Il diario di Enid

***

Первый луч утра, на этот раз, был не резким клинком, а золотистым и теплым, лениво растянувшимся по полу их спальни в палаццо. Он ласкал темные половицы, выхватывал из полумрака резные ножки антикварной мебели и наконец добрался до лица Энид. Она сморщилась, сладко потянулась и, не открывая глаз, провела рукой по другой стороне кровати. Пространство было пустым и уже остывшим. Открыв один глаз, она увидела ее. Уэнсдей стояла у небольшого столика у окна, заваленного чайными принадлежностями и замысловатым аппаратом для приготовления кофе, который больше походил на инструмент алхимика. Она была одета лишь в одну футболку - длинную, черную, почти доходившую до середины бедер. Тонкая ткань обрисовывала каждую линию спины, узкие лопатки, изящный изгиб позвоночника, скрывавшийся под материей, и ту самую упругую, идеальную задницу, о которой Энид могла слагать оды. Свет из окна, отражаясь от канала, играл на ее бледной коже и черных, как смоль, волосах, собранных в небрежный пучок. От ее сосредоточенной, безмятежной позы веяло таким домашним, таким интимным спокойствием, что сердце Энид сжалось от переизбытка чувств. Она приподнялась на локте, не скрывая восхищенной, голодной улыбки. Ее взгляд скользнул по длинным ногам, по линии бедер, скрытой под краем футболки, по сильным икрам. Уэнсдей была воплощением изящной, сдержанной силы, и мысль о том, что это - ее невеста, ее жизнь, заставляла девушку сиять изнутри. Бесшумно спустившись с кровати, она подкралась к ней на "кошачьих лапах". Ее собственная пижама состояла из одних шелковых шорт, и она чувствовала прохладу утреннего воздуха на своей коже. Она прильнула к спине Аддамс, обвила ее руками вокруг талии и прижалась губами к тому месту на шее, где под кожей проступал ровный пульс.       — Ммм... Мое любимое зрелище, — Прошептала она, погружаясь носом в ее волосы, пахнущие сандалом и дорогим мылом. — Моя невеста готовит мне кофе почти голой. Я бы сказала, что это лучший завтрак, который мне когда-либо подавали. Уэнсдей не вздрогнула - она всегда чувствовала ее приближение. Лишь мускул на челюсти дрогнул, когда теплые губы коснулись ее кожи.       — Я бы поспорила с твоим утверждением, — Парировала девушка ровным голосом, не отрываясь от своего занятия. Она аккуратно укладывала ложку молотого кофе в холдер. — Питательная ценность зрительного образа стремится к нулю. В отличие от кофеина, который как раз... — Она не закончила. Пальцы Энид, теплые и настойчивые, начали свое медленное, плавное путешествие по ее телу. Они скользили по бокам, ощущая под тонкой тканью ребра и упругие мышцы пресса. Ладони легли на живот, чувствуя его плоскую, напряженную поверхность. Затем двинулись выше, под футболку, найдя ее небольшую, упругую грудь. Большие пальцы провели по соскам, уже твердым от прикосновений, и Уэнсдей резко, сдавленно выдохнула. Ее руки замерли над кофейным аппаратом. — ...Который как раз... — Она попыталась продолжить, но голос снова подвел, став чуть выше. Энид хихикнула, прижимаясь к ее спине всем телом. Она чувствовала, как учащается сердцебиение девушки.       — Который как раз что, дорогая? — Дразняще прошептала она, сжимая грудь в ладонях, мня и играя пальцами. — Ты что-то говорила о питательной ценности? Мне кажется, ты сама сейчас очень питательна. И очень, очень вкусна. — Ее руки сползли ниже, обхватив бедра, а затем переместились на ту самую восхитительную, высокую и упругую задницу. Она впилась пальцами в мягкую плоть, сжимая и разминая ее с тихим, урчащим удовольствием. — И знаешь, о чем я думаю? — Энид прикоснулась губами к ее уху, кусая мочку. — Я думаю о вчерашнем вечере. О том, как ты стонала. Да, да, не цокай языком, я все слышала. Такие тихие, сдавленные, хриплые стоны. Как будто тебе одновременно и больно, и безумно приятно. Мне нравится, что я могу это из тебя выжать. Что только я могу. — Брюнетка резко развернулась в ее объятиях. Ее лицо было серьезным, но на щеках играл предательский румянец, а глаза горели темным, почти алым огнем. Она схватила Энид за запястья, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать на месте.       — Ты невыносимо самодовольна сегодня утром, — Произнесла она, ее голос был низким и вибрирующим. — Настоящий кролик, который получил свою морковку и теперь прыгает по всей квартире, требуя добавки.       — О, это не морковка, дорогая, — Рассмеялась Синклер, высвобождая одну руку и проводя пальцем по ее горячей щеке. — Это целый банкет. И я еще даже не начала завтракать. — Она наклонилась, чтобы поймать ее губы в поцелуе, но Уэнсдей мягко, но твердо отстранила ее, придерживая за плечи.       — Кофе, — Напомнила она, но в взгляде не было прежней суровости. Была усталость, удовлетворение и та самая редкая, смягченная нежность, которую она позволяла только ей. — И потом... Потом мы можем обсудить твои гастрономические предпочтения. — Энид вздохнула с преувеличенной драматичностью, но позволила ей закончить. Она наблюдала, как те же пальцы, что только что дрожали от ее прикосновений, снова обрели уверенность и точность, засыпая кофе и включая воду. Аромат свежесмолотых зерен заполнил комнату, смешиваясь с их запахами.       — Ладно, — Сдалась она, облокотившись о столешницу и наблюдая за ней. — Но только если ты примешь мои комплименты. Ты сегодня особенно прекрасна. Как готическая Венера, сошедшая с пьедестала, чтобы приготовить мне эспрессо.       — Венера была богиней любви и красоты, а не бариста, — Сухо заметила Уэнсдей, разливая готовый кофе по двум крошечным чашкам. — И ее атрибуты включали голубя и дельфина, а не кофемолку.       — Зато у нее была такая же идеальная попа, — Парировала Энид, щипая ее за ту самую идеальную часть тела. Аддамс цокнула языком, но уголки ее губ дрогнули. Она протянула ей чашку с черным, как ночь, эспрессо, разбавленный сливками.       — Выпей. Пожалуйста. Прекрати этот поток сознания, пока я не передумала и не вылила его в канал. — Девушка послушно приняла чашку, сделала маленький глоток и закатила глаза от наслаждения. Кофе был идеальным - крепким, горьковатым, с нотами темного шоколада, миндаля и сливок.       — Боже, ты волшебница. — Она вздохнула, пригубив еще. — Ну так что, насчет планов на день? — Брюнетка поднесла свою чашку к губам, ее черные глаза изучали Энид поверх края фарфора.       — У меня запланировано несколько часов работы над новым проектом. А ты, предположительно, будешь бесцельно бродить по городу, скупая ненужные безделушки и поедая гелато в промышленных количествах.       — Ой, да ну тебя, — Фыркнула Синклер. — Я думала, мы могли бы пойти вместе. Вчетвером. С Йоко и Дивиной. Ну, знаешь, как нормальные люди в медовый месяц. Посмотреть музеи, покататься на гондолах, выпить вина на какой-нибудь площади. — Выражение лица Уэнсдей стало напоминать человека, которого только что попросили добровольно посетить стоматолога для плановой чистки корневых каналов.       — Энид, — Начала она терпеливо. — Ты хоть представляешь себе концентрацию туристов в центре Венеции в этот час? Это будет напоминать попытку пройти через стаю саранчи с музыкальным сопровождением из криков на десяти языках. Мое психическое здоровье не выдержит такого испытания.       — Но Уилла! — Энид надула губы, делая свои самые щенячьи глаза. — Это же Италия! Мы должны погрузиться в атмосферу! Посетить Галерею Академии! Увидеть мост Вздохов! Покормить голубей на площади Сан-Марко!       — Кормление голубей является нарушением городских правил и способствует распространению орнитоза, — Безжалостно парировала та. — Мост Вздохов получил свое название из-за вздохов заключенных, проходивших по нему в тюрьму, что не добавляет ему романтического очарования. А Галерея Академии будет наводнена людьми, которые пришли исключительно для того, чтобы сделать селфи на фоне "Венеры" Джорджоне, даже не удосужившись взглянуть на нее. — Блондинка тяжело вздохнула, ставя чашку на стол. Она подошла к ней вплотную, обняла за талию и прижалась лбом к ее плечу.       — Ну пожаааалуйста, — Протянула она, заглядывая ей в лицо. — Для меня. Я буду вести себя хорошо. Не буду тащить тебя в каждый второй сувенирный магазин. Буду держать тебя за руку и отгонять назойливых туристов своим взглядом. Мы можем пойти в какое-нибудь мрачное, готическое место. В собор Санта-Мария-делла-Салюте. Там же гробницы, темнота, запах ладана... Тебе понравится, я обещаю. — Уэнсдей смотрела на нее, лицо оставалось непроницаемым, но Синклер видела, как борются в ней желание уступить и инстинктивное отвращение к толпе.       — Один музей, — Наконец капитулировала она. — Один. И если уровень шума превысит допустимый мной порог, мы немедленно возвращаемся. Договорились? — Энид вспыхнула, как рождественская елка, и звонко чмокнула ее в губы.       — Договорились! Ты лучшая! Я пойду расскажу Йоко и Дивине! — Она уже было рванула к двери, но Аддамс мягко, но неумолимо потянула ее обратно за руку.       — После душа, — Сказала она, взгляд скользнул по ее растрепанным волосам и пижамным шортам. — И в приличной одежде. Я не собираюсь появляться в публичных местах с кем-то, кто выглядит так, будто только что выкатился из брачной каморки после бурной ночи.       — Ой, да ладно тебе, — Засмеялась девушка, но послушно потянулась к своему чемодану. — Я же твоя брачная каморка, помнишь? Примерно через час, уже умытые, одетые и приведенные в чувство еще одной порцией кофе, они стояли у двери номера Йоко и Дивины. Энид, сияющая в своем воздушном платьице с цветочным принтом, энергично постучала. Дверь открыла Дивина. Она выглядела немного помятой, но счастливой, в мягком халате с капюшоном в виде ушей летучей мыши.       — Привет, красавицы! — Обрадовалась она, пропуская их внутрь. — Йоко, к нам! — Танака вышла из спальни, завязывая пояс на шелковом халате цвета спелой вишни. Ее взгляд, скользнув по ним, сразу же выхватил деталь: несколько свежих, отчетливых засосов на идеально белой шее Уэнсдей, которые та даже не пыталась скрыть под высоким воротником. На ее губах тут же появилась знакомая, хищная ухмылка.       — Ну, доброе утро, любовники, — Протянула она, подходя ближе. — Я вижу, ночь прошла продуктивно. Аддамс, ты как будто побывала в объятиях вампира. Или очень решительного енота. — Уэнсдей лишь подняла одну бровь, холодно оценивающе оглядев Йоко с ног до головы.       — Мои интимные подробности останутся при мне, Танака. В отличие от твоей привычки спать в макияже. У тебя на щеке отпечаток туши для ресниц, напоминающий карту метро. — Йоко машинально провела рукой по щеке и фыркнула, но беззлобно.       — Кто-то сегодня колючий. Не выспалась? Или тебя слишком усердно развлекали? — Она подмигнула Энид. — Та засмеялась, плюхнулась на диван и принялась рассказывать, смакуя детали, о ночном визите Мэй, о ее пьяных мольбах и попытках предложить себя Уэнсдей за деньги. Йоко слушала, широко раскрыв глаза, а Дивина время от времени ахала, прикрывая рот ладонью.       — ...И потом она просто упала на колени и начала раздеваться! — С восторгом закончила Энид. — Прямо в коридоре! Представляешь? — Йоко свистнула, покачав головой.       — Вот это наглость. Настоящая итальянская драма. Ну, Аддамс, поздравляю, ты свела с ума еще одну бедную душу. — Ее взгляд снова стал серьезным. — Но, честно, вам стоит быть осторожнее. Эта Мэй... Я таких знаю. Она не отстанет просто так. Для таких девиц подобный отказ - как красная тряпка для быка. Уязвленное самолюбие - страшная сила. Это что, Эшли номер два?       — О, не волнуйся, — Энид махнула рукой, но ее глаза блеснули озорным огоньком. — Если она посмеет хоть пальцем тронуть мою жену, я сама лично организую ей экскурсию на дно канала. Без гондолы. А Эшли... Думаю, стоит забыть про эту "маленькую" деталь в наших жизнях. — В этот момент в дверь снова постучали - на этот раз сдержанно, почти вежливо. Все переглянулись. Уэнсдей, не меняя выражения лица, двинулась открывать. На пороге стояла Сэм. Она была одета в строгие темные брюки и белую рубашку, ее лицо выглядело уставшим и озабоченным.       — Могу я на минутку? — Спросила она, ее взгляд скользнул по комнате, останавливаясь на каждой из них.       — Входи, — Разрешила Йоко, жестом приглашая ее внутрь. — Присоединяйся к нашему утреннему совету по кризисным ситуациям. — Сэм вошла, нервно проводя рукой по своим идеально гладким волосам.       — Я... Я насчет Мэй, — Начала она, избегая прямого взгляда на Уэнсдей. — Она... Эм... Она не в себе. Совсем. Я еле уложила ее спать, она буйствовала почти до утра.       — Состояние, известное как острая алкогольная интоксикация, обычно проходит после периода сна и гидратации, — Равнодушно констатировала Аддамс.       — Дело не только в алкоголе, — Сэм покачала головой, ее лицо стало серьезным. — Речь идет о ее навязчивой идее. Она помешалась на тебе, Уэнсдей. Ты для нее... Ты ее двухсотая. Юбилейная. Понимаешь? Это для нее как символ, как одержимость. Она пойдет на все, чтобы заполучить тебя. Она считает это вопросом своего престижа. — В комнате повисла тяжелая пауза.       — Она что, угрожала? — Тихо спросила Дивина.       — Не напрямую, — Вздохнула Сэм. — Но она связана с влиятельными людьми. В мире моды, искусства. У нее есть деньги и связи, чтобы устроить проблемы. Она не станет устраивать публичный скандал, нет. Она из тех, кто действует точечно, исподтишка. Может испортить вам отпуск, устроить какую-нибудь пакость. Она очень изобретательна, когда хочет добиться своего. — Энид, до сих пор сидевшая расслабленно, резко вскочила с дивана. Ее лицо из счастливого и беззаботного стало жестким, глаза сузились до щелочек.       — Проблемы? — Ее голос прозвучал низко и опасно. — Она посмеет устроить проблемы моей жене? Попробует только. Я разорву ее на куски. Я найду ее, где бы она ни была, и... — Она не закончила. Уэнсдей, двигаясь с непривычной быстротой, подошла к ней, взяла за руку выше локтя и мягко, но неумолимо повела к выходу.       — Нам нужно выйти, — Сказала она ровным голосом, обращаясь к остальным. — Извините. — Она вывела взбешенную блондинку в коридор и захлопнула за собой дверь их номера. В гостиной палаццо воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием блондинки.       — Успокойся, — Сказала брюнетка, все еще держа ее за руку.       — Успокоиться? — Взорвалась та, вырываясь. — Ты слышала, что она сказала? Она угрожает тебе! Она хочет тебя заполучить! Я не позволю! Я... — Черноволосая не стала спорить. Она не стала читать лекций о нерациональности или излишней эмоциональности. Она просто сделала два шага вперед, прижала ее к стене в углу прихожей и замкнула ее губы своими в твердом, безраздельном поцелуе. Это был не нежный, не страстный поцелуй. Это был поцелуй-приказ. Поцелуй-заглушка. Ее губы были прохладными и уверенными, они подавляли всякое сопротивление, впитывая в себя ее гнев, ее ярость, ее страх. Она вложила в этот поцелуй всю свою власть, всю свою уверенность, все свое "я здесь, я с тобой, и я все контролирую". Энид сначала напряглась, затем ее тело обмякло. Ее кулаки, сжатые до белизны в костяшках, разжались. Она ответила на поцелуй, сначала неуверенно, затем с отдачей, впиваясь пальцами в хрупкую спину, в черную ткань одежды. Когда Аддамс наконец оторвалась, они обе дышали чуть чаще. Энид смотрела на нее широко раскрытыми глазами, в которых уже не было ярости, только обожание и остаточное возбуждение.       — Никто, — Тихо, но очень четко произнесла брюнетка, глядя ей прямо в глаза, — Никто не сможет устроить мне проблем, которые я не смогу решить. И никто не сможет отнять у меня то, что мне принадлежит. Ты поняла меня? — Энид кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — И ты, — Уэнсдей провела большим пальцем по ее влажной нижней губе, — Не будешь никого рвать на куски. Потому что убирать потом за тобой - крайне неблагодарное занятие. Мы решим этот вопрос цивилизованно. Как взрослые люди. Договорились? — Девушка снова кивнула, на этот раз с легкой, смущенной улыбкой.       — Договорились, — Выдохнула она. — Просто... Я не могу, когда кто-то хочет тебя забрать.       — Никто не заберет, — Повторила она, в голосе прозвучала та самая стальная уверенность, что всегда успокаивала девушку лучше любых слов. — Теперь иди приведи себя в порядок. Мы идем в музей. И пока мы там, ты будешь вести себя как образцовая, благовоспитанная жена. Без угроз убийства и членовредительства.       — Я всегда образцовая, — С наигранной невинностью ответила Энид, поправляя ее воротник. Уэнсдей лишь покачала головой, но в ее глазах читалось безграничное, усталое обожание.       — Конечно, дорогая. Конечно. Коридоры палаццо, прохладные и полутемные, остались позади, уступив место ослепительной, шумной, пропитанной солнцем и жизнью Венеции. Воздух, густой и влажный, представлял собой коктейль из запахов соленой морской воды, свежесваренного кофе, сладкой выпечки и едкого дыма сигарет. Гомон толпы, смешанный с криками торговцев, скрипом уключин гондол и отдаленным перезвоном колоколов, создавал непрерывную, живую симфонию города. Их четверка, возглавляемая Уэнсдей в ее неизменном черном платье с длинными рукавами и Энид в ее цветущем, воздушном платьице, была ярким пятном на фоне пестрой толпы. Йоко, облаченная в идеально скроенные темные льняные брюки и шелковую блузу, с невозмутимым видом прокладывала путь сквозь людской поток, а Дивина, в своем платье с принтом "комиксы ужасов", то и дело останавливалась, чтобы с восторгом пофотографировать очередную резную маску в витрине или стайку голубей, дерущихся за крошку. Их путь лежал к Галерее Академии. Уэнсдей, как и обещала, выбрала маршрут подлиннее, но зато через менее людные переулки, где солнце едва пробивалось между стенами древних домов, а из окон доносились запахи готовящейся еды и звуки оперных арий. Она шла с видом опытного проводника, ее темные глаза, скрытые за затемненными очками, безошибочно находили нужные повороты.       — Это палаццо Контарини-дель-Боволо, — Ее голос, ровный и лишенный эмоций, как аудиогид, нарушал тишину переулка. Она указала на неприметный арочный проход. — Примечателен своей спиральной лестницей эпохи Возрождения. Построен в 1499 году. Архитектор неизвестен, но предположительно Джорджио Спавенто. — Энид, шедшая рядом и державшая ее за руку, смотрела с обожанием, впитывая каждое слово. Йоко снисходительно улыбалась, а Дивина тут же принялась искать ракурс для фото этой самой лестницы.       — А откуда ты все это знаешь? — Восхищенно спросила Энид, сжимая ее пальцы.       — Я знаю все, про эту страну. И, тем более, увлеченно прочитала некоторые факты, пока ты храпела, уткнувшись лицом в мою спину, — Без тени укора ответила Уэнсдей.       — Я не храплю! Я мило посапываю!       — Как цепная пила на бумажной фабрике, — Парировала Аддамс, но ее пальцы ответили на сжатие. Наконец они вышли к Галерее. Очередь, предсказуемо, была длинной, но Уэнсдей, казалось, своим ледяным взглядом могла заставить толпу расступиться. Они вошли в прохладный, торжественный полумрак музея. Внутри царила особая атмосфера - благоговейная тишина, нарушаемая лишь шарканьем подошв по мраморным полам и сдержанным шепотом. Воздух пах стариной, пылью и лаком для дерева. Лучи света из высоких окон падали на полотна, выхватывая из полумрака лики святых, тела мифологических героев, складки бархата и блики на позолоте. И здесь Уэнсдей преобразилась. Она не просто водила их из зала в зал - она вела их через века. Ее монотонный, четкий голос низко звучал в тишине, и он был завораживающим. Остановившись перед "Оплакиванием Христа" Джованни Беллини, она не просто назвала автора и год.       — Обратите внимание на фон, — Сказала она, и ее тонкий палец, не дотрагиваясь, указал на пейзаж за фигурами. — Скалистый утес, высохшее дерево. Это не просто декорация. Это символическое отражение скорби. Камень - окаменелое сердце, дерево - умершая надежда. Мастерская работа с пигментами. Лазурит для плаща Девы Марии был дороже золота. Его везли из Афганистана месяцами. Она говорила о технике у Джорджоне, о том, как он добивался той самой дымчатости, растворяя контуры, создавая ощущение дыхания на холсте. Она рассказывала о Витторе Карпаччо и его цикле о святой Урсуле, обращая их внимание на бытовые детали на полотнах - корабль вдалеке, собаку на улице, узор на ковре - которые были окном в реальную жизнь Венеции XV века. Энид слушала, затаив дыхание. Она смотрела то на картины, то на профиль жены, освещенный мягким музейным светом. Она видела, как горят ее глаза за стеклами очков, как оживают черты, когда она говорит о любимом - о смерти, о символизме, о мастерстве давно ушедших гениев. Это была ее Уэнсдей - не колючая и саркастичная, а увлеченная, знающая, глубокая. Ее личная энциклопедия готического искусства. Йоко, обычно язвительная, тоже слушала, время от времени кивая с одобрительным видом знатока. Дивина же ходила с широко раскрытыми глазами, стараясь все запомнить и везде сфотографироваться, стараясь не попасть в объектив строгих смотрительниц. В одном из залов, перед гигантским полотном Тинторетто "Похищение тела Святого Марка", где динамичные фигуры были изображены в разгар бури, Энид прильнула к брюнетке. Картина была полна мощи, движения и тревоги. Под шумок, пока Йоко и Дивина отошли рассмотреть другую работу, Энид наклонилась к самому уху невесты. Ее губы почти коснулись мочки, а теплое, сладкое дыхание обожгло кожу.       — Я так сильно люблю тебя, — Прошептала она так тихо, что это было скорее вибрацией воздуха, чем звуком. — Прямо сейчас. Больше, чем пять минут назад. Ты так прекрасна, когда говоришь об этом. Ты знаешь все. Ты как будто ожившая тайна этого места. Я готова слушать тебя вечно. — Уэнсдей не повернула головы. Ее взгляд был все так же прикован к развевающемуся на картине плащу святого Марка. Но ее плечо, прижатое к плечу Энид, чуть расслабилось. Спустя мгновение, ее губы, почти не шевелясь, ответили едва слышимым шепотом, предназначенным только для нее одной:       — Твое присутствие здесь является единственным артефактом, который превосходит по ценности все собрание этой галереи. И я ценю его соответствующим образом. — Для любого другого это прозвучало бы как сухая констатация факта. Для Энид это было равно страстному признанию в любви. Она просияла изнутри, прижалась к ее руке еще сильнее и промолчала до конца экскурсии, переполненная счастьем. После музея они вышли на залитую солнцем набережную. Воздух снова стал густым и шумным. Уэнсдей, выполнив свой долг, казалась немного уставшей от людей, но удовлетворенной. Они нашли небольшое кафе с столиками под тентами у воды и заказали кофе. Энид, сияя, принялась сортировать фотографии на телефоне: вот они втроем на фоне Золотого моста, вот Дивина корчит рожицу у ростральной колонны, вот Йоко с невозмутимым видом пьет эспрессо, а на заднем плане толпятся туристы. А вот - ее любимый кадр. Уэнсдей, стоящая у окна в музее, профилем к камере. Она смотрит куда-то вдаль, на другую сторону канала, а свет падает на ее лицо, делая кожу почти фарфоровой, а выражение - задумчивым и бесконечно прекрасным. Идеальный момент, пойманный украдкой.       — О, смотрите! — Воскликнула Дивина, указывая на лоток уличного торговца. — Клубничное мороженое! В вафельных рожках! Мы должны попробовать! — Йоко сделала глоток своего черного кофе и скривилась.       — Див, дорогая, после шести веков итальянской живописи тебя волнует только клубничное мороженое?       — Искусство искусством, а джелато по расписанию, — Парировала Уотсон, уже вскакивая со стула. Пока она бежала к лотку, Йоко откинулась на спинку стула, задумчиво покручивая соломинку в своем апельсиновом соке. Ее взгляд скользнул по Уэнсдей, которая, отодвинув свою пустую чашку, смотрела на воду, где покачивались гондолы, по Энид, все еще перебирающей фото с блаженной улыбкой. На ее губах появилась та самая хитрая, знающая ухмылка.       — Знаете, девочки, — Начала она, растягивая слова. — Музеи - это, конечно, культурно и просветительски. Но мы же в Венеции. А Венеция, если отбросить всю эту мишуру для туристов, живет водой. И познается она тоже с воды. — Энид оторвалась от телефона, заинтересовавшись. Уэнсдей медленно перевела на нее взгляд. — Я предлагаю, — Продолжила Танака, с наслаждением делая паузу, — Отказаться от банальной гондолы с поющим гондольером. Это слишком банально, слишком предсказуемо. У меня есть идея получше.       — Какая? — Сразу же спросила Энид, ее глаза загорелись азартом.       — Я договорилась о частной моторной лодке. Старомодной, стильной, "Riva Aquarama" или что-то вроде того. С капитаном, который знает город не по туристическим маршрутам. Мы сможем пройти по малым каналам, где не бывает толп. Увидеть задние фасады палаццо, куда не ступала нога обычного туриста. Зайти в лагуну. Встретить закат на воде. С бокалом просекко, конечно. — Она посмотрела на Уэнсдей. — Думаю, это будет более приемлемо для твоего чувства эстетики и негатива к толпам. И более информативно. Капитан, кстати, бывший историк, так что сможет рассказать всякое интересное. — Уэнсдей помолчала, оценивая. Ее взгляд скользнул по водной глади, по отражению дворцов в воде, по лодкам, скользящим в стороне от основных маршрутов. Уголки ее губ чуть дрогнули. Это было практически незаметно, но для Энид - равно восторженной улыбке.       — Это предложение, — Произнесла она наконец, — Лишено иррационального романтизма гондольного пения и обладает практической ценностью. Я принимаю его.       — Ура! — Взвизгнула блондинка, хлопая в ладоши. — Лодка! Закат! Просекко! Это будет идеально! — В этот момент вернулась Дивина с четырьмя огромными, неестественно розовыми рожками мороженого.       — О чем это вы? — Спросила она, с трудом удерживая свою добычу.       — О том, что твоя жена гений, — Заявила Энид, хватая один рожок. — Мы идем на лодочную прогулку! Настоящую! — Поедая мороженое, которое оказалось на удивление вкусным, они двинулись к месту, где их уже ждала лодка. Она и правда была красивой: деревянной, лакированной, с блестящими хромированными деталями и мощным мотором. Капитан, седой мужчина с умными глазами и загорелым лицом, помог им подняться. Их тур начался с Гранд-канала, но очень скоро они свернули в узкий, тихий канал, где стены домов, покрытые вековой патиной, почти смыкались над головой. Звуки большого города мгновенно стихли, сменившись плеском воды о борта лодки и редкими всплесками весел одинокой проплывающей гондолы. Солнце, пробиваясь между крышами, отбрасывало на воду длинные, солнечные блики. Капитан, как и обещала Йоко, рассказывал не банальные истории для туристов, а настоящие, живые детали: указывал на решетку на окне, за которой, по легенде, была замурована неверная жена, на балкон, с которого венецианский дож наблюдал за тайными встречами своей дочери, на задний вход в палаццо, через который во времена чумы выносили тела. Уэнсдей слушала, и блондинка видела, как она погружается в эту атмосферу, как ее напряженные плечи наконец расслабляются. Она сидела рядом, положив руку на колено, и чувствовала, как та наслаждается моментом. Они выплыли в лагуну как раз к тому времени, когда солнце начало клониться к горизонту. Капитан выключил мотор, и лодка плавно закачалась на легкой волне. Открылась бескрайняя водная гладь, окрашивающаяся в золотые, розовые и лиловые тона. На фоне заката чернели силуэты отдаленных островов. Было тихо, лишь крики чаек нарушали величественное спокойствие. Йоко тем временем, как по волшебству, из сумки-холодильника извлекла бутылку изысканного просекко и четыре хрустальных бокала. Со характерным хлопком пробка отправилась в воду, и золотистая пенистая жидкость наполнила бокалы.       — За Венецию, — Подняла бокал Йоко. — За искусство. И за то, чтобы навязчивые модельеры оставались на берегу. — Они чокнулись. Просекко было холодным, игристым и вкусным. Энид пригубила свой бокал, потом повернулась к Уэнсдей, сидевшей рядом. Закат окрашивал ее бледную кожу в теплые, живые тона, делая ее черты мягче.       — Ну? — Тихо спросила Энид. — Твое решение насчет прогулки было правильным? — Аддамс повернула к ней голову. В ее темных глазах отражалось розовое небо, и в них не было привычной сухости. Была глубокая, безмолвная удовлетворенность.       — Статистическая вероятность того, что предложение Танаки окажется лишенным абсурда, была крайне мала, — Ответила она с своей обычной точностью. — Однако в данном случае я вынуждена констатировать, что она превзошла ожидания. Это... Приемлемо. — И затем, пока Йоко что-то рассказывала Дивине, а капитан смотрел на горизонт, Уэнсдей наклонилась к Энид. Ее губы почти коснулись ее уха, и шепот был таким тихим, что его могла почувствовать только она. — И более чем приемлемо - то, что ты здесь. Со мной. — Энид закрыла глаза, уткнувшись лицом в ее плечо. Она чувствовала легкий покачивание лодки под ногами, вкус просекко на языке, тепло тела невесты рядом и редкие, драгоценные слова, звучавшие в ухе. Она поймала взгляд Йоко, которая, улыбаясь, подняла в их сторону свой бокал в немом тосте. Это был идеальный момент. И он принадлежал только им. Лодка плавно покачивалась на легкой зыби, окрашиваясь в багряные и золотые тона заката. Воздух, еще теплый от дневного солнца, теперь был напоен свежестью с моря и сладковатым ароматом цветущих где-то вдали растений. Энид прижалась щекой к плечу Уэнсдей, вдыхая знакомый запах сандала и кожи, смешанный с соленым бризом. Она чувствовала под пальцами прохладу хрустального бокала и тепло тела жены под тонкой тканью платья. Это было одно из тех редких, идеальных мгновений полной гармонии, когда время словно останавливалось.       — Я могла бы остаться здесь навсегда, — Прошептала она, не открывая глаз. — Просто мы, вода и этот закат.       — Вечность в подобном состоянии привела бы к гипотермии, обезвоживанию и солнечным ожогам, — Без тени иронии констатировала Уэнсдей, но ее рука, лежавшая на талии Энид, слегка сжала ее. — Однако я признаю эстетическую привлекательность данного временного промежутка. Синклер только улыбнулась в ее плечо. Она давно научилась расшифровывать ее код. "Признаю эстетическую привлекательность" означало "мне тоже невыразимо хорошо". Йоко, наблюдавшая за ними с томной усмешкой, долила в их бокалы остатки просекко.       — Ну что, голубки, наслаждайтесь, пока можете. Скоро нам пора возвращаться. Капитан говорит, что темнеет быстро, а бороздить каналы в полной темноте без прожекторов - то еще удовольствие. — Они нехотя согласились. Капитан завел мотор, и лодка, плавно развернувшись, понесла их обратно, к огням города. Обратный путь был не менее прекрасен: Венеция, залитая последними лучами солнца, постепенно зажигала вечерние огни. Окна палаццо загорались золотистыми квадратами, отражаясь в темной воде, как драгоценные камни. В воздухе витали запахи ужинов, доносившиеся из открытых окон, - чеснока, спелых томатов, свежеиспеченного хлеба. Они высадились на набережной, поблагодарив капитана, и неспешной походкой направились в сторону своего палаццо. Решение о месте ужина принялось молчаливо и единогласно: никаких ресторанов. Они зашли в небольшую лавку, где купили свежий хлеб-чиабатту, несколько шариков моцареллы буфала, спелые помидоры, ветчину прошутто и бутылку насыщенного красного вина. Ужин в номере, в тишине и уюте, казался идеальным завершением дня. Их комната в отеле, когда они вернулись, была погружена в мягкие сумерки. Энид первой скинула туфли и босиком подбежала к окну, распахнув его настежь. В комнату ворвался прохладный вечерний воздух с запахом моря и далекой музыки - чей-то патефон играл старинное танго.       — О, какая прелесть! — Воскликнула она, оборачиваясь к Уэнсдей, которая с методичной точностью расставляла купленную еду на небольшом столике у окна. Та ничего не ответила, но достала из мини-бара два стройных бокала для вина. Ее движения были точными, выверенными, словно она проводила не просто бытовой ритуал, а некое таинство. Энид, наблюдая за ней, чувствовала, как по телу разливается теплое, ленивое возбуждение. Она подошла к ней сзади, обняла за талию и прижалась к ее спине.       — Позволь мне, — Прошептала она, беря у нее из рук бутылку и штопор. — Ты сегодня была нашим гидом, теперь моя очередь служить тебе. — Аддамс позволила, отступив на шаг и наблюдая, как блондинка ловко открывает бутылку и наливает рубиновую жидкость в бокалы. Они сели у открытого окна, положив еду на подоконник. Ели руками, отламывая куски хлеба, заедая ими нежнейшую моцареллу и соленый прошутто, запивая терпким вином. Говорили мало. Уэнсдей делала случайные замечания о архитектурных деталях здания напротив, и Энид слушала, завороженная звуком ее голоса в полумраке. Когда последний кусок хлеба был съеден, а вино допито, Энид переместилась на ковер перед камином и потянула Уэнсдей за собой. Та позволила увлечь себя, опустившись на мягкий ковер рядом с ней. Энид легла на спину, положив голову ей на живот, и смотрела в потолок, где играли отблески света с канала.       — Знаешь, о чем я думаю? — Тихо спросила Энид.       — Вероятно, о том, что пора чистить зубы и умываться, — Так же тихо ответила Уэнсдей, ее пальцы бессознательно перебирали пряди золотистых волос на своем колене.       — Нет. Я думаю о том, как сильно я люблю наши тихие вечера. Вот так. Без всяких сумасшедших приключений. Просто ты и я. И тишина. — Пальцы Уэнсдей замерли на мгновение.       — Тишина - понятие относительное. С учетом звуков города, доносящихся с канала, криков чаек и...       — Уилла, — Перебила ее девушка, поднимаясь на локти и глядя на нее снизу вверх. Ее глаза в сумерках казались бездонными. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я. — Уэнсдей смотрела на нее, и в ее взгляде было что-то неуловимо мягкое.       — Да, — Наконец сказала она. — Понимаю. — Синклер улыбнулась, потянулась и поймала ее губы в нежном, долгом поцелуе. Он был вкусом красного вина, спелых томатов и чего-то такого, что принадлежало только им двоим. Когда они разъединились, дыхание Энид сбилось.       — Пойдем в душ, — Предложила она, в голосе звучала легкая, счастливая дрожь. — Вместе. Экономим воду. Заботимся об окружающей среде.       — Твоя забота об окружающей среде внезапно пробуждается в тебе только в весьма специфических обстоятельствах, — Заметила Уэнсдей, но позволила поднять себя с пола. Они действительно приняли душ вместе. Долгий, неторопливый, наполненный смехом, когда Энид пыталась сделать брюнетке "ирокез" из мыльной пены, и тишиной, когда ее пальцы смывали пену с ее спины, задерживаясь на тонких лопатках, на изгибе позвоночника. Они вытерли друг друга огромными пушистыми полотенцами, и Энид, закутанная в свой халат, нанесла на ее кожу свой любимый крем с запахом миндаля и ванили, втирая его долгими, медленными движениями. Потом они лежали в постели, приглушив свет, и Энид читала вслух какую-то глупую романтическую комедию, которую купила в аэропорту, а Уэнсдей слушала, изредка делая едкие замечания о логике поступков главной героини, от чего девушка только смеялась еще громче. Они уже почти засыпали, сплетясь конечностями в прохладе простыней, когда Уэнсдей внезапно замерла.       — Сейчас прозвучал нехарактерный звук, — Прошептала она в полной темноте.       — Может, чайка? — Лениво пробормотала Синклер, уже на полпути в объятиях Морфея.       — Нет. Шаги. В коридоре. Слишком легкие, чтобы быть горничной или одним из служащих отеля. И слишком неуверенные, чтобы принадлежать кому-то, кто имеет здесь право находиться. — Энид мгновенно проснулась. Она прислушалась. Да, в гулкой тишине палаццо явственно слышалось шарканье подошв по мраморному полу где-то неподалеку от их двери. Затем - приглушенный смех. Женский. Пьяный и настойчивый.       — Боже, — Выдохнула Энид. — Да не может быть. — Они поднялись с кровати одновременно. Уэнсдей накинула поверх пижамы свой шелковый черный халат, голубоглазая - свой розовый. Они подошли к двери и прислушались. За дверью кто-то явно пытался вставить ключ в замочную скважину, но терпел неудачу. Послышалось бранное слово на итальянском, затем сдавленный хохот.       — Я знаю, что она тут где-то, — Проговорил пьяный, навязчивый голос. Это была Мэй. — Он должен подойти. Просто нужно немного подождать. Она ведь не может быть с ней все время. Она уснет. А та выйдет. Обязательно выйдет. — Энид сжала кулаки. Уэнсдей положила ей на руку холодную ладонь, призывая к тишине и бездействию. Ее лицо в полумраке было абсолютно спокойным, лишь глаза горели холодным алым огнем. За дверью Мэй что-то бормотала себе под нос: "...Такая холодная, такая недоступная... Это просто игра, да... Она хочет, чтобы ее добивались... Я покажу ей... Я лучше этой дурочки-блондинки..." Энид не выдержала. Она резко дернула дверь на себя. Мэй действительно была там. Она прислонилась к косяку их двери, вся наклоненная вперед, как будто пыталась заглянуть в замочную скважину. Она была одета в невероятно дорогое, но смятое вечернее платье цвета баклажана, с которого теперь свисала на пол дорогая накидка. Ее макияж был размазан, волосы растрепаны, а в глазах стоял блеск нездоровой, одержимой решимости. В одной руке она сжимала пустой бокал для шампанского, в другой - ключ-карту от какого-то другого номера. Увидев их, она не отпрянула, а наоборот, выпрямилась и сделала шаг вперед, пьяная, наглая улыбка растянула ее губы.       — А вот и мой прекрасный фантом! — Просипела она, ее взгляд скользнул по Уэнсдей с головы до ног, голодный и наглый. — И... Его сторожевой щенок, — Добавила она, бросая на Энид презрительный взгляд.       — Мэй, — Ледяным тоном начала Аддамс. — Ты явно заблудилась. Твой номер находится чуть дальше.       — О, не нужно, не нужно! — Мэй махнула рукой, едва не уронив бокал. Она шагнула еще ближе, и от нее сильно пахло дорогим коньяком и дорогими духами, которые уже не могли перебить алкоголь. — Я именно там, где нужно. Я пришла за своим призом. Ты же не думала, что я отступлю после какой-то там мелкой стычки? Я добиваюсь того, чего хочу. Всегда. — Она протянула руку, пытаясь коснуться пряди волос брюнетки. Та даже не шелохнулась, просто отвела голову на сантиметр, и рука Мэй повисла в воздухе.       — Ты пьяна и ведешь себя неподобающим образом, — Сказала Уэнсдей, и каждый звук в ее голосе был отточен, как лезвие бритвы. — Рекомендую вернуться в свой номер и лечь спать. Завтра будешь жалеть об этой сцене.       — Жалеть? — Мэй фыркнула, и ее лицо исказилось гримасой надменности. — Милая моя, я ни о чем никогда не жалею. Я - Мэй Ли. Я покупаю и продаю людей, как этих куколок, — Она кивнула на Энид. — Ты думаешь, она тебя любит? Она любит твои деньги, твое имя. А я предлагаю тебе настоящую страсть. Я могу дать тебе все, что захочешь. Галереи? Они будут твоими. Дворцы? Я куплю тебе палаццо. Эта старая развалюха? — Она презрительно махнула рукой в сторону интерьера. — Я поселю тебя в лучших апартаментах на Grand Canal. Ты просто не представляешь, какой я могу быть щедрой для тех, кто мне нравится. — Энид стояла, как вкопанная, дрожа от ярости. Она чувствовала, как по ее спине пробегают мурашки, а ногти сами собой впиваются в ладони. Она была готова броситься на эту женщину, разорвать ее на куски... Но Уэнсдей снова положила ей руку на запястье. Легко. Почти невесомо. И этого было достаточно.       — Твое предложение, — Произнесла Аддамс, и ее голос был настолько спокоен, что казалось, будто она обсуждает погоду, — Оскорбительно и невежественно. Ты пытаешься торговаться там, где торг неуместен. Ты оцениваешь в денежном эквиваленте то, что не имеет цены. Ты не предлагаешь страсть. Ты предлагаешь сделку. И я не заключаю сделок с людьми, которые не в своем уме и не владеют базовыми манерами. — Мэй замерла. Пьяная уверенность начала медленно сползать с ее лица, сменяясь злобным недоумением.       — Ты... Ты отказываешься? — Прошептала она, в голосе впервые прозвучала неуверенность. — От меня?       — Я не просто отказываюсь, — Аддамс сделала микроскопический шаг вперед. Она была чуть ниже Мэй, но казалась выше ее на целую голову. Ее темная фигура в черном халате будто вобрала в себя весь свет из коридора. — Я прошу тебя удалиться. Немедленно. Или следующий наш разговор будет происходить не со мной, а с сотрудниками полиции, которым я продемонстрирую записи с камер наблюдения этого этажа, запечатлевшие твои попытки проникнуть в чужой номер и твои непристойные предложения. Думаю, твоим деловым партнерам будет очень интересно узнать о твои методах ведения переговоров. — Лицо Мэй побелело. Она отступила на шаг, споткнулась о подол своей же накидки.       — Ты... Ты не посмеешь, — Выдохнула она, но в ее голосе уже не было уверенности, только паническая злоба.       — Попробую? Нет. Я сделаю, — Тихо сказала Уэнсдей. И в этих словах было столько леденящей кровь уверенности, что Мэй попятилась еще на шаг. В этот момент в дальнем конце коридора появилась запыхавшаяся Сэм. Увидев их, она чуть не побежала.       — Мэй! Боже мой, я везде тебя искала! — Она схватила ее за руку, пытаясь оттащить. — Простите, — Бросила она через плечо Уэнсдей и Энид умоляющий взгляд. — Она... Она выпила лишнего. Она не знает, что говорит.       — Она знает, — Холодно парировала брюнетка. — И я надеюсь, ты объяснишь ей, что следующее подобное появление будет иметь для нее самые плачевные последствия. Приятного вечера. — Она взяла Энид за руку и, не глядя больше на обеих девушек, шагнула назад в номер и плотно закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал невероятно громко в наступившей тишине. Энид прислонилась к двери спиной, дрожа всем телом. Гнев все еще кипел в ней.       — Я... Я должна была ее ударить, — Выдохнула девушка. — Просто врезать ей по лицу своим каблуком... — Уэнсдей повернулась к ней. В свете ночника ее лицо было серьезным, но не сердитым.       — Физическое насилие было бы нерациональным, — Сказала она. — Оно превратило бы тебя из жертвы хулиганства в участника драки. Мой способ эффективнее. Она теперь будет бояться. Страх - гораздо более действенное сдерживающее средство, чем синяк под глазом. — Она подошла к Энид, взяла ее лицо в свои холодные ладони. — И кроме того, — Добавила брюнетка, ее большой палец провел по мягкой щеке, смахивая несуществующую слезу, — Мне не нужен защитник. Мне нужна ты. Целая и невредимая. И моя. — Энид обмякла, вся ярость ушла из нее, сменившись облегчением и странной, горьковатой нежностью. Она обвила руками шею Уэнсдей и прижалась к ней, пряча лицо в ее плече.       — Ладно. Только давай поставим дополнительный засов на дверь. На всякий случай.       — Разумная мера, — Согласилась Уэнсдей. Они легли обратно в постель, уже не целуясь, а просто прижавшись друг к другу под одеялом. Энид слушала, как ровно бьется сердце невестя под ухом, и как снаружи, из-за окна, доносится вечный, убаюкивающий плеск воды о стены палаццо. Никакая Мэй, никакие угрозы не могли отнять у них это. Они были в Венеции. Они были вместе. И это было все, что имело значение. Спустя некоторое время Энид с накатившейся агрессией ходила по номеру, словно раненый тигр в клетке. Ее босые ступни бесшумно ступали по холодному мрамору, а затем по мягкому ковру, но каждое движение было резким, отрывистым, наполненным нерастраченной яростью.       — "Сторожевой щенок"! — Выкрикнула она, обращаясь скорее к самой себе, чем к Уэнсдей. — Да я бы ей показала щенка! Я бы... Я бы... Ах! Как она смеет? Ты слышала, что она говорила? "Куколка"! "Дурочка-блондинка"! Ты слышала этот наглый, пьяный, самодовольный тон? Будто ты вещь, которую можно купить в дополнение к палаццо! Галереи, дворцы... Да я ее саму... Я ее... — Она замолчала, задыхаясь, и схватила со стола пустую бутылку от вина, с такой силой сжав горлышко, что костяшки ее пальцев побелели. Казалось, она вот-вот швырнет ее в стену. Уэнсдей наблюдала за ней с невозмутимым спокойствием. Она не пыталась остановить сразу, давая буре утихнуть естественным образом. Она сидела на краю кровати, положив руки на колени, поза была прямой и собранной, как всегда.       — Выброс адреналина и кортизола в твоем организме достиг пика, — Констатировала она, когда пауза затянулась. — Твоя симпатическая нервная система запустила реакцию "бей или беги". Поскольку бежать некуда, а бить - нерационально, энергия ищет выхода в моторной активности и вербальной агрессии.       — О, не начинай с этой своей нервной системой! — Взорвалась Энид, но уже без прежней силы. Ее плечи дрогнули. — Она осквернила наш вечер. Нашу тишину. Она вломилась сюда со своим мерзким денежным запахом и все испортила! — Брюнетка поднялась с кровати. Ее движения были плавными и беззвучными. Она подошла к девушке, остановилась перед ней и медленно, не торопясь, разжала ее пальцы на бутылке. Та безвольно упала на ковер, не разбившись.       — Ничто не испорчено, — Тихо сказала брюнетка. Она не обнимала ее, не пыталась прижать к себе. Она просто взяла ее руки в свои, холодные пальцы сомкнулись вокруг горячих, дрожащих запястий. — Наш вечер продолжается. Он просто приобрел новый оттенок. Контрастный. Теперь тишина будет ощущаться глубже, а безопасность нашего пространства - ценнее. — Синклер выдохнула, и напряжение начало медленно уходить из ее тела. Она опустила голову, уперевшись лбом в плечо Уэнсдей.       — Но она все равно мерзавка, — Тихо, почти по-детски, пробормотала она в шелк ее халата.       — Бесспорно, — Согласилась Аддамс. Ее пальцы начали совершать медленные, круговые движения по внутренней стороне запястий - точный, почти хирургический массаж, снимающий напряжение. — Ее поведение продиктовано патологической нарциссической травмой, смешанной с алкогольной интоксикацией. Она не получила немедленного удовлетворения своей примитивной потребности в обладании, и ее психика отреагировала истерикой. Ее слова имеют отношение только к ее собственным интересам, а не к реальности. — Энид слушала ровный, спокойный голос, чувствовала холод ее кожи на своих перегретых запястьях, и дрожь наконец утихла.       — Ты права, — Вздохнула она. — Просто... Меня так выбесило.       — Я знаю, — Сказала брюнетка. И в этих двух словах было все понимание. — Но теперь буря прошла. И мы вернемся к нашему вечеру. — Она отпустила ее запястья и вместо этого провела ладонями по ее плечам, снимая остаточное напряжение.       — У нас осталось недопитое вино? — Спросила Энид, уже почти улыбаясь.       — Бутылка опустошена в порыве благородного гнева, — Заметила Уэнсдей, смотря на лежащую на ковре тару. — Но у нас есть запасная. Резерв на случай чрезвычайных ситуаций. И эта ситуация, безусловно, квалифицируется как таковая. — Она подошла к мини-бару и извлекла оттуда еще одну бутылку того же насыщенного кьянти. Открыла ее с той же точностью, что и первую, и налила вино в бокалы. На этот раз она подала бокал Энид со словами: "Для восстановления электролитного баланса и снятия психоэмоционального напряжения". Блондинка приняла бокал, и их пальцы ненадолго встретились. Ледышка внутри нее окончательно растаяла.       — Знаешь что? — Сказала она, сделав глоток. — Давай поставим музыку. Не ту, что с канала, а свою. Громко. Чтобы заглушить все остальное. — Уэнсдей кивнула. Она подключила свой телефон к колонке и выбрала плейлист. Это не было ни танго, ни классика. Это был странный, гибридный микс - мрачный дарк-эмбиент с вкраплениями старого панк-рока и внезапными переходами на французский шансон. Их общий саундтрек. Музыка, которая была такой же контрастной, как и они сами. Девушки устроились на огромном диване у окна. Энид принесла все подушки с кровати и устроила целое гнездо. Аддамс, вопреки своей обычной сдержанности, позволила ей укутать себя в плед и пристроилась рядом, положив голову ей на колени. Синклер взяла книгу, которую читала вслух ранее.       — Где мы остановились? А, точно. "Она посмотрела на него с вызовом, и ее сердце бешено заколотилось..."       — Биологически невозможная метафора, — Тут же пробурчала брюнетка с ее колен. — При частоте сердечных сокращений выше 200 ударов в минуту она бы испытала сильнейшее головокружение и потеряла сознание, а не бросила вызов. — Энид рассмеялась и шлепнула ее легонько книгой по плечу.       — Молчи и слушай! — Приказала она, но в голосе звучала только нежность. Девушка продолжала читать, голос, смешиваясь с музыкой и плеском воды за окном, создавал новый, уникальный уют. Уэнсдей закрыла глаза, ее длинные ресницы отбрасывали тени на щеки. Пальцы время от времени слегка постукивали по обложке книги в такт музыке. Когда книга была дочитана до конца (с множеством едких, но теперь уже веселых комментариев Уэнсдей), Энид отложила ее в сторону.       — Теперь твоя очередь, — Объявила она.       — Моя очередь что? — Приоткрыв один глаз, спросила черноглазая.       — Рассказать мне что-нибудь. Что-нибудь ужасно сложное и научное. Я хочу засыпать под звук твоего голоса. — Девушка задумалась на мгновение.       — Хорошо. Ты готова к лекции о процессе мумификации с использованием современных химических анализаторов?       — Совершенно готова, — С полной серьезностью ответила голубоглазая, укладываясь поудобнее. И Уэнсдей начала говорить. Ее монотонный, ровный голос заполнил комнату, рассказывая о танатопраксии, составе бальзамирующих жидкостей и разложении тканей. Для любого другого это было бы кошмарным сном. Для Энид это была самая успокаивающая, самая интимная колыбельная. Она играла прядями ее волн, чувствовала под ладонью ритм ее речи и постепенно погружалась в глубокий, безмятежный покой. Перед самым сном, когда музыка стихла, а голос стал тише, Энид прошептала:       — Я все равно ее ненавижу.       — Это естественно, — Так же тихо ответила брюнетка. — Но она там, а мы здесь. И наш замок на двери теперь на два оборота. — Аддамс-младшая улыбнулась в полумраке.       — Я люблю тебя, знаешь ли?       — Я располагаю эмпирическими данными, подтверждающими данную гипотезу, — Ответила Уэнсдей. Но ее рука, лежавшая на руке Энид, слегка сжала ее. И это было лучше любых слов. Они лежали в тишине, слушая, как Венеция засыпает за их окном, и ни одна пьяная миллиардерша в мире не могла разрушить эту совершенную, отстроенную заново тишину.

