Il diario di Enid

***

Тишина в номере после ухода Мэй и Сэм была густой, сладкой и немного пьяной от дорогого вина и выброшенного адреналина. Воздух все еще вибрировал от только что отгремевшей бури, но здесь, внутри, воцарился странный, почти интимный покой. Йоко, развалившись на диване, с наслаждением потягивала остатки вина из своего бокала. Ее темные глаза, блестящие от возбуждения, скользили по комнате, выхватывая детали.       — Ну и ну, — Протянула она, лениво покачивая бокалом. — Вот это цирк. Я думала, она сейчас на стены полезет, а она... Бух тебе в ноги. Прямо как в дурном романе. "Я буду твоей рабыней! Сделай со мной что захочешь!" Боже, какая пошлятина. — Дивина, свернувшись калачиком в кресле, смотрела на всех широко раскрытыми глазами.       — А она правда могла... Того? Насильно? — Тихо спросила она, в голосе слышался неподдельный ужас.       — О, еще как могла бы, — Парировала Танака. — Такие, как она, на грани фола живут. Думают, что деньги и наглость дают им право на все. Но она не учла одного. — Она кивнула в сторону Уэнсдей. — Наша готическая принцесса не из тех, кого можно взять голыми руками. Даже такими наманикюренными. — Уэнсдей в это время стояла у открытого окна, спиной к комнате. Ее профиль вырисовывался на фоне темнеющего неба и огней канала - четкий, холодный, невозмутимый. Она не участвовала в разговоре, казалось, полностью от него отрешившись. Белая рубашка с закатанными до локтей рукавами подчеркивала бледность ее кожи и тонкость запястий. Темные, почти черные брюки висели на ее узких бедрах и длинных ногах. Энид же не сводила с нее глаз. Она сидела на краю кровати, поджав под себя ноги, и ее взгляд был прикован к жене. Но это был не просто взгляд обожания. Он был голодным, изучающим, почти хищным. Она разглядывала каждую деталь: тонкие, почти прозрачные вены на внутренней стороне запястий, выступавшие под кожей, когда та опиралась о подоконник. Они были похожи на голубоватые речки на карте, и блондинка мысленно проводила по ним кончиком языка, представляя, как чувствуется под ним их пульсация. Ее взгляд скользил выше - по предплечьям, где мускулы играли под кожей при малейшем движении, по изгибу шеи, где тень пряталась в углублении ключицы. Она изучала линию ее скулы, резкую и совершенную, как у мраморной статуи, губы, сжатые в тонкую, неумолимую ниточку, и глаза - темные, нечитаемые бездны, в которых сейчас плескалось ледяное удовлетворение от только что одержанной победы. Синклер прикусила свою собственную нижнюю губу, слегка вдавив в нее зубы, и почувствовала сладкий укол боли. Она не слушала разговор. Она пила свою жену глазами, как умирающий от жажды путник - воду. Йоко заметила этот голодный, завороженный взгляд. Ехидная ухмылка тронула ее губы. Она бесшумно поднялась с дивана, подкралась к Энид сзади и наклонилась к ее уху так близко, что губы почти коснулись мочки.       — Смотри-смотри, — Прошептала она, голос был низким, полным заговорщицкого веселья. — Прямо как голодная волчица на добычу смотрит. Уже слюнки текут. Хихикни она сейчас - и ты ей горло перегрызешь, да? — Она тихо усмехнулась, ее дыхание обожгло ухо блондинки. Аддамс, стоявшая у окна, казалось, была глуха к их шепоту. Но мускул на ее идеально очерченной челюсти дрогнул. Она не обернулась, но ее левая рука, лежавшая на подоконнике, медленно развернулась. Нежный, почти невесомый внутренний поворот запястья. Белая, уязвимая кожа. Голубые вены. Тонкие, изящные сухожилия. Это был жест такой минималистичный, такой случайный, и такой невероятно провокационный. Он кричал о доверии, о знании, о позволении. Смотри. Это все твое. Энид замерла на секунду, а затем ее губы растянулись в медленной, самодовольной ухмылке. Она поймала посыл. Поймала и приняла. Голубые бездны сузились до щелочек, и в них вспыхнул огонек торжествующего обладания. Она ответила на жест своим собственным: провела языком по губам, медленно, смакуя момент. Йоко, наблюдая этот безмолвный диалог, покачала головой с преувеличенным вздохом.       — Ну все, я вижу, нас здесь уже ждут только в качестве статистов, — Громко сказала она, хлопая Дивину по плечу. — Див, дорогая, пора делать ноги. Пойдем, оставим любовничков наедине с их... Э-э... Послевкусием победы. — Шатенка, все еще немного ошарашенная, послушно поднялась.       — Вы уверены? А если она... Мэй... Вернется?       — После такого? — Йоко фыркнула. — Да она теперь до самого Шанхая слюнями пускать будет от страха. Не переживай. Спокойной ночи, героини! Не слишком увлекайтесь! — Она подмигнула Энид и вывела жену из номера. Дверь закрылась, и в номере наконец воцарилась полная тишина. Энид не двигалась с места, все так же изучая девушку с того самого расстояния. Та, не оборачиваясь, оттолкнулась от подоконника и начала неторопливо собирать со стола пустые бокалы. Ее движения были плавными, экономичными и чрезвычайно точными. Она прошла мимо Энид на кухню, и та проследила за каждым шагом. Особенно за тем, как мышцы ее спины и плеч играли под тонкой тканью рубашки, и за той самой, идеальной, упругой округлостью в тонких черных брюках, которая так сводила с ума. Аддамс поставила бокалы в раковину и включила воду. Звук льющейся воды заполнил комнату.       — Если ты не перестанешь пялиться на мою задницу, я могу начать брать плату за просмотр, — Раздался ее ровный, безразличный голос. Она не оборачивалась, продолжая мыть посуду. Синклер громко, с наслаждением хмыкнула. Она медленно поднялась с кровати и пошла к ней, ее босые ноги бесшумно ступали по прохладному полу. На ней были только короткие шелковые шорты и тонкий топ, обтягивающий грудь.       — О, пожалуйста, бери, — Томно протянула она, останавливаясь прямо за ее спиной. — Я готова платить. Любую цену. Я просто не могу оторвать глаз. Это мое любимое зрелище. Ты. Вот так. После того, как только что уничтожила врага. Ты вся такая собранная. Холодная. Неприступная. — Она обняла ее за талию, прижалась к спине, уткнувшись носом в шею, и глубоко, вдыхая запах кожи, дорогого мыла и едва уловимого, мрачного дорогого парфюма. — Я в полном восторге, знаешь ли? Я вся дрожу. С самого начала, с той секунды, как ты ее отшвырнула. — Ее губы зашевелились у самого уха Уэнсдей, и слова полились тихим, горячим, возбужденным шепотом. — Если бы я была на ее месте... Если бы я так хотела тебя и не могла получить… Я бы, наверное, сошла с ума. По-настоящему. Я бы не выдержала этого. Я бы... Я бы, наверное, покончила с собой. Потому что жить после этого просто невозможно. — Уэнсдей на мгновение замерла, ее руки остановились в воде. Затем она слегка наклонила голову, и Энид почувствовала, как под ее губами напряглась мышца на шее.       — In modo spettacolare, — Сухо заметила она, но Синклер почувствовала, как по ее спине пробежала легкая, почти незаметная дрожь.       — Это не драма, малышка, — Шепнула блондинка, голос стал густым, как мед, и опасным, как лезвие. Она позволила себе это слово - "малышка" - зная, что оно действует на нее безотказно. Уэнсдей резко обернулась в ее объятиях, отбросив со лба выбившуюся прядь черных волос. Ее глаза горели темным, алым огнем.       — Ты сейчас назвала меня "малышкой"? — В ее голосе прозвучала смесь угрозы и любопытства. Энид только самодовольно хмыкнула, ее пальцы впились в бедра через тонкую ткань брюк.       — А что? Могу себе позволить. Особенно сейчас. Ты моя. Вся. От кончиков этих вот... — Она провела пальцем по мокрому от воды запястью, по выступающим венам, — ...До кончиков этих вот... — Рука скользнула вниз, грубо, властно сжав ее ягодицу через ткань брюк. — И я могу называть тебя как захочу. Особенно когда ты вот такая... Стойкая. Несгибаемая. Совершенно сексуальная в своей непоколебимости. — Она притянула ее к себе, и теперь их тела соприкасались по всей длине. Энид говорила прямо в губы, горячим, влажным шепотом. — Ты знаешь, что происходит со мной, когда ты вот так кого-нибудь уничтожаешь одним взглядом? Одним движением? Когда ты вся такая сильная и неприступная? Я с ума схожу. Я плавлюсь и дрожу. Я хочу тебя прямо здесь, на полу, пока ты еще не отошла от этой победы. — Уэнсдей не отводила взгляда. Ее грудь слегка вздымалась в такт участившемуся дыханию. Она цокнула языком - короткий, раздраженный звук, который, однако, не мог скрыть того, что происходило с телом. Энид знала ее слишком хорошо. Знала, как учащается пульс, как темнеют глаза, как влажнеет кожа под одеждой. И самое главное - она знала, как на все это реагирует ее собственное тело. Она видела, как на шее у брюнетки выступили капельки пота, как ее зрачки расширились, поглощая радужку. И она чувствовала - нет, она ЗНАЛА - острее любого другого человека на свете, как между ног у Уэнсдей все сжималось и намокало от ее слов, от ее взгляда, от ее грубого, властного прикосновения. — Кажется, кто-то сегодня особенно возбужден от демонстрации силы, — Подколола Энид, ее голос стал еще тише, еще интимнее. Ее большой палец провел по мокрой ткани на груди, прямо над соском, и почувствовал, как тот затвердел мгновенно. — Вся такая холодная и неприступная снаружи... А внутри уже вся мокрая и горячая для меня, да? — Аддамс резко выдохнула. Ее руки, до сих пор висевшие вдоль тела, вдруг впились в бедра Энид, сжав их с такой силой, что та едва не вскрикнула от неожиданности и удовольствия.       — Твое умение делать абсолютно неверные выводы из правильных предпосылок продолжает поражать, — Голос был низким, хриплым, и каждое слово было обжигающе горячим. — Возможно, тебе просто мерещатся последствия не самого качественного вина. — Энид громко рассмеялась - хрипло, победно.       — О, дорогая, мы оба знаем, что это не вино, — Она наклонилась и прижалась губами к тому месту на ее шее, где бешено стучал пульс. — Это я. Это всегда я. И тот факт, что ты пытаешься это отрицать, пока твое тело кричит об обратном, лишь подливает масла в огонь. — Она почувствовала, как Уэнсдей дрогнула всем телом, когда губы коснулись кожи. Ее пальцы впились в нее еще сильнее.       — Ты невыносима, — Прошептала девушка, но в ее голосе не было ни капли протеста. Была лишь сдавленная, терпкая капитуляция и та самая, редкая, обжигающая нежность, которую она позволяла только ей.       — Знаю, — Тут же согласилась Синклер, целуя шею, ключицу, добираясь губами до линии декольте рубашки. — Но ты обожаешь это. Ты обожаешь, когда я вот такая. Ненасытная. Готовая съесть тебя целиком за то, что ты просто существуешь и позволяешь мне это видеть. — Она медленно, почти ритуально, принялась расстегивать пуговицы на ее белой рубашке. Каждая поддавалась с тихим щелчком, обнажая все новые участки бледной, идеальной кожи. Уэнсдей не сопротивлялась. Она стояла, откинув голову назад, и учащенное дыхание было единственным звуком, нарушающим тишину комнаты. Ее глаза были закрыты, но Энид знала - она все видит. Чувствует каждое движение, каждый вздох. Когда последняя пуговица расстегнулась, Энид отступила на шаг, чтобы посмотреть на нее. Рубашка медленно соскользнула с плеч, обнажив небольшую, упругую грудь, тонкую талию и плоский живот. Уэнсдей стояла перед ней