и с темным, обещающим взглядом.       — Где мы остановились? — Только и спросила она, и в ее голосе снова зазвучали те самые низкие, хриплые нотки, от которых у голубоглазой подкосились ноги. И Энид, не говоря ни слова, просто наблюдала, готовая начать все сначала. Сейчас ничто и никто не мог их остановить. Она прислонилась спиной к холодной поверхности двери, все еще слыша за ее пределами приглушенные всхлипы и сердитые голоса Сэм, уводящей Мэй прочь. Но весь этот шум казался таким далеким, таким незначительным по сравнению с тихим ураганом, бушевавшим в комнате и внутри нее самой. Ее взгляд упал на Уэнсдей, которая стояла посреди комнаты, все еще обнаженная, дыша чуть чаще обычного, с тем самым алым отпечатком ее ладони на безупречно бледной коже груди. Это зрелище - ее невеста, такая уязвимая и такая могущественная одновременно, - заставило сердце Синклер сжаться от целой бури чувств: обладания, благоговения и той дикой, животной ревности, что все еще тлела в глубине души.       — Она была красивой? — Тихо спросила блондинка, и ее собственный голос прозвучал хрипло и неуверенно. Она тут же пожалела о своем вопросе, но не могла остановиться. Ей нужно было знать. — Ее тело. Когда она обнажилась. Оно было идеальным? Таким, каким должно быть тело модели? — Уэнсдей, которая уже делала шаг по направлению к ней, замерла. Ее брови, тонкие и темные, чуть приподнялись в искреннем, почти детском недоумении. Она повернула голову, словно припоминая что-то незначительное.       — Я не смотрела, — Ответила она просто, и в ее голосе не было ни капли лукавства или желания утешить. Это была констатация факта, чистая и кристальная, как лед. Энид почувствовала, как что-то тяжелое и уродливое внутри нее начало таять, уступая место теплому изумлению.       — Совсем? — Прошептала она. — Но она же была прямо перед тобой. Вся... Такая.       — Мое визуальное восприятие было сосредоточено на ином объекте, — Уэнсдей медленно приблизилась к ней, ее босые ноги бесшумно ступали по ковру. — А именно - на тебе. На твоем лице, искаженном яростью. На твоих глазах, горящих желанием защитить то, что, по твоему мнению, принадлежит тебе. Это было бесконечно более захватывающе, чем любой другой возможный вид. — Она остановилась в сантиметре от Энид, ее дыхание касалось губ напротив. — Кроме, пожалуй, одного. Вида твоего наслаждения, когда ты владеешь мной. — Синклер вздохнула, ее лоб упал на плечо. Она чувствовала запах кожи, ее шампуня, ее возбуждения - чистый, незамутненный нарциссизмом Мэй.       — Я... Я испугалась, — Призналась она, зарываясь лицом в ее шею. — Когда она сказала все это, что ты такая холодная внутри, что тебе нужен кто-то, кто растопит лед, я подумала, что вдруг она права? Что вдруг ты захочешь чего-то другого? Какого-то безумного, дикого искусства, а не моей простой, щенячьей страсти? — Брюнетка молчала секунду, ее пальцы мягко вплелись в белые пряди волос на затылке.       — Это клише, — Наконец произнесла она своим размеренным, аналитическим тоном. — Предполагать, что "холодный" человек жаждет "огня" для завершения себя. Лед не жаждет огня. Огонь его уничтожает. Лед ценит другую структуру, другую температуру. Другой лед, возможно. Или... — Ее пальцы слегка сжали волосы, заставляя Энид поднять голову и встретиться с ее взглядом, — ...Или что-то стойкое. Что-то, что не пытается его растопить, а существует рядом, не нарушая его целостности. Что-то вроде тебя. Твоя страсть не проста, Энид. Она инклюзивна. Ты не хочешь меня переделать. Ты принимаешь меня целиком. И поэтому ты получаешь доступ ко всему. Ко всем моим температурам. — Энид слушала, затаив дыхание. Слова брюнетки были не любовной лирикой, а скорее сложным, точным отчетом. И от этого они звучали в тысячу раз искреннее и весомее любого поэтического признания.       — А ее искусство? Ее страсть? — Все не могла удержаться она. — Аддамс слабо усмехнулась, уголки ее губ едва дрогнули.       — Демонстративная, театральная страсть человека, который любит только себя и видит в других лишь отражающие поверхности. Это скучно. Предсказуемо. Как дешевый спектакль. А то, что происходит между нами... — Рука скользнула вниз, к основанию позвоночника Энид, прижимая ее к себе, и девушка почувствовала жесткий, горячий мышечный корсет ее живота и влажную плотность между ее собственных ног, — ...