***

Следующее утро началось с того, что Энид проснулась первой. Солнечный, итальянский луч, на этот раз игривый и яркий, словно золотая монетка, подброшенная небом, упал прямо на ее лицо. Девушка потянулась, сладко зевнула и обнаружила, что на этот раз ее рука не встретила пустоту. Уэнсдей спала рядом, повернувшись к ней спиной. Черные шелковые волосы растрепались по подушке, а край одеяла сполз, обнажив изящную линию плеча и часть спины. Энид улыбнулась, ее сердце наполнилось теплым, сладким чувством собственности и нежности. Она приподнялась на локте и принялась будить жену нежными, едва заметными поцелуями вдоль позвоночника, от макушки и до того места, где талия плавно переходила в ту самую упругую, идеальную округлость, скрытую под тонкой тканью пижамы.       — Ммм... Уилла, просыпайся... — Шептала она, перемещаясь обратно к ее шее и уху. — Солнце уже украло все одеяло... И мою половину кровати... — Уэнсдей издала нечто среднее между стоном и ворчанием, но не открывала глаз.       — Пять минут, — Буркнула она голосом, густым от сна. — Солнце нарушает статью семь Женевской конвенции о правах спящих.       — А я нарушаю статью восемь, — С хитрой улыбкой прошептала Энид, запуская руку под одеяло и мягко щипая ее за бок. — О запрете пыток. Но это приятная пытка. — Аддамс наконец перевернулась на спину и открыла один глаз. Второй прищурен от света. Ее черные глаза были подернуты дымкой сна, но в них уже читалось привычное ей саркастичное оживление.       — Твое определение "приятного" иногда граничит с садизмом, — Заметила она, но ее рука потянулась к Энид, мягко проводя пальцами по ее щеке. — Ты уже вся заряжена, как батарейка. С самого утра.       — Ага! — Весело согласилась голубоглазая, целуя ее в подбородок, потом в губы. Быстрыми и легкими поцелуями как крылья бабочки. — Потому что сегодня у нас снова весь день! И мы идем гулять! Все вместе! И никто, — Она сделала многозначительную паузу, — Не испортит нам настроение. — Намек был понят. Уэнсдей лишь подняла бровь.       — Оптимистичное допущение. Но статистически маловероятное. Однако я готова провести эксперимент. — Они поднялись, и утренний ритуал повторился, но на этот раз с еще большей нежностью и игривостью. Энид, пока Уэнсдей колдовала над кофе, обняла ее сзади и принялась расстегивать пуговицы на своей собственной рубашке, которую надела поверх пижамы.       — Ты знаешь, что это сводит меня с ума? — Прошептала она ей на ухо, наблюдая, как тонкие пальцы жены отмеряют ровно две ложки кофе. — Когда ты так сосредоточена на чем-то... Такое ощущение, что весь мир для тебя не существует. Только этот кофе, эти зерна...       — Точность - вежливость королей и залог идеального эспрессо, — Не оборачиваясь, парировала Аддамс, но Синклер почувствовала, как она слегка подалась назад, прижимаясь к ней. — И перестань дышать мне на шею. Это отвлекает.       — Ой, извини, — С притворным раскаянием сказала девушка, но тут же прикусила ей мочку уха, заставив вздрогнуть. — Это непроизвольно. Я просто не могу дышать в стороне от тебя. — За завтраком, который они решили провести на маленьком балкончике их номера с видом на боковой канал, Энид не унималась. Она кормила Уэнсдей кусочками свежего персика с кончика своего пальца, притворно возмущаясь, когда та отворачивалась. — Ну же! Это же витамины! Для твоего готического здоровья! Чтобы кожа оставалась бледной, но эластичной!       — Моя кожа в полном порядке и без фруктового насилия, — Отстранялась брюнетка, но в уголках ее губ играла та самая, редкая, почти невидимая улыбка, которую видела только блондинка. Их сборы на прогулку были настоящим перформансом. Энид, уже одетая в свое воздушное салатовое платьице с желтыми цветочками, кружилась по комнате, напевая что-то под нос, пока Уэнсдей с присущей ей методичностью выбирала себе наряд.       — Надень это черное кружевное! С открытой спиной! — Предлагала Энид, держа на весу изысканное платье.       — Слишком вызывающе для дневной прогулки. И неудобное. — Уэнсдей отвергла платье и выбрала строгие черные брюки и шелковую блузу цвета обсидиана с высоким воротником, который, однако, не скрывал несколько свежих фиолетовых отметин на ее шее.       — О! — С торжеством воскликнула Энид, заметив это. — Мои работы! Красиво, да? Как украшения.       — Как свидетельства ночного мародерства, — Сухо поправила ее девушка, но позволила девушке подойти и нежно провести пальцами по засосам.       — Я люблю, когда они на тебе. Как будто я везде побывала. Помечаю свою территорию.       — Ты звучишь как невменяемый енот-территориалист, — Констатировала Аддамс, поправляя воротник. — Но, признаю, твой метод маркировки менее болезненный, чем у некоторых видов млекопитающих. Наконец они были готовы. Энид, сияющая и порхающая, Уэнсдей - собранная, элегантная и смертельно серьезная, как всегда. Они встретились с Йоко и Дивиной в холле отеля. Йоко, в своем фирменном стиле "роковая женщина", была в темно-бордовом комбинезоне и с огромными солнечными очками. Дивина же напоминала взрыв радуги в комиксе - оранжевые леггинсы, фиолетовая майка с принтом летучей мыши и блестящие розовые кеды.       — Ну, привет, любовно-противные! — Крикнула им Йоко, снимая очки. — Готовы к новым свершениям?       — Готовы! — Запищала Энид, подпрыгивая. — Куда идем? О, смотрите, вон продают эти огромные клубничные коктейли! Может, сначала...       — Нет, — Хором сказали Уэнсдей и Йоко.       — Сначала культурная программа, — Сказала Танака, подмигивая. — А потом уже сахарная кома. Они вышли на набережную, и Венеция снова поглотила их своим шумом, запахами и красками. Энид сразу же схватила брюнетку за руку, сплетя их пальцы, и потащила к первому же лотку с венецианскими масками. Уэнсдей позволяла тащить себя, с выражением стоического страдания на лице, но без протестов. Именно там их и нашла Мэй. Она появилась словно из ниоткуда. Высокая, ультра-стильная, в белом льняном костюме, который кричал о своей цене, и с огромными солнечными очками, скрывающими половину ее лица. Рядом, как тень, семенила Сэм, выглядевшая еще более уставшей и напряженной, чем накануне.       — Какое совпадение, — Раздался гладкий, как шелк, голос Мэй. Она сняла очки, и ее взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по четверке, задержавшись на Уэнсдей. На ней не было и следа вчерашнего опьянения - только ледяная, собранная уверенность. Энид почувствовала, как рука брюнетки в ее - слегка напряглась, но лицо ее осталось абсолютно невозмутимым. Йоко издала едва слышный вздох, предвосхищая драму. Дивина неловко отступила за ее спину.       — Аддамс, — Произнесла Мэй, делая шаг вперед. Ее улыбка была идеальной и абсолютно фальшивой. — Я надеялась, что мы сможем забыть вчерашний... Инцидент. Я была не в себе. — Уэнсдей молчала, просто смотря на нее. Этого молчания было достаточно, чтобы прозвучал громче любого ответа. Мэй не смутилась. Ее взгляд, наглый и развратный, медленно, как бы невзначай, скользнул по фигуре девушки, сверху вниз, задержавшись на ее бедрах и той самой части, которую Энид так обожала. Он буквально ощупывал ее через одежду.       — Боже, какая линия... — Томно произнесла она, прикусив нижнюю губу. — Просто идеальная архитектура. Такое чувство, что Микеланджело лично высекал эти формы из мрамора. Я бы могла смотреть вечно. Практически гипнотизирующая. — Энид почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки ярости. Йоко уже открыла рот, чтобы вставить какое-то язвительное замечание, но Синклер опередила ее. Она сделала шаг вперед, встав между Мэй и Уэнсдей, ее голос, обычно такой звонкий и веселый, стал низким, медленным и насквозь ядовитым. На ее лице расцвела сладкая, ядовитая улыбка.       — О, да-да, совершенно гипнотизирующая, — Согласилась она, кивая с преувеличенным энтузиазмом. — Просто завораживающая. Знаешь, что еще гипнотизирует? То, как она ходит. Такая плавность, такая грация... — Энид повернулась к Аддамс, поймала ее взгляд и подмигнула. Затем снова обернулась к Мэй, и ее улыбка стала еще шире и еще злее. — Но знаешь, что самое гипнотизирующее? То, как эта самая идеальная, высеченная из мрамора задница выглядит, когда я ее трахаю. Да-да. Она становится еще прекраснее. Прямо-таки шедевр. Ты бы видела. — В воздухе повисла гробовая тишина. Даже шумная толпа вокруг будто замерла на секунду. Та покраснела до корней волос и отчаянно отвела взгляд. Йоко, широко раскрыв глаза, поднесла руку ко рту, чтобы скрыть ухмылку, переходящую в настоящий хохот. Дивина просто стояла с открытым ртом, похожая на рыбу, выброшенную на берег. Лицо Мэй стало совершенно пустым. Она не ожидала такого. Она ожидала ревности, злости, может быть, даже угроз. Но не такого откровенного, грубого и унизительного триумфа. Ее идеально подведенные глаза сузились до щелочек. Уэнсдей, которая стояла все это время с каменным лицом, наконец пошевелилась. Она не взглянула ни на кого, кроме Энид. Слегка покачала головой, и из ее глотки вырвался тихий, но отчетливый звук: "Цок". Звук легкого раздражения, смешанного с невозмутимостью. Затем она повернулась к Мэй, и ее голос прозвучал ледяным, отточенным клинком.       — Как видишь, мое искусство уже нашло своего самого преданного ценителя и... Критика. И, к сожалению, ее исчерпывающий отзыв не оставляет места для других интерпретаций. Теперь, если вы нас извините, у нас запланировано продолжение эстетического исследования города. Без посторонних комментариев. — И, не дожидаясь ответа, Уэнсдей взяла Энид за руку, кивнула Йоко и Дивине, и развернулась, чтобы уйти. Ее движения были плавными и полными такого неоспоримого достоинства, что Мэй осталась стоять на месте, словно вкопанная, с лицом, на котором медленно проступала униженная злоба. Они отошли на несколько шагов, как вдруг блондинка остановилась и обернулась. Она послала Мэй воздушный поцелуй и крикнула на всю улицу:       — Советую сходить в галерею! Там много мраморных задниц! Можешь полюбоваться! Бесплатно! — После этого она позволила Уэнсдей увести себя, заливаясь счастливым, победным смехом. Йоко, идя рядом, давилась от смеха.       — Боже мой, Синклер, я никогда... Ты ее просто... Уничтожила! — Выдохнула она, вытирая слезу. — "Когда я ее трахаю"! О, это гениально! Это уже в анналы истории! — Дивина, все еще красная и немного шокированная, неуверенно улыбалась.       — Это было... Очень прямо, Энид. — Уэнсдей какое-то время молчала, просто ведя девушку за руку. Затем она остановилась, повернулась к ней. Ее лицо было серьезным, но в глубине черных глаз танцевали чертики.       — "Шедевр"? — Переспросила она одним лишь тоном.       — Ну а что? — Вспыхнула Энид, но глаза ее смеялись. — Это же правда! Ты у меня самая что ни на есть шедевральная!       — Твое владение языком метафор продолжает повергать меня в трепет, — Сухо заметила брюнетка, но ее пальцы сжали руку чуть сильнее. — И доставляет мне невыразимые лингвистические страдания. Но... — Она сделала паузу, как бы подбирая слова, — Эффективность примененного метода отрицать невозможно. Она, полагаю, теперь будет психологически кастрирована как минимум на неделю. — Энид сияла. Она знала, что это высшая форма одобрения, которую можно было от нее получить. Они провели весь день, наслаждаясь почти детской свободой. Зашли в маленькую, не туристическую церковь, где Уэнсдей снова превратилась в экскурсовода, рассказывая им о фресках и склепах. Энид слушала, раскрыв рот, и все время держала ее за руку или за талию, не в силах удержаться от прикосновений. На обед они нашли крошечную тратторию в глубине двора-колодца, где подавали самую простую и самую вкусную пасту карбонара в их жизни. Энид, облизывая ложку, смазала Уэнсдей кончик носа соусом, и та, к всеобщему удивлению, не стала стирать его сразу, а терпела целых пять минут, пока Йоко не сфотографировала ее с белым пятнышком на носу для черного архива позора. Потом было мороженое. Много мороженого. Энид съела три шарика сразу и уговорила Уэнсдей попробовать ее фисташковое. Та, скривившись, сделала один маленький укус и заявила:       — Приемлемо. Но все же уступает по химической сложности вкусу черного трюфеля. — Синклер только рассмеялась и доела за нее. Они бродили по рынку, где блондинка торговалась за какой-то безделушку так яростно, будто это была драгоценность, а Аддамс стояла в стороне с видом человека, наблюдающего за странным природным явлением. В итоге Энид купила ей в подарок черный бархатный браслет с маленьким серебряным паучком.       — Носи всегда, — Приказала она, застегивая его на ее запястье поверх тонких белых вен.       — Он нарушает кровообращение и не имеет практической ценности, — Заявила девушка, но не сняла его. Когда солнце начало клониться к закату, они оказались на маленькой, безлюдной площади, где из старого репродуктора играла музыка - то ли итальянская эстрада, то ли что-то народное. Энид, поймав ритм, вдруг схватила невесту за руки и потащила ее в импровизированный танец.       — Нет, — Сразу же заявила та, пытаясь вырваться. — Абсолютно нет. Это нарушает все мои...       — Молчи и танцуй, Аддамс! — Весело крикнула Энид, кружа ее вокруг себя. И что-то произошло. Уэнсдей перестала сопротивляться. Ее движения были сдержанными, немного деревянными, но она позволяла Энид вести себя, кружить, прижимать к себе под звуки дешевой музыки и смеха Йоко и Дивины. И в ее глазах, обычно таких холодных, было странное, теплое смятение и та самая редкая нежность, которую она дарила только ей. В этот момент Синклер поняла, что это был самый идеальный день в ее жизни. Даже с мерзкой Мэй, которая ненадолго появилась, чтобы быть уничтоженной. Особенно из-за этого. Потому что это доказало ей что-то очень важное. Они были командой. Они были непобедимы. Девушка притянула брюнетку ближе, забыв о музыке, о друзьях, о всем мире, и прошептала ей прямо в губы:       — Я тебя безумно люблю. Знаешь? — Уэнсдей не ответила словами. Она просто наклонилась и на мгновение прижалась лбом к ее лбу. И в этом молчаливом жесте было больше любви, чем во всех словах мира. А потом они пошли ужинать, и Энид не отпускала ее руку ни на секунду, чувствуя под пальцами холод металла того самого паучка на ее запястье. Их ждал вечер, ночь и еще тысяча таких же дней. И она знала - что бы ни случилось, они справятся. Потому что они были вместе. Их день, начавшийся с такой бурной и победной сцены, обрел новое, легкое дыхание. Казалось, сама Венеция, уставшая от драм и страстей, предложила им свой самый безмятежный вариант. Они бродили без цели, позволяя узким улочкам вести себя, сворачивая то в один переулок, то в другой, где из окон свисали гирлянды белья и доносились запахи готовящегося обеда. Их путь неожиданно вывел их на небольшую, почти квадратную площадь, скрытую от основных туристических маршрутов. В центре нее бился старый мраморный фонтан, обвитый плющом и покрытый благородной патиной. Вода журчала лениво, почти неслышно. С одной стороны площадь обрамляла скромная церковь с фасадом цвета выгоревшей охры, с другой - несколько кафешек с потрескавшимися от времени столиками. Воздух был напоен запахом влажного камня, цветущей глицинии, вившейся по стене, и свежесваренного кофе.       — О, какое милое место! — Вокликнула Энид, выпуская руку брюнетки и делая несколько шагов к фонтану. — Совсем нет людей!       — Статистически маловероятно, но факт, — Согласилась Уэнсдей, окидывая площадь оценивающим взглядом. — Церковь Сан-Никола-деи-Мендиколи. Построена в VII веке, перестраивалась в XII. Примечательна оригинальными византийскими капителями и отсутствием фасада, что нетипично для венецианской архитектуры.       — Ты просто ходячая энциклопедия, — С обожанием сказала Энид, оборачиваясь к ней. — Я бы тут заблудилась через пять минут, а ты знаешь все до последнего камешка. — Йоко, пристроившись на краю фонтана и зажигая тонкую сигарету, фыркнула:       — Не переживай, дорогая. Она знает все до последнего камешка, потому что эти камешки, скорее всего, были свидетелями какой-нибудь жуткой средневековой эпидемии или кровавой междоусобицы. Верно, Аддамс?       — В 1630 году во время эпидемии чумы здесь размещался временный морг, — Невозмутимо подтвердила Уэнсдей. — Тела складывали в склеп под нефом. Говорят, что по ночам до сих пор слышны стоны. — Дивина, собиравшаяся попить воды из фонтана, резко отдернула руку.       — Ой, нет, спасибо! Лучше я куплю водички в кафе. — Именно в этот момент из дверей одного из таких кафе вышла она. Мэй. Она была не одна - с ней была все та же Сэм, выглядевшая как заложница на прогулке, и еще один мужчина - высокий, седовласый, с лицом уставшего аристократа и в безупречном бежевом костюме. Мэй что-то оживленно рассказывала ему, жестикулируя изящной рукой с длинными пальцами. Ее взгляд, скользя по площади, нашел их. И остановился. На ее лице мгновенно расцвела та самая сладкая, ядовитая улыбка. Она что-то сказала своему спутнику, и вся группа направилась к ним. Энид почувствовала, как внутри все сжалось. Не страх, а скорее раздражение - как от надоедливой мухи, которую никак не можешь прихлопнуть.       — Ну вот, — Вздохнула Йоко, выпуская струйку дыма. — Идиллия закончилась. Включаем режим боевых готовностей, девочки. — Мэй подошла, сверкая белизной зубов в искусной улыбке.       — Какие неожиданные и приятные встречи устраивает нам Вечный город! — Воскликнула она, обращаясь в первую очередь к своему спутнику, а уже потом к ним. — Дарвин, позволь представить тебе наших соседей по отелю. Мисс Аддамс, известная своим уникальным вкусом в искусстве. И ее спутница. — Она кивнула в сторону Энид, намеренно не называя ее имени. Взгляд снова, нагло и медленно, прополз по фигуре Аддамс, задерживаясь на ее бедрах, на линии пояса, на груди. — А это Дарвин Реччи, владелец галереи "Паладино". Мы как раз обсуждали его новую выставку. Очень авангардная вещь. Как раз в твоем стиле, дорогая. — Уэнсдей стояла совершенно неподвижно. Ее руки были спрятаны в карманах брюк, поза расслабленная, но собранная. Она не удостоила Мэй взглядом, обращаясь к мужчине.       — Реччи. Галерея на Сан-Поло. Специализация на экспрессионистах середины века. Ваша последняя выставка Шиле была компетентно курирована, но страдала от неудачного освещения, которое сглаживало фактуру мазка. — Дарвин Реччи, до этого смотревший на них с вежливым безразличием, внезапно оживился. Его усталые глаза блеснули интересом.       — Вы знакомы с творчеством Шиле? И с техническими аспектами экспозиции? Это необычно для такого юного возраста.       — Возраст не является определяющим фактором для оценки качества света, — Сухо парировала девушка. — Люминесцентные лампы холодного спектра убивают хроматическую насыщенность его работ. Вам следовало использовать галоген с теплым оттенком. Мэй, почувствовав, что инициатива ускользает, поспешно вмешалась:       — О, Дарвин обожает находить новых ценителей. Он как-раз ищет свежие имена для своего нового проекта. Коллаборация с молодыми дарованиями. Я сразу же подумала о тебе, дорогая. Твои работы такие мрачные, такие провокационные. Они идеально впишутся в концепцию. — Она сделала шаг ближе, и ее голос стал томным, интимным, словно они были заговорщиками. — Представь: вся галерея в твоем распоряжении. Открытие, на котором будут все ключевые фигуры арт-мира. Пресса. Исключительно тебе. Мы могли бы обсудить детали с глазу на глаз. — Ее взгляд снова скользнул вниз по телу Уэнсдей, на этот раз с откровенным, голодным любопытством. — У меня есть идеи как можно было бы обыграть твою эстетику. Сделать ее более... Доступной. Более чувственной. — Энид сжала кулаки. Эта женщина говорила об искусстве, но каждый ее жест, каждый взгляд кричал о чем-то совершенно ином. Она покупала и продавала все, даже желания. Уэнсдей повернула голову и наконец посмотрела прямо на Мэй. Ее черные глаза были пустыми и бездонными, как два обсидиановых зеркала.       — Моя эстетика, как ты ее называешь, не является товаром, требующим упаковки для массового рынка, — Произнесла она ровным, металлическим голосом. — А твое предложение основано на ложной предпосылке, что я стремлюсь к публичному признанию или нуждаюсь в посреднике для интерпретации собственного творчества. Это ошибочное суждение. — Мэй фыркнула, но в ее глазах мелькнуло раздражение.       — О, милая, не будь так наивна. В нашем мире все является товаром. Даже гений нуждается в продвижении. Я могу предложить тебе аудиторию, которую ты никогда не получишь сама. Я могу сделать тебя звездой.       — Звезды, — Уэнсдей чуть склонила голову набок, — Это небесные тела, состоящие из раскаленной плазмы и подверженные неизбежному коллапсу в конце своего жизненного цикла. Я не стремлюсь к такому финалу. Мои интересы лежат в области более приземленных и долговечных материй. — Дарвин Реччи тихо рассмеялся, поднося руку ко рту.       — Очаровательно. Прямолинейно и очаровательно. Мне нравится. — Мэй проигнорировала его. Ее улыбка стала напряженной.       — Я говорю не о метафорах, дорогая. Я говорю о реальных возможностях. Деньгах. Влиянии. Ты даже не представляешь, какие двери я могу для тебя открыть.       — Двери, — Повторила Аддамс, и в ее голосе впервые появился легкий, ледяной оттенок сарказма, — Обычно предназначены для того, чтобы входить или выходить. Я не испытываю потребности бесцельно бродить по коридорам чужого влияния. У меня есть свои комнаты. — Она бросила быстрый взгляд на Энид, и в нем было что-то теплое, почти невидимое. — И они мне вполне комфортны. — Мэй поняла, что проигрывает. Ее тактика не работала. Лесть, соблазн, деньги - все разбивалось о каменную стену рациональности и уверенности в себе. И тогда ее взгляд упал на Энид. На ее цветущее, возмущенное лицо, на ее простое платьице с цветочным принтом, на то, как она сжимает кулаки. И на ее лице появилось выражение снисходительной жалости.       — Ах, да, — Сказала она, обращаясь к блондинке, словно только что заметила ее. — Твоя тень. Прости, дорогая, мы увлеклись разговором о высоком. Должно быть, тебе скучно? Все эти сложные термины, разговоры об искусстве... — Она сделала паузу, давая словам просочиться, как яду. — Не беспокойся, я понимаю. Не всем дано оценить такие вещи. Некоторым достаточно простых радостей, вроде мороженого и красивых видов. — Ее взгляд скользнул по девушке с ног до головы, унизительно-оценивающий. — Это мило. По-своему. — Йоко закатила глаза. Дивина заерзала на месте. Энид почувствовала, как по щекам разливается жар. Она видела, что Мэй пытается сделать - заставить ее почувствовать себя глупой, незначительной, недостойной стоять рядом с такой "интеллектуальной" особой, как Уэнсдей. Но вместо того чтобы взорваться, девушка расправила плечи. Ее голубые глаза, обычно такие ясные и открытые, сузились, а на губах расцвела медленная, ядовито-сладкая улыбка, точная копия той, что была у Мэй минуту назад.       — О, не беспокойся обо мне, дорогуша, — Сказала она, и ее голос звенел, как колокольчик, но с стальным подтоном. — Мне совсем не скучно. Наоборот, я забавляюсь. Смотрю, как ты пытаешься продать то, что даже не понимаешь. Это как обезьяна с гранатой - смешно и немного опасно. — Она сделала шаг вперед, ее взгляд стал вызывающим. — Видишь ли, в отличие от тебя, я не покупаю искусство. Я его вдохновляю. Я - муза. Та самая, которая превращает все эти "сложные термины" и "мрачные эстетики" в нечто по-настоящему живое. — Она обернулась к Уэнсдей с притворным сочувствием. — Бедняжка, она, кажется, думает, что ты пишешь свои рассказы ради "аудитории" и "прессы". Она не понимает, что ты делаешь это ради меня. Чтобы вечером прочитать мне очередную порцию ужасов и увидеть, как я смеюсь или дрожу. Это и есть твоя единственная галерея, да, дорогая? И твой единственный зритель. И я, надо сказать, весьма требовательный критик. — Аддамс слушала ее, не двигаясь. Но в уголках губ дрогнула почти незаметная искорка одобрения. Мэй покраснела. Ее идеальный макияж не мог скрыть гневной краски, выступившей на скулах.       — Как трогательно, — Прошипела она. — Наивная вера в то, что ты можешь быть чем-то большим, чем временное развлечение.       — О, я определенно развлекаю, — Парировала та с преувеличенной гордостью. — И буду развлекать очень, очень долго. В отличие от твоих предложений, которые имеют свойство заканчиваться очень быстро. Как, впрочем, и интерес ко всем твоим "протеже", я подозреваю. — Она снова повернулась к Дарвину Реччи, который наблюдал за сценой с нескрываемым интересом. — Вы знаете, мне тоже нравится Шиле. Особенно то, как он рисовал руки. Такие нервные, такие живые. Прямо как у моей жены. — Она взяла руку Уэнсдей, поднесла ее к своим губам и легонько поцеловала костяшки пальцев, не сводя с Мэй вызывающего взгляда. — И знаете, что я вам скажу? Никакое освещение, даже самое идеальное, не сравнится с тем, как свет играет на ее коже, когда она пишет. Или когда просто лежит рядом со мной. Это и есть главное произведение искусства. И оно не продается. Ни за какие деньги в мире. — В воздухе повисла тяжелая пауза. Мэй вновь была уничтожена. Ее собственное оружие - сарказм, намеки, презрение - было обращено против нее же с удвоенной силой. Даже Дарвин Реччи смотрел на Энид с новым уважением. Именно в этот момент брюнетка решила поставить точку. Ее голос прозвучал тихо, но с такой неоспоримой окончательностью, что все непроизвольно замолчали.       — Наш диалог исчерпан, — Сказала она, обращаясь одновременно и к Мэй, и к Дарвину. — Вы потратили наше время на обсуждение гипотетических возможностей, которые не представляют для нас интереса. Энид права. Ее оценка - единственная, которая имеет для меня значение. Она - мой самый строгий критик и моя единственная муза. Все остальное - просто фон. Теперь, если вы извините, у нас запланировано посещение места, которое обладает реальной, а не надуманной исторической ценностью. — Она кивнула Реччи. — Было познакомиться. Ваша работа с архивом Магритто в прошлом году была вполне компетентна. — С этими словами она развернулась и пошла прочь, уводя за собой Энид. Та, уходя, обернулась и снова послала Мэй воздушный поцелуй с самой невинной и самой злой улыбкой на свете. Йоко, проходя мимо ошеломленной Мэй, сказала ей тихо, почти по-дружески:       — Совет на будущее, дорогая. Не играй в сарказм с теми, кто живет с Уэнсдей Аддамс. Ты рискуешь быть уничтоженной без остатка. — И, бросив на Дарвина многозначительный взгляд, она пошла за остальными, ведя под руку восхищенную Дивину. Они ушли с площади, оставив девушку стоять с побелевшим от бессильной злобы лицом и с Дарвином Реччи, который смотрел им вслед с задумчивой, интригующей улыбкой. Когда они свернули в следующий переулок, Энид выдохнула с облегчением и расхохоталась.       — Боже, ты видела ее лицо? Она чуть не лопнула, как мыльный пузырь!       — Твое сравнение с обезьяной и гранатой было на удивление точно, — Заметила Уэнсдей, но в ее голосе не было холода. — Хотя и биологически некорректно.       — О, да ладно тебе! — Синклер толкнула ее плечом. — Это было здорово! А ты! Ты ее просто своим интеллектом в асфальт вдавила! "Комнаты мне комфортны"! Ах, я тебя обожаю! — Она остановилась, повисла у нее на шее прямо посреди улицы и расцеловала в обе щеки, не обращая внимания на прохожих. — Ты моя героиня! Ты моя готическая королева! Ты...       — Я, — Перебила ее Аддамс, мягко освобождаясь, но не отпуская талию, — Теперь хочу того самого мороженого, которое, по мнению этой женщины, является пределом моих умственных потребностей. Фисташкового. Двойную порцию.       — Ура! — Закричала Энид. — Победа должна быть сладкой! Бежим! — И они побежали - голубоглазая вперед, увлекая за собой всех, Уэнсдей - с ее неизменной элегантной неторопливостью, но с легкой, почти счастливой улыбкой, играющей на губах. Они снова были непобедимы. И этот день, несмотря на все помехи, обещал быть прекрасным.

***

Номер Мэй и Сэм в палаццо был не просто роскошным. Он был декларацией войны хорошему вкусу, высеченной в мраморе и обитой шелком. Пентхаус с панорамными окнами, открывающими вид на весь Гранд-канал, больше напоминал тронный зал, чем место для отдыха. Стены были затянуты бордовым шелком с золотым шитьем, мебель - тяжелая, резная, темного дерева, - казалось, была призвана не для удобства, а для демонстрации власти. Повсюду стояли свежие, дорогие орхидеи, их запах густой и удушливый смешивался с ароматом дорогих духов и табака. Воздух был прохладен от работающего на полную мощность кондиционера, но в нем висела невидимая гроза. Мэй метала по этой гигантской гостиной, как раскаченный маятник. Ее босые ступни с идеальным педикюром яростно шлепали по холодному мрамору, затем бесшумно тонули в густом ворсе персидского ковра. На ней был лишь короткий шелковый халат цвета спелой вишни, распахнутый на груди. Он развевался за ней, как знамя.       — Она ДАЛА мне ОТКАЗ! — Ее голос, хриплый от ярости и сегодняшнего вечера, резал воздух, как стекло. — МНЕ! Ты понимаешь масштаб этого идиотизма, Сэм? Она стоит там, вся такая бледная и надменная, с этой... Этой глупой блондинкой на поводке, и смотрит на меня так, будто я что-то, что прилипло к ее изысканной подошве! — Сэм сидела, забившись в угол огромного дивана, словно пытаясь стать как можно меньше. Она держала в руках чашку с остывшим чаем, но не пила. Ее лицо было бледным, глаза - уставшими, с темными кругами под ними. Она наблюдала за Мэй, как кролик за удавом.       — Мэй, дорогая, может, хватит? — Голос прозвучал тихо и устало. — Она сказала "нет". Ясно и однозначно. Она явно не в своем уме, раз отказывается от тебя, но... Может, просто отпустить это? Есть миллиард других...       — ОТПУСТИТЬ? — Девушка резко развернулась к ней, и ее глаза, обычно томные и соблазняющие, горели сухим, яростным огнем. — Ты с ума сошла? Ты знаешь, сколько это стоит? Не денег, нет. Это ее "стоимость". Она - юбилейная. Двухсотая. Идеальный номер. Собранная, холодная, ядовитая. Она пахнет тайной и смертью, как дорогие похороны. Я не могу ее отпустить. Я ДОЛЖНА ее иметь. — Она подошла к барной стойке, с размаху налила себе в хрустальный бокал виски, не разбавляя, и залпом выпила. Алкоголь, казалось, лишь подлил масла в огонь ее ярости. — Я хочу ее, Сэм. Я хочу ее так, что у меня зубы сводит. Я хочу зайти в ее номер ночью, когда она спит одна, разбудить ее своим ртом на холодной коже. Я хочу заставить ее закричать. Не эти ее тихие вздохи, которые она, наверное, издает с той куклой Барби, а по-настоящему. Я хочу сорвать ей голос. Хочу, чтобы она умоляла меня остановиться, а я бы не останавливалась. Хочу оставить на ее белой, белой коже такие синяки, что она неделю не сможет носить свои дурацкие черные платья. Хочу, чтобы она забыла, как дышать, забыла свое имя, забыла эту свою блондинистую дуру. Хочу, чтобы она помнила только меня. Меня! — Она говорила это с такой животной, неприкрытой жаждой, что Сэм невольно съежилась еще сильнее. Это была не страсть, не влечение. Это была одержимость коллекционера, увидевшего единственную в мире недостающую ему вещь. — А эта... Энид, — Имя она выплюнула, как косточку. — Эта вечно улыбающаяся, прыгающая идиотка! С ее дурацкими платьицами и щенячьим восторгом! И ее подружки! Эта японская девчонка с ее вечным видом, будто она всех нюхом чует, и эта бестолочь в костюмах для Хэллоуина! Они все смотрят на меня свысока! СВЫСОКА! На МЕНЯ! Они смеются! Ты слышала, как они сегодня смеялись? — Мэй снова заходила по комнате, ее тело буквально тряслось от невыплеснутой ярости. Казалось, вот-вот полетят дорогие вазы, порвется шелк на стенах. — Они думают, что они победили? Что их дешевый маленький театр унизил меня? Они ничего не понимают! Я сломаю ее. Я куплю ее, растопчу, разберу на части и соберу заново, чтобы она была такой, какой я хочу. И та блондинка будет ползать у моих ног и выть от бессилия, потому что она будет знать, что Я взяла то, что принадлежало ЕЙ. Это будет слаще, чем просто заполучить Аддамс. Это будет идеально. — Она резко остановилась перед одним из огромных окон, упираясь пальцами в холодное стекло. Внизу, под солнцем, копошился город, жил своей жизнью. Ее жизнь, ее удовольствие сейчас было здесь, в этой комнате, в этой пытке непризнания. — Дай мне айпад, — Ее голос внезапно стал тихим и опасным. — Мой личный. — Сэм вздохнула, поставила чашку и молча подошла к сейфу, встроенному в стену. Она набрала код, достала тонкий планшет в черном матовом чехле и протянула девушке. Та выхватила его, плюхнулась на диван, поджав под себя ноги, и погрузилась в цифровое пространство с сосредоточенным видом хищника, идущего по следу. Ее пальцы летали по экрану. Она вбивала имя за именем, запрос за запросом. "Уэнсдей Аддамс". "Аддамс семья". Поначалу информация была скудной, отрывочной. Несколько упоминаний в светской хронике Нью-Йорка, связанных с ее эксцентричными родителями. Парочка старых фотографий с мрачной девочкой, смотрящей в кадр с ледяным безразличием. Потом Мэй наткнулась на кое-что. Небольшой пост на форуме, посвященном готической литературе. Кто-то восторгался сборником "Тени и Кости" за подписью W.A. и упоминал издательство. Мэй сузила глаза. "Raven Shadow Press". Звучало знакомо. Еще несколько запросов, уточнений. И вот оно. Официальный сайт. Лаконичный, строгий, в черно-белых тонах. На главной - стилизованная графика ворона, отбрасывающего причудливую тень, которая складывается в символ пера. Логотип "Raven Shadow Press". Ниже - список авторов. И среди них - Уэнсдей Аддамс. Несколько ее работ: мрачные, сюрреалистичные рассказы, небольшие поэтические сборники, антологии. Все массовое, очень дорогое, элитное. Издательство, судя по всему, было ее личным проектом. Большим и перспективным. Мэй медленно, как кошка, потянулась. На ее лице появилась первая за сегодня улыбка. Хищная, удовлетворенная.       — Ну конечно, — Прошептала она. — Конечно же. Личное издательство. Ее собственное детище. Ее игровая площадка. Идеально.       — Мэй, — Снова, уже с отчаянием, начала Сэм. — Послушай меня. Оставь это. Она не та девушка. Она не поддается на деньги, на угрозы, на лесть. Она... Она другая. Найди кого-нибудь другого. Какую-нибудь актрису, модель. Их тысячи. Они будут счастливы...       — Заткнись, Сэм, — Рыжая даже не посмотрела на нее, взгляд был прикован к экрану. — Ты не понимаешь сути. Они все - подделки. Пластик. А она - настоящая. Антиквариат. Единственная в своем роде. И она будет моей. Просто нужен правильный ключ. Не к ее ногам, не к ее постели. К ее гордости. — Она нашла раздел "Контакты". Там был общий адрес электронной почты и номер телефона. Мэй щелкнула по номеру. Раздались гудки. Она включила громкую связь и откинулась на спинку дивана, снова наслаждаясь предвкушением.       — "Raven Shadow Press", здравствуйте. Мара слушает, — Прозвучал в телефоне молодой, но уставший и несколько озадаченный голос. Вдали слышался гул нью-йоркского трафика и приглушенные голоса. Мэй сделала свой голос томным, плавным, полным делового интереса.       — Говорит Мэй Ли. Я представляю интересы консорциума "Ли-Глобал Арт". Мы занимаемся инвестициями в уникальные культурные проекты. Мне только что попалась на глаза одна из ваших антологий, и я была совершенно очарована подходом. — На том конце провода наступила небольшая пауза. Видимо, Мара переводила взгляд с телефона на что-то еще, пытаясь понять подвох.       — Спасибо. Чем мы можем вам помочь?       — Видите ли, — Продолжила Мэй, играя кончиком своего маникюра, — Мы ищем проекты для долгосрочного партнерства. Нас интересует нишевый рынок, а именно такие, элитные предприятия, как ваше. Мы готовы рассмотреть возможность значительных инвестиций в расширение "Raven Shadow Press". Речь идет о полном переоснащении вашего офиса, увеличении тиражей, выходе на международный рынок, участии в крупнейших книжных ярмарках... Мы говорим о сумме в районе... Скажем, пяти миллионов долларов для начала. Как первоначальный взнос. — В трубке повисла такая гробовая тишина, что стало слышно, как где-то в номере тикают часы. Мэй представила, как у этой Мары - кто бы она ни была - глаза полезли на лоб, а челюсть отвисла.       — Пять миллионов? — Голос Мары дрогнул, сдавленно. — Мисс Ли, вы уверены?       — Мне все известно, дорогая, — Мэй мягко прервала ее. — Именно поэтому мы и заинтересованы. Мы видим потенциал. Невероятный, недооцененный потенциал. Мы хотим сделать "Raven Shadow Press" главным именем в интеллектуальной готической прозе. Во всем мире. Я могу выслать вам предварительное предложение в течение часа. Мне просто нужно обсудить детали с владелицей. Мисс Аддамс. Вы могли бы предоставить мне ее личный контакт? Или я могу связаться с ней через вас? — Еще более длинная пауза. Послышался звук, будто Мару внезапно подкосил кашель.       — Мисс Аддамс... Она сейчас в отъезде. В Италии. И она... Она очень тщательно подходит к выбору партнеров. Я не уверена, что...       — Я понимаю, — Мэй сказала это с такой сладкой убедительностью, что даже Сэм, зная правду, на мгновение ей поверила. — Это очень ответственное решение. Передайте ей, пожалуйста, мое предложение. И мой личный номер. Я остановилась в Венеции, в палаццо "Gritti". Жду ее звонка. В любое время. Это предложение действительно только для нее и только в течение следующих сорока восьми часов. Подумайте, что это могло бы значить для ее детища. — Она сделала паузу, давая словам просочиться, как яду.       — Я передам, — Голос Мары звучал оглушенно. — Спасибо за такое неожиданное предложение.       — Взаимно. Жду звонка. До свидания. — Мэй положила трубку. Мгновенная, торжествующая улыбка озарила ее лицо. Она отбросила айпад на диван и повернулась к Сэм, сияя от самодовольства.       — Ну? Видела? Понимаешь теперь гениальность? Я бью точно в цель. Не в ее жадность - у нее ее нет. Не в ее тщеславие - оно слишком изощренное. В ее творчество. В ее дело. В ее "детище". Ни один настоящий творец, какой бы циничный он ни был, не устоит перед возможностью возвести свое маленькое хобби в ранг мирового явления. Особенно на таких условиях. Она придет. Она обязана прийти. Обсудить детали. Поблагодарить. Она не сможет проигнорировать это. — Сэм смотрела на нее с смесью ужаса и отвращения. Она видела эту манию раньше, но никогда в такой концентрации.       — Мэй, это безумие. Ты же солгала! Ты не собираешься вкладывать эти деньги! Ты хочешь ее купить, как картину!       — А какая разница? — Мэй пожала плечами, ее глаза блестели. — Если она подпишет бумаги, деньги будут настоящими. А она будет моей. Это будет контракт, милая. Самый прочный вид обязательств. Она будет обязана мне. Своим успехом. Своим признанием. Своим "наследием". Она придет. И когда она придет... — Голос стал тихим, интимным, сладострастным, — ...Я буду здесь ждать. В самом выигрышном свете. С бутылочкой самого старого коньяка. И мы обсудим не только контракт. Я позабочусь об этом. — Она томно потянулась, и шелк халата соскользнул с ее плеча, обнажая идеальную кожу. — Она думает, что она умная. Что она все контролирует. Но она не знает, как играют в большие игры. Я научу ее. Это будет гораздо интереснее, чем просто трахнуть ее. — Сэм закрыла лицо руками.       — О боже, Мэй...       — О, перестань хныкать, — Девушка махнула рукой, ее настроение снова резко сменилось на раздраженное. — Принеси мне мое черное платье. То, от Алаиа. И вызови массажиста. И визажиста. Мне нужно выглядеть безупречно. Она может появиться в любой момент.       — Она не придет, — Тихо, но с убежденностью сказала Сэм. Мэй резко обернулась к ней. В ее глазах вспыхнула молния такой чистой, ничем не разбавленной ненависти, что Сэм физически попятилась.       — ОНА ПРИДЕТ! — Прошипела она, и каждый звук был наполнен сталью. — Потому что я - Мэй Ли! И я всегда, ВСЕГДА получаю то, что хочу! Теперь иди и сделай, что я сказала! — Пауза. — Пожалуйста! — Сэм, побелев, кивнула и поспешила выполнить приказ, чтобы хоть как-то выйти из поля зрения этой разъяренной бури. Мэй же осталась стоять посреди своей роскошной тюрьмы, глядя на сверкающий канал за окном. Она скрестила руки на груди, ее пальцы впились в собственные плечи. Она уже представляла это: тихий стук в дверь, она открывает, и на пороге стоит она - Уэнсдей Аддамс. С холодным любопытством в глазах. С желанием понять, что это за игра. А дальше... Дальше игра начнется по правилам Мэй. Она улыбнулась. Широкая, самодовольная, злобная улыбка. Она была абсолютно уверена в своей победе. Абсолютно.