Это не спектакль. Это обмен. Ты отдаешь мне свою ярость, свою ревность, свою нежность. А я отдаю тебе все, что у меня есть. Все реакции. Даже те, что шокируют меня саму. Как та, что была только что. — Ее взгляд на мгновение скользнул в сторону красного отпечатка на своей груди. Энид проследила за ее взглядом, и по ее телу снова пробежала дрожь.       — Тебе правда понравилось? — Она боялась произнести это вслух.       — Понравилось - слишком упрощенное определение, — Задумчиво ответила брюнетка. — Это было интенсивно. Неожиданно. Физическая боль была кратковременной и незначительной. Но последовавший за ней выброс эндорфинов, психологический шок от нарушения личных границ и твоего абсолютного контроля... Да. Это вызвало крайне желательную реакцию. — Она посмотрела на девушку с тем самым научным интересом, который всегда сводил ее с ума. — Ты открыла во мне новую переменную, Энид Синклер. E sei così grato per questo. — Больше не было необходимости говорить. Все сомнения, вся ревность, весь страх рассеялись, как дым. Они были заменены огромной, всепоглощающей уверенностью и еще более огромной, огненной любовью. Синклер медленно, почти благоговейно, подняла руку и кончиками пальцев коснулась того самого алого пятна на груди. Кожа была горячей, слегка пульсирующей. Затем она скользнула выше, к ее щеке, ощущая под пальцами тонкую, прохладную кожу и выступающую скулу. Она смотрела в эти бездонные черные глаза, видела в них отражение своей собственной потребности и своего обожания. И тогда она поцеловала ее. Это был не стремительный, яростный поцелуй, как раньше. Это был медленный, глубокий, невероятно нежный поцелуй. Поцелуй, в котором было все их обсуждение, все понимание, вся та глубина, что существовала между ними. Энид как будто запечатывала каждое произнесенное слово, каждую признанную истину этим прикосновением. Ее губы мягко двигались против губ напротив, вкушая их упругость и прохладу, которая быстро сменилась теплом. Она провела кончиком языка по линии ее губ, прося разрешения, и получила его - тихий, почти неслышный вздох и легкое движение навстречу. Она вошла в ее рот, и вкус был знакомым и всегда новым - сладковатый оттенок вечернего чая и что-то неуловимо металлическое, что было сущностью Уэнсдей. Она поцеловала ее за уверенность, которую та в нее вселила. За то, что та выбрала ее, а не идеальную картинку за дверью. За то, что увидела в ней не "розовую посредственность", а нечто "стойкое". За каждую реакцию, каждую уступку, каждую крупинку доверия. Уэнсдей ответила ей с той же мерной, глубокой сосредоточенностью. Ее руки обвили шею, пальцы вновь вплелись в ее волосы, но теперь без яростной требовательности, а с почти что нежностью. Она отвечала на ее поцелуй с той же аналитической тщательностью, изучая каждое движение, каждый вздох, но в этот раз - не для того, чтобы понять механизм, а чтобы насладиться им полностью. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, их лбы снова соприкоснулись. Дыхание было общим, теплым воздухом между ними.       — Восемь раундов? — Тихо напомнила Энид, ее губы растянулись в счастливой, немного хищной улыбке против губ девушки.       — Minimo, — Без тени улыбки, но с бесконечной серьезностью в голосе, ответила брюнетка и сама повела ее обратно к кровати, чтобы продолжить с того места, где их так грубо прервали. На этот раз уже наверняка. Комната тонула в густых сумерках, нарушаемых лишь слабым светом луны, пробивающимся сквозь тяжелые бордовые шторы. Воздух был плотным, насыщенным запахом их тел - сладковато-горьким ароматом возбуждения, пота и дорогих духов Уэнсдей, которые теперь смешались с диковатым, лесным духом Энид. Они находились в самом эпицентре бури, которую сами и создали. Блондинка лежала на спине, ее волосы растрепались по подушке белоснежным ореолом. Грудь высоко вздымалась, на коже проступали тонкие блестящие полоски пота. Она была полностью обнажена, открыта, разомкнута, ее мускулистое тело трепетало от восьми уже пережитых вершин. Каждый ее нерв оголен, каждая клетка кричала о сенсорной перегрузке, и при этом она жаждала большего. Жаждала финального, девятого аккорда. Уэнсдей сидела на корточках рядом с ней, ее поза была одновременно хищной и научно-исследовательской. Ее собственная бледная кожа лоснилась в лунном свете, грудь и бедра были отмечены свежими царапинами и следами от зубов. Но ее лицо оставалось маской почти невозмутимого спокойствия, нарушаемого лишь чуть более глубоким дыханием и абсолютной чернотой расширенных зрачков. Она была дирижером этой симфонии распада, и она не собиралась заканчивать, пока не добьется идеального, разрушительного финала.       — Девять, — Произнесла брюнетка своим низким, размеренным голосом, который резал тишину, как лезвие. — Это число завершенности. Трижды три. Пиковое состояние. Ты готова завершить эксперимент, Энид Синклер? — Блондинка могла только хрипло простонать, запрокидывая голову назад. Ее бедра непроизвольно дернулись, ища давления, трения, чего угодно, что приблизит ее к краю. Уэнсдей наблюдала за этой реакцией с холодным интересом.       — Твое тело все еще отвечает. Несмотря на истощение. Интересно. Это чисто физиологическая реакция на стимулы или психологическая потребность в послушании? Мы выясним. — Она медленно провела пальцами от щиколотки вверх по внутренней стороне ее бедра, не касаясь самого центра напряжения. Энид вздрогнула, как от удара током, и глухо застонала.       — Пожалуйста... Уилла...       — "Пожалуйста" - это просьба, — Заметила Уэнсдей, ее пальцы остановились в сантиметре от цели. — Но ты не указала, о чем именно ты просишь. Неточность ведет к провалу коммуникации.       — Пожалуйста, коснись меня. Войди в меня. Дай мне... Дай мне кончить. — Аддамс наклонилась ниже, ее черные пряди волос коснулись горячей кожи бедра.       — Нет. — Это слово было произнесено с ледяной окончательностью. — Ты получишь свой оргазм. Но не через проникновение. И не через прикосновение моих рук к тебе. — Она переместилась, устроившись между ног Энид, но не наклонилась к ним. Вместо этого она подняла одну свою ногу и поставила стопу на край кровати рядом с бедром девушки, открывая себя взгляду. И затем, глядя прямо в голубые океаны, она коснулась себя пальцами. Блондинка застыла, завороженная. Вид был сокрушительным. Абсолютная власть и абсолютная отдача в одном лице. Уэнсдей, трогающая себя с той же методичной точностью, с какой она препарировала бы труп, ее темные глаза прикованы к лицу напротив, следя за каждой реакцией.       — Смотри, — Приказала Аддамс, голос слегка дрогнул на середине слова, выдав волнение, которое она так тщательно контролировала. — Смотри, как я себя трогаю. Думай о том, как это могло бы чувствоваться внутри тебя. Как мой палец мог бы двигаться в тебе. Как бы ты сжималась вокруг него. — Ее движения были медленными, почти ленивыми, но невероятно точными. Она знала каждую складку, каждую точку своего тела. Блондинка, загипнотизированная, могла только смотреть, как пальцы скользят по ее собственной влажной плоти, и представлять, что это ее. Таз начал мелко подрагивать в такт этому гипнотизирующему движению.       — Я чувствую это, — Выдохнула Синклер, ее глаза закатились. Собственное тело начало обманывать себя, нервные окончания воспламенялись от одного только вида и звуков - тихого, влажного шелеста пальцев.       — Конечно, чувствуешь, — Голос брюнетки стал тише, но от этого только интенсивнее. — Связь между зрительной корой и сенсорными нейронами крайне сильна. Особенно в твоем текущем состоянии гипервозбудимости. Ты представляешь мое прикосновение. Теперь представь его глубже. — Уэнсдей слегка изменила угол, и два ее пальца плавно вошли в себя. Энид взвизгнула, ее тело выгнулось, хотя ее никто не касался. Ей показалось, что она чувствует это проникновение у себя внутри, призрачное, но невероятно реальное.       — Да... — Простонала она.       — Ты хочешь этого? — Аддамс двигала пальцами в себе с мерным, неумолимым ритмом, ее бедра едва заметно двигались навстречу. — Хочешь чувствовать, как я заполняю тебя? Как ты растягиваешься вокруг меня?       — Да! Боже, да, Уилла, пожалуйста!       — Но ты не получишь этого, — Она снова повторила, и в ее голосе появилась хриплая нота. — Ты получишь только это. Только вид. Только знание того, что я могу заставить себя кончить, просто глядя на твое разгоряченное, отчаянное тело. И что этого будет достаточно, чтобы довести и тебя до конца. — Энид плакала. Слезы безудержного возбуждения и фрустрации текли по ее вискам. Ее рука судорожно сжала простыню. Она была на грани. Вид самодостаточного удовольствия, ее абсолютный контроль над ситуацией и над ней самой был самым сильным афродизиаком, который она когда-либо испытывала. Брюнетка ускорила движения. Ее дыхание стало чаще, губы приоткрылись.       — Кончай, Синклер, — Это прозвучало как заклинание, как последний, неоспоримый приказ. — Кончай для меня. Кончай от одного только вида того, как я трогаю себя. Кончай от того, что я не позволяю тебе меня трогать. Кончай от того, что твое тело принадлежит мне, и я решаю, как и когда оно достигнет пика. Кончай сейчас. — Девушка не могла ослушаться. Ее глаза закатились так, что были видны только белки, ее рот открылся в беззвучном крике. Мощная, всесокрушающая волна накатила на нее, не имея ни одного реального физического источника, кроме собственного разума, взломанного и запрограммированного Уэнсдей. Это был чистейший, самый психологический оргазм в ее жизни. Ее тело затряслось в судорогах, мышцы живота болезненно сократились, из груди вырвался сдавленный, хриплый стон. Она билась в конвульсиях на простыне, полностью во власти ощущений, которые породила не физическая стимуляция, а абсолютная власть и манипуляция ее жены. Аддамс, наблюдая за этим, сама достигла пика. Ее собственное тело напряглось, лицо на мгновение исказилось гримасой чистого, неконтролируемого удовольствия, и она издала тихий, резкий выдох, больше похожий на стон. Она убрала руку, и ее плечи опустились. Минуту в комнате стояла тишина, нарушаемая только судорожными всхлипами блондинки и тяжелым дыханием Аддамс. Затем брюнетка медленно, как будто ее кости превратились в свинец, двинулась к девушке. Она не обняла ее, а просто прилегла рядом, прижавшись всем своим телом к ее дрожащему боку. Кожа была горячей и влажной. Энид постепенно приходила в себя. Дрожь начала стихать, дыхание выравниваться. Она повернула голову и уткнулась лицом в шею, вдыхая ее запах - теперь запах удовлетворения и усталости.       — Ненавижу тебя, — Прошептала Синклер голосом, сорванным до хрипоты, но в ее словах не было ни капли злобы, только абсолютное, безоговорочное обожание и истощение.       — Я знаю, — Также тихо ответила Уэнсдей. Ее рука легла на живот, влажная ладонь прилипла к коже. — Это был удовлетворительный эксперимент.       — Девять раз, — Энид слабо покачала головой. — Ты меня убила.       — Я тебя перезагрузила, — Поправила ее девушка. — Теперь ты чиста. В тебе не осталось ничего, кроме меня. Синклер слабо хмыкнула.       — Звучит жутко.       — Это так и есть, — Согласилась черноволосая без тени сомнения. Они лежали молча еще несколько минут. Затем Уэнсдей медленно поднялась, дошла до ванной и вернулась с теплым влажным полотенцем. С той же методичной точностью она протерла тело Энид, убирая следы их деятельности. Прикосновения были теперь не страстными, а практичными, почти заботливыми. Затем протерла себя. Она потушила свет, погрузив комнату в полную темноту, вернулась в кровать и натянула на них одеяло. Она легла на спину. Энид сразу же перекатилась на нее, прижавшись щекой к ее груди, обняв за талию ногой. Ее тело было тяжелым, расслабленным и полностью обмякшим.       — Dormi, fiore mio. — Распорядилась Уэнсдей, ее пальцы бессознательно запутались в белых прядях волос Энид.       — Ты мой монстр, — Прошептала блондинка уже почти во сне.       — E tu sei mio, — Ответила брюнетка, глядя в потолок, чувствуя, как дыхание девушки становится глубоким и ровным. И только тогда, в полной темноте, позволила себе слабую, едва заметную улыбку, которую не увидел бы никто. Она закрыла глаза, и вскоре ее дыхание тоже слилось с ритмом дыхания спящей на ее груди девушки. Эксперимент был завершен. Результаты - превосходны.