***

Вечер девушек прервался настойчивой вибраций телефона. Солнце уже опускалось за горизонт, а Энид, свернувшись калачиком, отдыхала, уткнувшись носом в ее спину. Аддамс потянулась к устройству на прикроватной тумбе. На экране светилось имя - Мара. Ее редактор и правая рука в Нью-Йорке. Звонить в такое время... Это могло означать только что-то экстраординарное или катастрофически глупое.       — Говори, — Ее голос прозвучал низко и сонно, но четко.       — Уэнс? О, боже, прости, что звоню так поздно! — Голос Мары в трубке был сдавленным, взволнованным, словно она только что пробежала марафон. — Тут такое... Я даже не знаю, с чего начать. Мне позвонили. — Уэнсдей медленно села на кровати, не желая тревожить Энид. Она прикрыла свободным ухом второй слуховой проход, чтобы лучше слышать.       — Кто именно?       — Девушка. Мэй Ли. Говорит, что представляет какой-то консорциум "Ли-Глобал Арт". Уэнсдей, она предложила инвестиции! Огромные! Пять миллионов долларов! На развитие "Raven Shadow Press"! — Мара выдохнула это на одном дыхании, и Аддамс мысленно представила, как ее обычно сдержанный редактор сейчас мечется по нью-йоркскому офису. — Она говорила о полном переоснащении, международных ярмарках, увеличении тиражей... Она в восторге от нашей последней антологии! Говорит, видит в нас огромный потенциал! Она ждет твоего звонка! В течение сорока восьми часов! Она в Венеции, в палаццо "Gritti". — В тишине комнаты, нарушаемой лишь ровным дыханием Энид, слова Мары повисли в воздухе, густые и нелепые, как патока. Аддамс молчала несколько секунд, переваривая информацию. Ее мозг, уже полностью проснувшийся, анализировал данные с холодной скоростью суперкомпьютера. Мэй Ли. Инвестиции. Пять миллионов. "Ли-Глобал Арт". Она мысленно пролистала каталог известных ей арт-консорциумов. Ничего. Вымышленное название.       — Мара, — Голос прозвучал ровно, без тени волнения. — Успокойся и дыши глубже. Ты только что описала классическую схему мошенничества с целью выманивания контактов или приманки для встречи. "Ли-Глобал Арт" не существует.       — Но... Но она знала о "Тенях и Костях"! Говорила именно о той антологии! — Запальчиво возразила Мара. — И... И голос у нее был такой... Убедительный! Деловой!       — Любой профессиональный мошенник умеет делать домашнее задание и говорить убедительно, — Безжалостно парировала девушка. — Пять миллионов долларов - это смехотворная сумма для первоначального взноса в проект, чей годовой оборот уже давно перевалил за двадцать. Она даже не удосужилась провести базовое исследование рынка. Это предложение оскорбительно в своей некомпетентности. — В трубке наступила оглушительная тишина. Уэнсдей мысленно представила, как лицо Мары медленно меняется от восторженного возбуждения к смущению, а затем к ужасу.       — Двадцать миллионов? Оборот? — Прошептала Мара. — Но я думала... Мы камерное издательство... Видимо, стоит проследить за финансовой составляющей.       — "Камерное" - не синоним слова "бедное", Мара. Наша камерность - осознанный эстетический и маркетинговый выбор. Мы продаем не массовый продукт, мы продаем эксклюзив. И наша цена соответствует. Эта Мэй Ли не предлагает мне деньги. Она предлагает мне себя. И делает это крайне неуклюже.       — О, господи... — В трубке послышался стон. — Я чуть не повелась. Я уже думала, как нам расширять офис... Уэнс, прости меня! Я такая дура!       — Не стоит себя корить. Ты действовала в интересах компании, что похвально. Просто в будущем помни: если предложение звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, скорее всего, так оно и есть. Особенно если оно поступает от незнакомой женщины в роскошном отеле. Заблокируй этот номер и больше не принимай ее звонки.       — Сделаю. Еще раз извини.       — Все в порядке. Спокойной ночи, Мара.       — Спокойной... Да, конечно. — Брюнетка положила телефон. Она сидела неподвижно, глядя на уже спящую Энид. Уголки ее губ чуть подрагивали. Это было одновременно и возмутительно, и до смешного предсказуемо. Мэй, не сумев добиться внимания напрямую, решила играть в бизнес-леди. Жалко. Синклер пошевелилась, ее глаза медленно открылись.       — Ммм... Уилла? Все хорошо? Кто звонил? — Она прошептала, голос был хриплым от сна.       — Все в полном порядке, — Уэнсдей провела рукой по ее растрепанным волосам. — Просто Мара столкнулась с проявлением чьего-то нездорового креатива. — Она кратко, без лишних эмоций, пересказала суть звонка. По мере рассказа лицо Энид менялось от сонного недоумения к полному, ядреному возмущению.       — ПЯТЬ ЛИМОНОВ? — Она вскочила на кровати, сметая одеяло. — ДА ОНА С КАКОЙ ЛУНЫ УПАЛА? "Raven Shadow Press" - ЭТО ЖЕ БРЕНД! У ТЕБЯ КНИГИ В "НЬЮ-ЙОРКЕР" РЕЦЕНЗИРУЮТ! ЭТИМ ДУРАЦКИМ ПЯТИ МИЛЛИОНАМ ДАЖЕ ПРИКОСНУТЬСЯ К ТВОЕМУ ОБОРОТУ НЕСМЕЛО! — Йоко, стоявшая в дверях их номера с двумя стаканами свежевыжатого сока, замерла, услышав крик.       — У нас тут дебаты по экономике? — Лениво поинтересовалась она, заходя внутрь. За ней, зевая, плелась Дивина. Аддамс снова пересказала историю, на этот раз еще более лаконично. Реакция была мгновенной. Йоко фыркнула, чуть не расплескав сок.       — Да она совсем кукухой поехала! "Ли-Глобал Арт"! Звучит как название для дешевого мыла! Она что, думала, ты поведешься на эту удочку? Как будто ты будешь размениваться на какие-то жалкие миллионы от первой попавшейся...       — Психованной бабы с манией величия, — Закончила за нее Энид, все еще кипящая. — Это же просто унизительно! Для тебя! Для твоего дела! Она пытается купить тебя, как безделушку на рынке! — Дивина, до этого молчавшая, медленно подняла руку.       — А может, она и правда просто ошиблась? Может, она перепутала вас с кем-то?       — О, моя наивная девочка, — Йоко положила руку ей на плечо. — Такие, как Мэй, не ошибаются. Они целятся. И она явно целится в Уэнсдей. Просто поняла, что обычные методы не работают, и решила пойти через "дело". Пафосно и по-идиотски. — Энид вдруг замолчала. Ее глаза загорелись тем самым опасным, хищным блеском, который обычно предвещал либо грандиозный скандал, либо гениальную, безумную идею. Она посмотрела на невесту, потом на шатенку.       — А что, если... — Она начала, и на ее лице расплылась медленная, ядовитая улыбка. — Что, если мы ей сыграем?       — Сыграем? — Уэнсдей подняла бровь.       — Ну да! Она хочет деловую встречу? Пусть получит ее! Ты идешь к ней. Ты делаешь вид, что ты... Ммм... Заинтересованная сторона. Ты слушаешь ее предложение с серьезным видом. А потом... — Энид сделала драматическую паузу, — ...Мы приходим. Все вместе. И прилюдно, с фактами и цифрами, объясняем этой выжившей из ума богачке, что ее жалкие пять миллионов - это даже не чаевые для твоего издательства. Что она не просто ошиблась адресом, а вломилась в лигу, где ее даже за человека-то не считают. После такого унижения она сдуется, как шарик, и навсегда исчезнет из нашей жизни! — Йоко засмеялась - низко, с одобрением.       — Мне нравится. Жестоко, эффектно и наглядно. Прямо как в плохом ромкоме, но с гораздо лучшим кастом.       — Ой, а мы не нарвемся на проблемы? — Беспокойно спросила Дивина. — Она же, кажется, очень влиятельная...       — Тем лучше! — Парировала Синклер. — Чем выше ее самомнение, тем больнее она упадет. Уилла, ну пожалуйста! Это будет весело! И это гарантированно отвадит ее от нас! Она же после такого даже близко не подойдет! — Аддамс смотрела на них. На сияющее, полное азарта лицо Энид. На хищную, ожидающую улыбку Йоко. На напуганное, но заинтригованное лицо Дивины. Ее собственный разум анализировал предложение. Риски: минимальные. Вероятность эскалации: низкая. Мэй явно не захочет публичного скандала, который выставит ее недалекой выскочкой. Потенциальная выгода: избавление от назойливого внимания. И да, это действительно могло быть забавно. В своем, извращенном ключе.       — Это исключительно инфантильный и непрофессиональный план, — Заявила она ровным голосом. Энид повернула к ней свои самые щенячьи, умоляющие глаза.       — Но-но...       — Однако, — Продолжила Уэнсдей, — Учитывая патологическую навязчивость объекта и его неспособность воспринимать более рациональные методы общения, я допускаю, что публичное унижение может оказаться единственным языком, который она понимает. Ладно.       — УРА! — Блондинка подпрыгнула и обняла ее за шею. — Я знала! Я знала, что ты согласишься!       — При условии, — Уэнсдей мягко, но твердо высвободилась из ее объятий, — Что сценарий будет четко прописан. Никаких лишних эмоций. Только факты. И вы появляетесь строго по моему сигналу.       — Естественно! — Йоко потерла руки. — О, это будет шедевр. Я уже чувствую, как горит под крылышками. Див, ты будешь нашим оператором. Снимешь все на видео для черного архива.       — Я?! — Пискнула девушка, но в ее глазах уже загорелся азарт. Они провели остаток дня, уточняя детали их "маленькой шалости". Брюнетка отправила Маре формальный, сухой email с просьбой предоставить более детальную информацию о предложении "Ли-Глобал Арт" и выразила предварительную заинтересованность. Письмо было составлено так идеально, что даже у Йоко возникли сомнения, не передумала ли Уэнсдей на самом деле. Ответ пришел почти мгновенно. Мэй, сияющая от победы, назначила встречу на тот же вечер, в восемь, в своем номере. Она писала много и пафосно, используя сложные бизнес-термины, явно скопированные из интернета. Весь оставшийся вечер прошел в приятном, щекочущем нервы ожидании. Они гуляли по набережной, обедали в маленькой траттории, смеялись, но мыслями все были там, в палаццо "Gritti". Энид то и дело представляла, как Мэй сейчас выбирает платье, репетирует речь, заказывает шампанское. Мысль о том, что та готовится к свиданию, а не к деловой встрече, заставляла ее хихикать.       — Ты только представь ее лицо, когда мы войдем! — Шептала она, пока те выбирали сувениры на рынке Риальто.       — Я стараюсь не строить предположений, основанных на эмоциональных реакциях, — Отвечала Аддамс, но в ее глазах читалось холодное, хищное веселье. Наконец наступил поздний вечер. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая фасады палаццо в теплый золотистый свет. Уэнсдей оделась с особой тщательностью. Ничего вызывающего - строгие черные брюки, шелковая рубашка цвета смолы, пиджак с острыми плечами. Деловой костюм, который подчеркивал ее хрупкую, но уверенную фигуру, делая ее похожей на молодого, безжалостного гендиректора. Она сверилась с часами.       — Сигнал будет отправлен ровно через десять минут после моего входа, — Сказала она, глядя на троицу, устроившуюся у нее в номере. — Если вы не получите его в течение двадцати минут - уходите. Значит, что-то пошло не так.       — Не волнуйся, все будет идеально, — Заверила ее блондинка, поправляя воротник на пиджаке. — Просто наслаждайся зрелищем ее самодовольства. Запомни каждую деталь для моего личного удовольствия позже. — Уэнсдей кивнула, повернулась и вышла. Ее каблуки четко отбивали ритм по мраморным полам коридора. Номер Мэй находился недалеко от их номера, в самом роскошном крыле палаццо. Брюнетка беззвучно подошла к двери, на секунду задержалась, собираясь с мыслями, и нажала кнопку звонка. Дверь открылась почти мгновенно, словно Мэй поджидала за ней. И перед Уэнсдей предстало зрелище, тщательно отрежиссированное для одного-единственного зрителя. Девушка была облачена в платье - не просто платье, а заявление, выкрик, кричащий о деньгах, сексе и непоколебимой уверенности в своей победе. Это было вечернее платье алого, почти вишневого оттенка смешанного с кровью, из тяжелого атласа с маслянистым блеском. Ткань была натянута на ее пышных формах, подчеркивая и без того щедрый бюст и округлые бедра. Глубокое декольте "каре" обрамляло загар, который казался искусственным и слишком бронзовым для венецианского солнца. Спина была открыта почти до самой талии, демонстрируя гладкую, ухоженную кожу. Платье было до пола, но с высоким разрезом, из которого при каждом движении мелькала стройная, также загорелая нога на умопомрачительно высоких каблуках-шпильках того же алого оттенка. Ее волосы были уложены в сложную, слегка растрепанную укладку, будто она только что встала с постели, но на это ушло не меньше часа работы стилиста. Макияж - смоки, с золотыми акцентами и губы, подкрашенные яркой, почти люминесцентной помадой. Она пахла густым, душным цветочным ароматом с нотками пачули и амбры - дорого, но навязчиво, как пошлый комплимент.       — Уэнсдей! — Ее голос прозвучал слишком громко, слишком сладко, нарочито радостно. Она широко улыбалась, демонстрируя идеально ровные, слишком белые зубы. — Я так рада, что ты пришла! Входи, прошу! Не стесняйся. — Она отступила, жестом приглашая девушку в логово. Номер был именно таким, каким его описывала Энид: помпезным, безвкусным тронным залом. Гобелены, позолота, тяжелые бархатные портьеры. На низком столике перед массивным диваном цвета спелой вишни стояло серебряное ведерко со льдом, из которого торчала бутылка "Дом Периньон", и два хрустальных бокала, уже наполненные. — Присаживайся, пожалуйста, — Мэй жестом указала на диван, сама грациозно опустившись на него и подобрав ноги, чтобы разрез платья открылся еще больше. — Не хочешь ли выпить? "Дом Периньон", тысяча девятьсот девяносто шестого года. Великолепный винтаж. Я всегда считаю, что серьезные деловые разговоры должны вестись с правильным сопровождением. — Аддамс вошла, ее черный, строгий силуэт казался инородным телом в этой пышной, кричащей обстановке. Она не села, а скорее опустилась на край дивана, сохраняя прямую спину и дистанцию. Ее холодный, аналитический взгляд скользнул по бутылке, по бокалам, по Мэй, словно сканируя объект.       — Я предпочитаю держать голову ясной во время переговоров, — Ее голос был ровным, без эмоций. — Но не стесняйтесь ради себя. — Мэй надула губки в игривой гримасе.       — Ой, какая ты серьезная! Ну ладно, твое право. — Она взяла свой бокал, сделала небольшой глоток, томно облизнула губу. — Ну что ж, приступим к нашему маленькому деловому свиданию? — Она произнесла это с такой нарочитой небрежностью, словно "деловое свидание" было одним словом.       — Вы говорили о инвестициях, — Напомнила ей Уэнсдей, опускаясь на уровень ее игры. — Пять миллионов долларов. Пожалуйста, изложите ваше предложение более конкретно. Меня интересует структура сделки, доля в бизнесе, которую вы планируете получить, и ваше видение развития "Raven Shadow Press". — Мэй засмеялась - звонко, слегка фальшиво.       — О, Уэнсдей, милая, не будь такой бухгалтершей! — Она сделала еще глоток шампанского, ее глаза блестели. — Мы же творческие люди! Мы говорим о возможностях! О полете! Представь: твои книги - не просто эти мрачноватые, милые маленькие книги... — Она пренебрежительно махнула рукой, — ...А настоящие арт-объекты! С золотым тиснением, с иллюстрациями от самых модных художников! Мы выведем тебя на новый уровень! "Raven Shadow Press" станет синонимом роскоши, элегантности! Мы устроим тебе тур по всем мировым столицам, приемы, выставки! Ты будешь звездой! — Она говорила страстно, размахивая руками, и ее декольте опасно колебалось. Уэнсдей наблюдала за этим представлением с видом антрополога, изучающего странный ритуал аборигенов.       — Интересно, — Произнесла девушка после паузы, нарочито медленно, делая вид, что обдумывает. Она слегка наклонила голову, изобразив нечто, отдаленно напоминающее заинтересованность. — Пять миллионов... Это первоначальные инвестиции? Или полный объем? — Мэй приняла это за жадность и торжествующе улыбнулась.       — Это только начало, дорогая! Аванс! Чтобы показать мою серьезность. Дальше - больше! Столько, сколько потребуется! Я вижу в тебе огромный потенциал. Не только как в издателе, но и как в личности. — Она томно потянулась, изгибаясь на диване, как большая кошка. — Ты же понимаешь, что за такой поддержкой стоит не просто бизнес-интерес, да? — Ее голос стал ниже, интимнее. — Это... Личная инвестиция. В тебя. Я многого хочу от жизни, Уэнсдей. И я привыкла это получать. Я вижу рядом с собой человека равной силы. Такого же яркого, такого же... Ненасытного. — Аддамс позволила себе еще один показушный, вежливо-заинтересованный хмык. Она играла свою роль безупречно: холодная деловая акула, которую можно соблазнить не столько деньгами, сколько перспективой власти и расширения влияния. Она даже сделала вид, что задумалась, уставившись на свой телефон, лежавший на коленях.       — Ваше предложение не лишено определенной привлекательности, — Сказала она, растягивая слова. — Однако меня смущает ваша оценка текущего положения дел. Вы говорите о "маленьком издательстве". Мои обороты...       — О, не будем сейчас о скучных цифрах! — Снова перебила ее Ли, терпение начинало лопаться. Она хотела перейти к главному. Девушка передвинулась ближе по дивану, сокращая дистанцию. Запах ее духов стал почти удушающим. — Цифры - это для клерков. Мы с тобой... Мы творцы. Мы создаем миры. И я хочу создать мир для нас. Ты даже не представляешь, какую жизнь я могу тебе предложить. Я буду осыпать тебя алмазами, одену в самых лучших дизайнеров, буду кормить с руки... — Голос стал шепотом, губы были уже в сантиметрах от уха Уэнсдей, — ...И буду трахать тебя так, как тебя еще никто не трахал. Днем и ночью. Я научу тебя настоящей роскоши, настоящей страсти. Мы будем абсолютно счастливы. Ты будешь моей прекрасной, мрачной королевой, а я - твоей щедрой богиней. Эти твои девочки-подружки... Они просто игрушки. Забава. Я же предлагаю тебе вселенную. — В этот момент взгляд Уэнсдей, до этого рассеянно блуждавший по комнате, стал острым, как бритва. Она не отстранилась, не дрогнула. Она просто наклонила голову, словно рассматривая особенно противное насекомое. Именно в этот момент, под прикрытием стола, ее большой палец скользнул по экрану телефона и нажал на заранее подготовленную кнопку быстрого набора. Сообщение с единственным словом "Now" ушло Энид. Мэй, опьяненная собственной речью и близостью, не заметила этого движения. Она уже мысленно праздновала победу. Она протянула руку, чтобы коснуться щеки Уэнсдей, ее пальцы с длинным маникюром алого цвета должны были ощутить холодную кожу. Но дверь в номер внезапно распахнулась с такой силой, что она ударилась о стену с оглушительным грохотом. На пороге, залитая светом из коридора, стояла Энид. Она была одета в свою лучшую бунтарскую униформу: кожаная куртка, рваные джинсы, массивные ботинки. Ее лицо было искажено яростной, ликующей гримасой. За ее спиной, как мстительные ангелы-хранители, вырисовывались силуэты Йоко и Дивины. Йоко снимала все на телефон, ее лицо было непроницаемо-злорадным. Дивина выглядела испуганно, но держала в руках какой-то планшет, крепко сжимая его, как щит.       — НУ ЗДРАВСТВУЙ, СУЧКА! — Проревела Энид, переступая порог. — СЛЫШУ, ТЫ ТУТ ВСЕЛЕННЫЕ КОМУ-ТО ПРЕДЛАГАЕШЬ? МОЖЕТ, ДЛЯ НАЧАЛА СВОЮ ЖАЛКУЮ ПЛАНЕТКУ КУПИШЬ? — Мэй отпрянула от Уэнсдей, как ужаленная. Ее лицо, секунду назад сладострастное и уверенное, сначала побелело от неожиданности, а затем мгновенно залилось гневным румянцем. Она вскочила на ноги.       — Что это значит?! — Ее голос сорвался на визг. — Как вы смеете врываться ко мне! Я вызову охрану! Немедленно уйдите!       — Ой, закрой уже свой ротик, дорогуша, — Лениво парировала Йоко, не отрывая камеры от лица. — Твои "пять миллионов" уже все здесь наслушались. Думаешь, это много? Это даже на ее годовые расходы на канцелярию не хватит. — Уэнсдей медленно поднялась с дивана. Она не выглядела ни смущенной, ни удивленной. Она выглядела скучающей. Как будто нежелательный шум наконец-то прекратился.       — Позволь представить, — Ее голос ледяным лезвием разрезал пространство. — Мисс Ли, это мои деловые партнеры и личные советники. Они, как я и предполагала, проявили живой интерес к вашему предложению. — Синклер подошла вплотную к Мэй, заставляя ту отступить к дивану.       — Пять лимонов, а? — Она язвительно рассмеялась. — Это смешно. "Raven Shadow Press" только за прошлый год заработал двадцать два миллиона чистой прибыли. Ее книги продаются тиражами, о которых твоим безвкусным брендам одежды можно только мечтать. Она не "камерное издательство", она - индустрия. А ты просто богатая глупышка, которая пытается купить то, что ей не по карману и не по статусу.       — Это ложь! — Выдохнула Мэй, но в ее глазах читалась паника. Она метнула взгляд на Уэнсдей. — Ты подстроила это! Ты смеешься надо мной!       — Наблюдение, — Подтвердила Аддамс. — Ваше предложение было настолько неадекватным и оскорбительным, что требовало публичной коррекции. Вы пытались купить меня, мисс Ли. Но вы даже не удосужились узнать цену. Вы предложили безделушку за "Мона Лизу".       — И еще одно, — Вступила Йоко, подходя ближе с телефоном. — Про этот милый план, как ты будешь ее "трахать днями и ночами". У меня все здесь, в HD-качестве. Думаешь, твои друзья и партнеры в Азии оценят такие деловые переговоры? Особенно те, кто считает тебя образцом благопристойности и традиционных ценностей? — Лицо Мэй стало абсолютно белым. Это был уже не гнев, а чистый, животный ужас. Она понимала, что ее не просто унизили - ее взяли в ловушку и теперь держат за горло.       — Уберите камеру, — Прошептала она. — Немедленно.       — Конечно, — Йоко убрала телефон. — При условии, что ты собираешь свой жалкий багаж и навсегда исчезаешь из нашего поля зрения. Забудешь дорогу к Уэнсдей, забудешь дорогу к ее бизнесу, забудешь дорогу к ее девушке. Потому что если мы хоть раз увидим тебя ближе чем на километр, этот ролик увидят все. От Гонконга до Шанхая. Понятно? — Мэй молча кивнула, ее взгляд был пустым и разбитым. Вся ее напускная уверенность, весь пафос и сексуальность испарились, оставив после себя лишь жалкую, напуганную женщину в слишком ярком платье. Энид с отвращением фыркнула.       — И прибери за собой эту бутылку. Она слишком хороша для тебя. — Аддамс, не сказав больше ни слова, развернулась и пошла к выходу. Ее девушки тут же последовали за ней, выстроившись как надежный эскорт. Они вышли в коридор, оставив Мэй одну в ее разгромленном, тихом тронном зале, среди позолоты и бархата, который вдруг стал выглядеть просто пошло и уныло. Дверь закрылась. В коридоре воцарилась тишина, нарушаемая лишь их шагами. И тогда Энид разразилась счастливым, торжествующим смехом.       — Боже мой! Вы видели ее лицо?! Оно стоило всех денег мира! Она сдулась, как проколотый воздушный шарик! — Йоко ухмыльнулась, просматривая запись.       — Материал годный. Держим на черный день. Див, ты молодец, не убежала. — Дивина, все еще дрожа, глубоко выдохнула.       — Я думала, у меня сердце выпрыгнет. Но это... Это было круто. — Уэнсдей остановилась и обернулась к ним. На ее лице, освещенном мягким светом венецианских бра, играла редкая, едва заметная, но безоговорочно довольная улыбка.       — План был безрассудным и инфантильным, — Констатировала она. Потом пауза. — Но исполнение на высоте. Спасибо. — Синклер тут же прилипла к ней, обняв за талию.       — Все для тебя, моя готическая богиня! Теперь она точно отстанет. — Они пошли дальше по коридору, их смех и разговоры эхом отражались от мраморных стен. Их четверка - неудержимая, яростная, верная. Они только что защитили свою королеву и доказали, что некоторые вещи - любовь, преданность, дружба - не купить ни за какие деньги в мире. Даже за пять миллионов.

***

Тяжелая дубовая дверь номера Мэй захлопнулась с таким грохотом, что по стенам, увешанным шелком, пробежала легкая дрожь. Воздух, густой от запахов дорогих духов, коньяка и бессильной ярости, казалось, застыл, а затем снова пришел в движение от бешеного метания его хозяйки. Мэй не шла - она носилась по гигантской гостиной, как раненый зверь в клетке. Ее алое платье, еще недавно бывшее символом победы, теперь было просто тряпкой, облепившей ее разгоряченное тело. Она с силой сорвала с себя туфли на умопомрачительных каблуках и швырнула их в стену. Одна отскочила и угодила в вазу с орхидеями, опрокинув ее с душераздирающим звоном. Вода и осколки разлетелись по мраморному полу. Сэм в этот момент тихо прошмыгнула в номер.       — КАК ОНА СМЕЕТ?! — Ее крик был не голосом, а воплем вырванной глотки, хриплым и полным такой лютой ненависти, что Сэм, забившаяся в дальний угол дивана, невольно съежилась еще сильнее. — КАК ОНА СМЕЕТ ТАК СО МНОЙ ПОСТУПАТЬ?! ЭТА БЛЕДНАЯ, ХУДАЯ ТВАРЬ! ЭТА САМОВЛЮБЛЕННАЯ, ХОЛОДНАЯ СУЧКА! И ЭТА... ЭТА ДУРАЦКАЯ БЛОНДИНИСТАЯ КУКЛА! — Она схватила со стола полупустую бутылку шампанского и с размаху швырнула ее в камин. Стекло разбилось о мраморную облицовку с оглушительным треском, пена и осколки брызнули во все стороны.       — Мэй, успокойся, прошу тебя, — Голос Сэм дрожал, она обнимала себя за плечи, как бы пытаясь стать меньше. — Они просто... Они просто защищались. Ты сама... Ты сама спровоцировала их.       — ЗАМОЛЧИ! — Мэй резко развернулась к ней. Ее лицо было искажено гримасой чистейшей, неприкрытой ярости. Глаза, подведенные золотым, горели сухим, бешеным огнем. Она подошла к Сэм вплотную, и от нее пахло алкоголем, дорогим парфюмом и чем-то диким, животным. — Ты что, на их стороне? Ты тоже считаешь, что я смешна? Что я ЖАЛКАЯ?!       — Нет! Нет, конечно нет! — Сэм затрясла головой, испуганно отодвигаясь. — Я просто говорю, что не стоит с ними связываться. Они опасны. Эта Уэнсдей... Она не такая, как все. Ее не купить.       — ВСЕХ МОЖНО КУПИТЬ! — Мэй ударила кулаком по спинке дивана. — ВСЕХ! Нужно просто найти цену! А она решила поиграть со мной в унижение? Она решила, что может вот так публично ОСКОРБИТЬ меня? Она и ее шавки?! — Она снова заходила, ее босые ноги шлепали по мокрому от шампанского мрамору, потом бесшумно тонули в ковре. — Я сделаю ее своей. Я сделаю. Я заставлю ее ползать на коленях и умолять меня. Я выжгу эту ее холодную уверенность каленым железом. Я заставлю ее рыдать от желания. Она БУДЕТ моей двухсотой. Она будет последней. Идеальной. Я сломаю ее. Я... — Ее голос сорвался, и вдруг, неожиданно для самой себя, она издала звук, похожий на рыдание, смешанное с яростным рыком. Она схватилась за голову, ее плечи затряслись. Это была не просто злость от поражения. Это была ломка коллекционера, увидевшего единственный в мире экземпляр и не могущего его получить. Сэм, видя эту внезапную слабость, осторожно поднялась и подошла к ней.       — Мэй... Дорогая... Все хорошо. Просто забудь о них. Забудь о ней. Посмотри на меня. Я здесь. — Она осторожно, как к дикому зверю, протянула руку, чтобы коснуться ее плеча. Мэй резко вздернула голову. В ее глазах не было слез. Только сухая, жгучая ярость и внезапно вспыхнувшее другое желание. Желание владеть, доминировать, причинять боль - хоть кому-то, хоть прямо сейчас. Она молниеносно схватила девушку за запястье, с такой силой, что та вскрикнула от неожиданности и боли.       — Ты думаешь, я не могу? — Прошипела она, ее лицо было в сантиметрах от лица Сэм. — Ты думаешь, она сильнее меня?       — Нет, я...       — Заткнись, — Приказала рыжая, и ее голос стал низким, властным и опасным. Она не отпускала ее запястье, а другой рукой вцепилась в волосы, резко запрокинув ей голову назад. — Ты здесь для того, чтобы делать то, что я говорю. А не давать советы. — И прежде чем Сэм успела что-то понять, губы Мэй грубо прижались к ее губам. Это был не поцелуй. Это было заявление. Подавление. Наказание. В нем не было ни капли нежности, только соль, горечь виски и яд унижения. Сэм попыталась вырваться, слабо, больше по инерции, но Мэй лишь сильнее впилась в нее, прижимая всем телом к стене. Ее руки были жесткими и требовательными.       — Перестань, идиотка. Мэй, остановись. — Попыталась протестовать девушка, но ее голос был глухим и слабым.       — Я сказала - заткнись, — Повторила та, отрываясь от ее губ и прикусывая шею, оставляя красные отметины. Она не слушала. Ей было плевать на протесты. Ей нужен был выход. Нужно было кого-то сломать, подчинить, почувствовать свою власть, которую только что так жестоко оспорили. Она грубо повернула Сэм, прижала ее лицом к прохладной шелковой обивке стены, руки стали резкими, грубыми, безжалостными. Это был не секс. Это был ритуал доминирования. Быстрая, жесткая, безэмоциональная разрядка. Сэм зажмурилась, стиснув зубы, стараясь не издавать звуков, пока Мэй вымещала на ней всю свою ярость. Это длилось недолго. Закончилось так же резко, как и началось. Мэй отступила, тяжело дыша, ее разгоряченное тело покрылось легкой испариной. Она не смотрела на подругу. Ее взгляд был устремлен куда-то внутрь себя, на образ той, другой женщины. Сэм, не оборачиваясь, медленно сползла по стене на пол, подтянув колени к груди. Ее плечи слегка тряслись. Она чувствовала себя использованной, грязной и бесконечно одинокой. Мэй прошла к бару, налила себе полный бокал красного вина, залпом выпила половину и только тогда обернулась. Ее дыхание выровнялось. Ярость уступила место холодной, сосредоточенной расчетливости. Она смотрела на подругу, сжавшуюся на полу, как на неодушевленный предмет.       — Перестань хныкать, — Бросила она, отпивая еще вина. — Соберись. Мне нужно думать.       — Думать? — Сэм подняла на нее заплаканные глаза. — Мэй, это уже не смешно. Это больно. И для тебя, и для всех вокруг. Ты не можешь просто взять человека силой! То, что ты только что задумала... Это же изнасилование! Чистой воды! — Мэй хмыкнула, легкое, презрительное фырканье.       — Какое милое, буржуазное слово. "изнасилование". Это для слабаков и жертв. Я не беру силой. Я предлагаю опыт. Она просто не понимает, чего хочет. Я помогу ей понять. Она сопротивляется, потому что не испытывала ничего подобного. Я просто открою ей глаза. Она будет благодарна.       — Ты слышишь себя?! — Сэм встала, ее собственная злость наконец прорвалась сквозь шок и унижение. — Ты говоришь как маньяк из плохого триллера! Она тебя не хочет! Она сказала "нет"! Тысячу раз! У нее есть жена, которая, я уверена, разорвет тебя на куски, если ты посмеешь к ней прикоснуться!       — Эта девочка? — Мэй презрительно скривила губы. — Она просто фаза. Игрушка. Я устраню эту помеху. Тактично. Уэнсдей поймет, что рядом со мной ей будет лучше. Я дам ей все.       — Она не хочет твоего "все"! Она счастлива! Почему ты не можешь этого понять?!       — Потому что я - Мэй Ли! — Голос вдруг загремел, снова сорвавшись на крик, но на сей раз в нем звучала не ярость, а маниакальная убежденность. — И я всегда получаю то, что хочу! Всегда! И она не станет исключением. Теперь иди умой лицо. Ты выглядишь ужасно. Мы идем к ним.       — Куда? — Сэм смотрела на нее с ужасом.       — Извиняться, — Мэй сказала это с такой ледяной уверенностью, что по телу девушки пробежали мурашки. — Мы идем с повинной. Будем милы, учтивы, раскаивающися. Принесем им самое дорогое вино, какое только найдется в этом отеле. Будем говорить комплименты. А потом, потом я воспользуюсь моментом. Я найду способ остаться с ней наедине. Хоть на минуту. И этой минуты мне хватит. — Сэм хотела возражать, умолять, кричать, но увидела взгляд девушки. Это был взгляд человека, который уже все для себя решил и не потерпит возражений. Это было страшнее любой ярости. Молча, с опущенной головой, она побрела в ванную, чтобы привести себя в порядок. Через полчаса они стояли у двери номера Уэнсдей и Энид. Мэй выглядела безупречно - на ней было простое, но невероятно дорогое платье-футляр темно-синего цвета, волосы были убраны в строгую шишку, макияж - сдержанный и элегантный. Только глаза выдавали - они горели холодным, неподвижным огнем. В руках она держала бутылку вина "Sassicaia" - такую дорогую, что за нее можно было купить небольшой автомобиль. Сэм, бледная и потухшая, стояла чуть позади. Дверь открыла Энид. Увидев их, ее лицо мгновенно стало каменным.       — О. Опять вы. Неужели вам мало?       — Мы пришли извиниться, — Голос Ли звучал мягко, искренне, с нотками раскаяния. Она даже слегка склонила голову. — Поведение было абсолютно неприемлемым. Я позволила эмоциям взять верх над здравым смыслом. Я была оскорбительна и глупа. Я понимаю, что заслужила ваш гнев. Но надеюсь, вы сможете принять мои извинения. И этот скромный дар. — Она протянула бутылку вина. Энид скептически осмотрела ее с ног до головы, потом перевела взгляд на Сэм, которая старалась не смотреть ей в глаза.       — Подожди тут, — Бросила она и захлопнула дверь. Слышно было, как она что-то говорит Уэнсдей. Через минуту дверь снова открылась. — Входите, — Сказала блондинка без особой теплоты, но и без открытой агрессии. — Но ненадолго. — В номере царила тихая, сдержанная атмосфера. Уэнсдей сидела в кресле у окна, положив ногу на ногу, и читала какую-то книгу в черном переплете. Она даже не подняла глаз на вошедших.       — Мы не хотим мешать, — Начала Мэй, ставя вино на стол. — Просто хотели лично выразить наши глубочайшие сожаления. Я не знаю, что на меня нашло. Редкая слабость.       — Слабость, проявляющаяся в сексуальных домогательствах и попытках подкупа, — Без эмоций констатировала Уэнсдей, перелистывая страницу. — Весьма специфическая форма слабости.       — Я была ослеплена твоей красотой, — Ответила Мэй, стараясь говорить как можно слаще. — Ты... Вы - крепкий орешек. И, должно быть, очень верная жена. Это похвально. Редкое качество в наше время. — Аддамс наконец подняла на нее глаза. Холодные, пустые, ничего не выражающие.       — Ваши извинения приняты. Вы можете быть свободны. — Синклер, стоявшая у двери, фыркнула.       — Да, спасибо за вино. Теперь, если вы не против...       — А где ваши подружки? — Быстро спросила Мэй, окидывая комнату взглядом. — Мы бы и перед ними хотели извиниться. За тот неприятный инцидент. — Как по сигналу, в соседней комнате появились Йоко и Дивина. Видимо, они были тут все это время. Йоко смотрела на Мэй с откровенным любопытством хищника, Дивина - с опаской.       — О, полный состав, — Растянула Йоко. — Пришли капитулировать официально?       — Можно сказать и так, — Улыбнулась девушка, хотя ее глаза оставались ледяными. — Я надеюсь, вы не откажетесь разделить с нами бутылочку? В знак примирения. — Энид и Уэнсдей переглянулись. Было ясно, что они не верят ни единому слову, но открыто вышвырнуть их сейчас было бы невежливо. Да и слишком уж заманчиво было посмотреть, к чему ведет эта новая игра.       — Почему бы и нет, — Неожиданно согласилась брюнетка. — Энид, милая, принеси бокалы. Так начался самый странный и напряженный "вечер примирения" в истории. Мэй разливала невероятно дорогое вино, говорила изысканные тосты о прощении и новых началах. Она сыпала комплиментами всем подряд: восхищалась стилем Йоко, наивной непосредственностью Дивины, красотой Энид. Но большую часть времени ее взгляд, тяжелый и прилипчивый, был прикован к Уэнсдей. Энид ехидничала и подкалывала ее, на что Мэй лишь сладко улыбалась и соглашалась, делая вид, что принимает уколы как заслуженную кару. Йоко с интересом наблюдала за спектаклем, подливая масла в огонь своими язвительными комментариями. Дивина и Сэм молча пили свое вино, первая - смущаясь, вторая - с каждым глотком все больше ненавидя и себя, и всю ситуацию. Уэнсдей пила мало, лишь слегка пригубливая вино. Ее внимание было сосредоточено на Мэй с аналитической отстраненностью энтомолога, изучающего редкое насекомое. Прошел час. Вино делало свое дело. Дивина начала зевать, ее голова клевала. Йоко, выпившая изрядно, растянулась на диване с блаженным видом. Сэм, выпившая больше всех от нервов, сидела, уставившись в свой бокал. Энид, видя, что представление затягивается, сделала вид, что тоже сильно устала и изрядно набралась. Она громко зевнула, потянулась и повалилась на кровать, прикрыв глаза.       — Ой, кажется, я перебрала, — С наигранной слабостью произнесла она. — Голова кружится. — В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Дивины и Сэм. Мэй посмотрела на Уэнсдей, которая стояла у открытого окна, глядя на темный канал.       — Не куришь? – Тихо спросила рыжая, подходя к ней.       — Нет, — Также же тихо ответи Уэнсдей, не оборачиваясь. Мэй встала рядом. Она смотрела не на воду, а на профиль Аддамс, вырисовывавшийся в свете луны.       — Знаешь, я многих повидала на своем веку, — Начала она, ее голос стал низким, даже интимным. — Но такой, как ты, такой холодной и такой горячей одновременно... Я не встречала никогда. — Брюнетка молчала. — У тебя идеальная линия скулы, — Продолжила Ли, ее голос стал шелковистым, сладким, как патока. — Как у мраморной статуи. И шея... Такая длинная, изящная. Я бы могла целовать ее часами. А твои руки... — Она осторожно, почти не касаясь, провела пальцем по тыльной стороне ладони, лежавшей на подоконнике. — Такие тонкие, с такими выразительными венами... Они созданы для того, чтобы держать кисть. Или чтобы впиваться в чью-то кожу. — Уэнсдей не отдернула руку, но и не ответила на прикосновение. Она просто ждала. — Я с ума схожу по тебе, — Прошептала девушка, наклонившись так близко, что ее губы почти касались уха Уэнсдей. Ее дыхание было горячим и липким. — Я хочу тебя так, что у меня зубы сводит. Хочу, чтобы ты взяла меня. Сделала со мной все, что захочешь. Я буду твоей рабыней. Твоей вещью. Трахни меня, как собаку. Докажи, что ты сильнее. Я сделаю для тебя все. Абсолютно все. — Она ждала ответа. Хоть какого-то. Дрожи. Вздоха. Сдвига бровей. Но Уэнсдей оставалась неподвижной, как изваяние.       — Нет, — Наконец произнесла она. Одно-единственное, ледяное и абсолютно четкое слово. Тишину в комнате разорвал резкий, яростный шипящий звук. Это сорвалось с губ Энид, притворявшейся спящей. Она не выдержала. Мэй проигнорировало это. Ее собственное терпение лопнуло. Все эти игры, уловки, притворства - все это было ничто перед лицом ее желания. "Нет" было тем словом, которое она не могла принять.       — Не отказывай мне, — Голос сорвался, в нем снова зазвучали нотки той самой животной ярости. И она резко, с силой, которой от нее нельзя было ожидать, набросилась на Уэнсдей, пытаясь прижать ее к подоконнику, впиться губами в ее шею, пробраться рукой между ног. Но она не учла одного. Уэнсдей Аддамс была не просто худой и хрупкой. Ее стройность таила в себе стальную силу, выкованную годами занятий фехтованием и прочими "странными" увлечениями ее семьи. Не было никакой борьбы. Не было криков. Было одно точное, молниеносное движение. Уэнсдей развернулась, ее рука со скоростью гремучей змеи уперлась ей в грудь, и Мэй, всей массой, яростью и желанием, вдруг отлетела назад, как тряпичная кукла, и с глухим стуком приземлилась на пол. Она сидела там, ошеломленная, с широко раскрытыми глазами, не в силах понять, что только что произошло. Ее платье съехало, прическа растрепалась.       — Я сказала нет, — Повторила Аддамс. Ее голос был все так же ровен и холоден. Она стояла над ней, не тронутая, не помятая, лишь слегка поправила рукав своей черной блузы. — Вы не услышали? — В тот же миг с кровати сорвалась Энид. Ее притворная пьяность испарилась без следа. Ее лицо было искажено такой яростью, что даже Мэй на мгновение отпрянула.       — КАКОГО ЧЕРТА? — Завопила она, ее голос звенел от бешенства. — Я ТЕБЕ СЕЙЧАС МОРДУ ОБ ПОЛ РАЗБЬЮ! — Одновременно вскочила и Сэм. Ее собственная чаша терпения переполнилась. Не думая о последствиях, она бросилась к Мэй, схватила ее за руку и потащила к двери.       — Хватит! — Кричала она, и в ее голосе была не просто злость, а отчаяние. — Прекрати это немедленно! Уходи! Убирайся отсюда! — Йоко и Дивина, моментально "ожив", сидели на диване и смотрели на это представление с открытыми ртами. Танака сначала удивленно подняла брови, а потом ее лицо озарила широкая, нескрываемая ухмылка. Дивина смотрела, как на мыльную оперу. Мэй, опомнившись, попыталась сопротивляться, что-то хрипло выкрикивать, но Энид, подскочив, толкнула ее прямо в спину, помогая Сэм выдворить ее за дверь.       — И чтобы я больше нигде и никогда не видела твою рожу! — Крикнула ей вдогонку Энид, прежде чем захлопнуть дверь прямо перед носом у опозоренной, вконец униженной Мэй. В номере повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Энид. Она обернулась к Уэнсдей.       — С тобой все в порядке? Она тебя не задела?       — Нет, — Уэнсдей спокойно поправила манжету. — Ее атака была предсказуема и лишена какой-либо техники. — Йоко не выдержала и расхохоталась - громко, заразительно, покатываясь на диване.       — О БОЖЕ! ЭТО БЫЛО ГЕНИАЛЬНО! Ты ее отшвырнула, как котенка! Я... Я даже снять не успела! — Она хлопнула себя по лбу. — Это надо было сохранить для потомков! "Как не надо пытаться изнасиловать Уэнсдей Аддамс". Пособие для начинающих маньяков! — Даже Дивина, все еще напуганная, фыркнула, прикрывая рот рукой. Энид подошла к девушке, все еще дрожа от адреналина, и обняла ее, прижимаясь лицом к ее плечу.       — Никогда. Слышишь? Никогда так не пугай меня. Я думала, я сейчас взорвусь.       — Ее шансы нанести мне ущерб были статистически ничтожны, —Сказала брюнетка, но ее рука легла на спину Синклер, и пальцы слегка сжали ткань ее пижамы. Ее взгляд был направлен на захлопнутую дверь. — Однако я вынуждена признать, что ее настойчивость начинает приобретать патологический характер. Возможно, стоит рассмотреть вопрос о более серьезных мерах сдерживания. — Но в ту ночь больше никто к ним не приходил. За дверью было тихо. Сражение было проиграно. И впервые, возможно, в своей жизни Мэй Ли столкнулась с непреодолимой силой - не с отказом, а с абсолютным, тотальным неприятием. И с позорным, сокрушительным физическим поражением.

***

Дверь их номера закрылась с тихим, но окончательным щелчком замка. Та же самая дверь, что еще недавно грохотала от ее ярости, теперь будто вобрала в себя весь звук, оставив за собой лишь гнетущую, унизительную тишину. Мэй не вошла, а вплыла в гостиную, ее ноги подкосились прямо на пороге. Она не упала, а медленно сползла на пол, прислонившись спиной к резной дубовой панели. Ее безупречное платье-футляр смялось, строгая прическа распалась, и несколько рыжих прядей упали на ее лицо. И тогда из ее груди вырвался первый звук - не крик, не рык, а тихий, жалобный всхлип. Затем другой. И еще. Это было невыносимо. Невыносимее любого крика. Мэй Ли, всегда собранная, всегда владеющая собой, всегда побеждающая, и вот она, сидит на полу в дорогом отеле и тихо, по-детски хнычет от унижения и бессилия. Сэм замерла на мгновение, глядя на эту картину. В ее груди клокотала буря из облегчения, что все кончилось, остатков страха и жгучей обиды за то, что с ней сделали всего час назад. Она хотела развернуться, уйти в спальню, оставить ее гнить в собственном позоре. Но ее ноги не слушались. С глухим вздохом, в котором было все - и усталость, и какая-то неизбывная, болезненная привязанность, Сэм опустилась на колени перед девушкой. Она не говорила ни слова. Просто осторожно, как будто боясь спугнуть или обжечься, обняла ее. Ли сначала напряглась, ее тело стало жестким и неподатливым. Но затем, еще громче всхлипнув, она обмякла и уткнулась лицом в плечо Сэм. Ее слезы были горячими и мокрыми, они просачивались сквозь тонкую ткань блузки девушки.       — Прости, — Выдохнула она, голос был сорванным, хриплым от слез. — Прости меня, Сэм. За все. Я... Я не должна была так с тобой поступать. Это было отвратительно. Низко. — Сэм просто молча гладила ее по спине, чувствуя, как под ладонью вздрагивает каждое мускульное волокно. — Ты была права, — Продолжала та, ее слова прерывались рыданиями. — Я вела себя как сумасшедшая. Как животное. Она... Она свела меня с ума. Я не могу... Я не могу смириться с тем, что она не хочет меня. Что она посмела вот так... Оттолкнуть... — Ее пальцы впились в спину Сэм, цепляясь за нее, как утопающий за соломинку. — Ты единственная, кто всегда со мной. Единственная, кто терпит все это. И я... Я отплатила тебе такой грязью. Прости. Пожалуйста, прости. — И в этих словах, произнесенных сквозь самые настоящие, горькие слезы, была доля правды. В этот момент Мэй действительно сожалела. Она чувствовала жгучую боль от своего падения, оттого, что ее унизили, оттолкнули, буквально вышвырнули за дверь. И она чувствовала стыд за то, как обошлась с Сэм - своим единственным якорем, своим свидетелем, своей вещью, которую она, как ей казалось, слишком сильно испачкала в своем безумии. Сэм чувствовала эти искренние рыдания, слышала дрожь в ее голосе, и собственное сердце сжалось от противоречивых чувств. Ненависть отступила, уступив место странной, болезненной жалости.       — Все хорошо, — Прошептала она наконец, ее губы коснулись волос Мэй. — Все уже прошло. Я здесь. Я с тобой. — Она держала ее, пока те рыдания не стали тише, а затем и вовсе утихли. Мэй все еще тяжело дышала, ее лицо было заплаканным и размазанным. Она отстранилась, избегая смотреть девушке в глаза, и провела рукой по лицу, смахивая следы слез с неподдельным отвращением к собственной слабости. Сэм встала, помогла подняться и ей. Они молча прошли в ванную. Девушка намочила холодной водой салфетку и подала ей. Рыжая молча вытерла лицо. Зеркало отражало ее заплаканные, но уже постепенно приходящие в себя черты. Унижение медленно, но верно выжигалось из нее, как спиртом выжигают грязь, оставляя после себя лишь чистый, холодный, концентрированный яд. Она повернулась к Сэм и взяла ее руки в свои.       — Спасибо, — Пролепетала она тихо, и ее голос снова обрел привычную твердость, лишь слегка подрагивая на краю. — Я не заслуживаю тебя. — Она потянулась и поцеловала Сэм в губы. На этот раз поцелуй был другим - нежным, почти что кротким, полным покаяния и обещания. В нем была тихая мольба о прощении и что-то еще. Что-то расчетливое. Она смотрела на подругу широко раскрытыми, все еще влажными глазами, ища в них подтверждения своей победы, своего возвращения к власти над ней. И она нашла его. Сэм ответила на поцелуй, ее руки коснулись лица напротив. Прощение было даровано. Доверие - восстановлено. Якорь - снова был на месте. Мэй отвела взгляд, и ее глаза упали на собственную тушь, размазанную по салфетке. Черная, как ее намерения. И в этот момент, глядя на это черное пятно, где только что были слезы, в ее голове, кристально чистой и холодной, как алмаз, родился новый план. Не план соблазнения. Не план подкупа. План войны. Она отпустила руки Сэм и медленно прошла обратно в гостиную, к бару. Она налила себе немного виски - не чтобы напиться, а чтобы ощутить его жжение, тонизирующий укол реальности. Она сделала глоток, поставила бокал и повернулась к Сэм, которая следовала за ней с обеспокоенным, но прощающим взглядом.       — Она думает, что все кончено, — Произнесла Ли. Ее голос был теперь абсолютно ровным, низким и опасным. В нем не осталось и следа слез или слабости. — Она думает, что ее "нет" — Это финальное слово. Что ее маленькая жена-дурочка может защитить. — Девушка медленно прошлась по комнате, ее пальцы скользили по поверхностям дорогой мебели, как тактик, окидывающий карту местности перед решающей битвой. — Она ошибается. Она бросила мне вызов. Публично. Унизила меня. Оттолкнула. — Каждое слово было как удар кинжалом по мнимому противнику. — За это нужно платить. Не отказом. Не игнорированием. Платой в той валюте, которую она поймет. В валюте боли. — Сэм замерла, ее только что обретенное спокойствие мгновенно испарилось.       — Мэй, нет. Что ты задумала? Мы же только что... Ты же извинилась...       — Я солгала, — Холодно констатировала Мэй, останавливаясь напротив нее. — Я сказала то, что они хотели услышать, чтобы получить доступ. Чтобы увидеть ее слабость. И я ее увидела. Ее слабость - не она сама. Ее слабость - это те, кого она любит. Эта розовенькая Энид. Ее друзья. Ее семья. — Она сделала паузу, давая Сэм осознать масштаб того, что она произнесла. — Она думает, что она неприступная крепость. Значит, мы найдем брешь в ее стенах. Мы похитим ту, что ей дорога. Ту, что слабее. Ту, через которую можно до нее добраться. — Сэм побледнела как полотно.       — Похитить... Энид? Ты с ума сошла! Это же... Это уже не шутки, Мэй! Это похищение человека! Тебя посадят!       — Нас не поймают, — Мэй отмахнулась, как от назойливой мухи. — У меня есть ресурсы. Люди, которые не задают вопросов. Места, где можно держать... Гостя. Столько, сколько потребуется. — Она подошла к столу, взяла свой телефон. Ее пальцы быстро пролистали контакты. Она нашла тот, что был подписан просто "К.В.", и на мгновение задержалась на нем. — Мы возьмем ее. Тихо, чисто, пока они спят или гуляют. Используем снотворное. Отвезем в заранее подготовленное место. А потом, потом я позвоню Уэнсдей. И объясню ей новые правила игры. Ее "нет" больше ничего не будет значить. Ее "да" или "нет" будет определяться тем, целой ли я верну ей ее маленькую девочку. Или по частям. — Она говорила это спокойно, методично, расписывая операцию как деловой проект. В ее глах горел уже не огонь желания, а ледяной свет абсолютной, безжалостной решимости. Унижение преобразовалось. Оно не исчезло - оно кристаллизовалось в нечто твердое, острое и смертоносное. — Она будет моей, — Прошептала Мэй, и в этом шепоте слышалось не сладострастие, а жажда абсолютной власти, тотального контроля и окончательного, сокрушительного возмездия. — Она приползет ко мне на коленях. Она будет умолять меня. Она отдаст мне все, что я захочу, лишь бы та осталась жива. И тогда... Тогда я решу, простить ее или нет. — Сэм смотрела на нее, и по ее спине бежали ледяные мурашки. Она видела перед собой не ту раненую, плачущую девушку, которую только что обнимала. Перед ней был монстр, рожденный из ее же жалости и прощения. И она, дав ему прощение, сама стала его соучастницей. Она поняла это слишком поздно. Девушка была в ловушке. Снова.