в одних черных брюках и белой рубашке, сброшенной на локти, - уязвимая, прекрасная и абсолютно могущественная в своей уязвимости. — Вот видишь, — Промурлыкала блондинка, ее голос дрожал от благоговения и желания. — Вот она. Моя добыча. Самая лучшая. Самая желанная. И вся моя. — Она снова притянула ее к себе, и на этот раз их поцелуй был не игрой, не провокацией. Он был голодным, яростным, полным всей той страсти, что накопилась за этот долгий, безумный день. В нем было все: и ярость за ту, что посмела покуситься на ее собственность, и гордость за свою непоколебимую, сильную жену, и та самая, животная, всепоглощающая потребность заявить о своих правах на нее снова и снова. Уэнсдей ответила ей с той же яростью, впиваясь пальцами в волосы, прижимая к себе так сильно, что у Энид перехватило дыхание. Они стояли посреди комнаты, среди осколков прошедшего дня, и в их объятиях был только жар, только вкус друг друга, только всепоглощающая, безумная уверенность в том, что они друг для друга - целая вселенная. И никакая Мэй Ли не могла этого отнять. Энид резко разорвала поцелуй, откинувшись назад, но ее руки продолжали сжимать бедра Уэнсдей. Ее губы, распухшие и влажные, растянулись в медленной, хитрой улыбке. Голубые глаза, обычно такие ясные, теперь были затуманены страстью и торжествующим озорством.       — Знаешь, что я сейчас подумала? — Ее голос звучал хрипло и соблазнительно. — Ты перед этой... Мэй... Холодная, как айсберг. Уже который день. Ни одной эмоции. Ни одной уступки. А от меня... — Она наклонилась снова, ее губы коснулись мочки уха, а слова стали горячим, влажным шепотом. — ...Ты становишься мокрой через минуту. Иногда и быстрее. Стоит мне только посмотреть на тебя вот так... Особенно, как сейчас. — Аддамс цокнула языком. Короткий, раздраженный звук, который, однако, не мог скрыть того, как ее грудь вздымалась под пристальным взглядом жены.       — Твое восприятие времени искажено гормональным всплеском, — Парировала девушка, но голос срывался на низких, бархатных нотах. — И уровень гидратации слизистых оболочек не является показателем... — Энид громко рассмеялась, перебивая ее. Она не позволила закончить эту лекцию. Вместо этого она резко взяла ее за запястье, развернула и уверенно повела к огромной кровати. Ее движения были быстрыми, властными, не оставляющими пространства для возражений.       — А ну-ка, Аддамс, — Скомандовала она, и в ее тоне прозвучала игривая, но железная уверенность. — Здесь. Опустись. Грудь на постель, а колени на пол. И давай снимай эти штаны. Сама. — Брюнетка, поставленная в неожиданную позу, слегка покачнулась, но уперлась руками в бархатное покрывало. Она обернула голову, и из-за плеча на Энид упал ее знаменитый ледяной, надменный взгляд.       — Я что, твоя собака, чтобы выполнять такие команды? — Ее голос был ровным, но в нем слышалась та самая, едва уловимая нотка вызова, которая сводила с ума. Блондинка только шире улыбнулась, склоняясь над ней. Ее пальцы вцепились в пояс черных брюк.       — Ой, да ладно тебе, — Она хихикнула, дыша ей в затылок. — Не играй со мной в неприступную королеву. Я же вижу, как ты тут вся напряглась в ожидании. Ты уже чуть ли не на цыпочках стоишь. — Ее руки начали расстегивать пуговицу на брюках, движения нарочито медленные, дразнящие. Уэнсдей выгнула спину, изобразив слабую попытку сопротивления.       — Я не играю. Мне не нравится такая грубая формулировка.       — Ага, конечно, — Протянула Энид, уже стягивая брюки по бедрам, обнажая тугие, бледные ягодицы и черные кружевные трусики, которые выглядели на ней дико эротично. — Тебе не нравится, когда я говорю "снимай штаны". Тебе нравится, когда я их снимаю с тебя сама. Вот так. — И она шлепнула ладонью по упругой плоти. Уэнсдей аж подпрыгнула от неожиданности и издала короткий, сдавленный звук, не то возмущения, не то удовольствия.       — Sinclair! Smettila immediatamente!       — О, уже перешла на итальянский?Что прекратить? Вот это? — Блондинка снова шлепнула ее, уже чуть сильнее, оставляя легкую розовую отметину на фарфоровой коже. Или вот это? — Ее пальцы впились в резинку трусиков и резко стянули их до колен. Аддамс попыталась вырваться, упереться руками в матрас, чтобы встать, но Энид была быстрее. Она резко, но без настоящей грубости, надавила ладонью на спину, прижимая к постели, так что ее лицо уткнулось в прохладный шелк подушки. — Лежи, — Прозвучал приказ, и в нем уже не было игривости. Была горячая, сконцентрированная власть. — Я сказала, раком. Не двигаться. Ты же моя послушная Аддамс сегодня, да? Такая вся холодная и неприступная для всех, а для меня... — Она провела рукой между ее ног, и пальцы мгновенно стали мокрыми от обильной, горячей влаги. — ...Для меня вся такая мокрая и готовая. — Уэнсдей снова попыталась что-то сказать, выдать одно из своих едких замечаний, но ее голос превратился в стон, когда палец девушки скользнул по напряженному клитору. — Цыц, — Тихо прошипела блондинка. Она отвела мокрый палец от ее тела и поднесла его к губам брюнетки. — Оближи. — Черные глаза, полные ярости и возмущения, встретились с ее взглядом. Губы, обычно поджатые в тонкую ниточку, сейчас были приоткрыты от учащенного дыхания.       — Я не...       — Оближи, — Повторила девушка, и в ее голосе зазвучала сталь. Она прижала подушечку пальца к ее нижней губе, смазав ее же собственным соком. — Я не буду повторять трижды, Аддамс. — Игра длилась еще секунду. Две. Напряжение висело в воздухе, густое и сладкое. И тогда брюнетка, не отрывая от нее взгляда, медленно, с вызовом, приоткрыла рот и приняла ее палец внутрь. Ее язык обвил его, горячий и влажный, а губы сжались вокруг, и она принялась посасывать его с такой вызывающей, сладострастной интенсивностью, что у голубоглазой перехватило дыхание.       — Questo è tutto... Che ragazza intelligente, — Промурлыкала та, наблюдая, как это строгое, надменное лицо исполняет такой непотребный приказ. Ее другая рука продолжала ласкать между ног, легко, почти нежно, заставляя бедра непроизвольно двигаться навстречу. — Какая же ты у меня послушная сегодня. Хорошая девочка. Моя хорошая, мокрая девочка. Совсем растаяла, да? Вся моя. — Она вынула палец из ее рта, блестящий от слюны, и провела им по ее щеке, оставляя влажную дорожку. — Видишь? Говорила же. Холодная королева для всех. А для меня... — Она снова шлепнула ее по заднице, заставляя вздрогнуть. — ...Для меня ты просто Аддамс. Моя Аддамс. Вся трепещущая и готовая. — Уэнсдей пыталась сохранить остатки контроля, ее тело напряглось, пытаясь сдержать те волны удовольствия, что накатывали от каждого прикосновения, каждого слова. Но Энид не собиралась останавливаться. Она наклонилась и прижалась губами к шее сзади, кусая нежную кожу у основания черепа, в то время как пальцы играли с ее клитором, то ускоряясь, то замедляясь, доводя ее до края, но не давая упасть.       — Нет... — Выдохнула наконец брюнетка, но это было уже не возражение, а мольба, сдавленный, хриплый стон, полный отчаяния и невыносимого желания. — Fermati... Portalo alla fine... — Энид громко рассмеялась прямо у нее над ухом, ее дыхание обжигало кожу.       — Ага, сейчас. Сначала признайся. Признайся, что ты вся мокрая из-за меня. Что ты с самого утра ждала, когда я тебя вот так возьму. Что все эти ее глупые взгляды и домогательства только разожгли тебя еще сильнее, потому что ты знала, что в конце концов твоя собственная маленькая сучка заберет свое. — Уэнсдей застонала, пальцы впились в шелк покрывала, бедра сами двигались в такт пальцам, уже не в силах сопротивляться.       — Да... — Это было больше похоже на стон, чем на слово. — Sì, dannazione... Tutti... Sono tutto bagnato a causa tua... Portalo alla fine. — Но Энид не спешила. Она продолжала свои манипуляции, ускоряясь и замедляясь, доводя ее до самого края и отступая, заставляя умолять все более настоятельно, все более беспомощно. Она приказывала ей говорить, говорить грязные, унизительные слова, и Уэнсдей, захлебываясь, повиновалась, ее голос срывался на высоких, беспомощных нотах. И тут Энид наклонилась еще ближе, ее губы почти слились с раковиной уха, а голос стал низким, бархатным и смертельно опасным.       — Она хотела вот так, да? — Прошептала девушка, и в шепоте звенела сталь. — Эта тварь. Она хотела вот так прижать тебя, заставить тебя стонать? Хотела слышать, как ты молишь? Она думала, у нее хватит сил, чтобы заставить тебя забыть свое имя? Чтобы твои пальцы впились в простыни не от ярости, а от удовольствия? Она мечтала о том, как ты кончишь на ее пальцах, выкрикивая не мое имя? — Каждое слово было ударом хлыста, каждое прикосновение - жгучим и властным. — Но она не получит этого. Никогда. Потому что это МОЕ. Твое тело, твои стоны, твое безумие. Все это - мое. Скажи это. Скажи, что ты только моя. — Уэнсдей, доведенная до предела, сдавленно выдохнула:       — Твоя. Только твоя. — Но вдруг в ее голосе, сквозь хрип и отчаяние, пробилась знакомая, язвительная нотка. Игра. Она решила поиграть с огнем. Ее тело все еще трепетало под руками Энид, но разум на секунду вырвался из плена и включил сарказм. — Интересно... — Прохрипела она, и в звуке был вызов. — А что бы делала на на твоем месте Мэй? Она же такая... Изобретательная. Наверное, придумала бы что-то более утонченное. Не так... Примитивно. — Глаза Энид вспыхнули. Это был уже не просто огонь страсти - это был вулкан чистейшей, неконтролируемой ревности, смешанной с яростью и диким возбуждением. Они потемнели до цвета грозовой тучи, в них плясали черные демоны обладания. Она с силой впилась пальцами в бедра, оставляя красные отметины.       — Ты... — Ее голос сорвался на низкий, животный рык. — Ты сейчас намеренно это сказала? — Уэнсдей лишь слабо, почти издевательски хмыкнула в подушку, но это хмыканье тут же превратилось в стон, когда пальцы Энид снова нашли свою цель. Ревность, зеленая и ядовитая, ударила в голову, затуманила разум. Синклер видела перед собой не просто свою жену - она видела добычу, на которую позарился другой хищник. И этот хищник должен был быть уничтожен. — Да, — Выдохнула она, и это слово прозвучало как приговор. — Я ревную. Божественно, до безумия, до желания разорвать ее на куски. Я ревную каждый взгляд, брошенный на тебя. Каждую ее попытку тебя купить. Каждую ее грязную фантазию о том, как ты могла бы быть с ней. Потому что ты - моя. Вся. От кончиков этих черных волос до пят. И никто, слышишь, НИКТО не посмеет даже подумать о том, чтобы к тебе прикоснуться. — Она снова шлепнула ее по ягодицам - уже не игриво, а жестко, с четким звуком, заставляя ее вздрогнуть всем телом. — Встань. Раком. И не смей двигаться. — Приказ прозвучал низко и опасно, не допуская возражений. — Я сейчас тебя так вытрахаю, что ты забудешь, как ее зовут. Забудешь, как дышать. Забудешь все на свете, кроме моего имени. — Аддамс, все еще лежа лицом в подушку, изобразила слабый протест. Ее голос, сорванный и хриплый, все еще пытался дразнить:       — Очень самоуверенно. Я же сказала - нет. — Это была последняя капля. Энид взвыла от ярости. Она грубо перевернула ее на спину, прижала к матрасу, лицо было в сантиметрах от лица брюнетки.       — Нет? — Она почти кричала, ее пальцы впились в ее плечи. — Ты - моя! Каждая клеточка, каждый вздох, каждый стон! Она думала, что может купить тебя? Что ее деньги дают ей право? Я сейчас докажу тебе на что Я имею право! — Она обрушилась на нее градом жарких, злых поцелуев, укусов, прикосновений. Она проклинала Мэй, ее деньги, ее наглость, каждое слово, обращенное к Уэнсдей, превращалось в еще более властную ласку, в еще более жгучее утверждение собственности. — Она хотела это... — Рычала Энид, сжимая ее грудь в ладонях, сминая упругую плоть. — Она мечтала об этом... Но это МОЕ! Только мое! И эти соски, которые твердеют только от моего прикосновения... — Она прикусила один из них через ткань лифчика, заставив Аддамс выгнуться с тихим стоном. — И эта шея, которую я помечаю снова и снова... И эти губы, которые говорят мне "нет", но всегда говорят "да"... — Она поймала губы в поцелуй, яростный, почти болезненный, в котором было все - и любовь, и ярость, и желание стереть любое чужое влияние. Уэнсдей наконец сдалась. Не потому что была слабее, а потому что этот шторм, эта дикая, ревнивая буря была тем, чего она хотела на самом деле. Ее сопротивление растаяло, сменившись полной, безоговорочной капитуляцией. Она обвила ее шею руками, ноги обхватили ее талию, прижимая к себе.       — Да... — Прошептала она, и в этом слове не было уже ни капли издевки. Была только усталость, нежность и та самая, редкая, обжигающая правда. — Я только твоя. Только. Всегда. — Энид замерла на мгновение, ее дыхание было тяжелым и прерывистым. Гнев медленно начал отступать, уступая место другой, более глубокой и страстной эмоции. Она мягко, почти с извинением, провела ладонью по ее щеке. — Il mio idiota geloso, — Сказала Уэнсдей тихо, и в ее голосе прозвучала нежная, усталая насмешка. Но это была насмешка над самой собой, над ситуацией, а не над ней. Энид хмыкнула, смиряясь с этим определением.       — Да. Твоя ревнивая идиотка. Которая обожает твой итальянский. И которая готова на все, чтобы никто никогда не усомнился, кому ты принадлежишь. — Брюнетка посмотрела на нее своими темными, бездонными глазами, в которых теперь плескалось лишь теплое, усталое обожание.       — Садись, — Приказала она мягко, но властно. Синклер, все еще дрожа от пережитого накала, послушно опустилась на край кровати. Уэнсдей медленно поднялась, ее движения были плавными и полными скрытой силы. Она стояла перед ней почти обнаженная - только черный кружевной лифчик подчеркивал бледность кожи. Она была воплощением изящной, смертельной красоты. Затем медленно, с хитрой, игривой улыбкой, забралась к ней на колени, уселась сверху, обхватив бедрами. Она притянула ее лицо к своей груди. — Вот видишь? — Прошептала она, и губы коснулись ее уха. — Questo è tutto. Questo è per te. Solo per te. Nessun altro mi vede così. Nessuno. E non vedrà mai. — Энид закатила глаза смакуя каждое слово и обняла ее за талию, прижалась лицом к груди, вдыхая запах, чувствуя тепло кожи. Ее ревность потихоньку утихала, растворяясь в этом абсолютном доверии. — Не трогай меня, — Сказала Уэнсдей тихо, но твердо. — Сиди смирно. — Блондинка замерла, подчиняясь. Она сидела, а Аддамс на коленях начала медленно, едва заметно двигаться. Она терлась о ее живот, о ее бедра, находила нужный ритм, угол. Это было невероятно эротично - видеть ее такую властную, такую контролирующую процесс, делающую с ней все, что захочет, пока она сама сидела смирно, как завороженная. — Il mio idiota geloso, — Повторила Уэнсдей, ее голос стал низким и бархатным от наслаждения. Она слегка откинула голову, и свет лампы упал на длинную шею, на идеальную линию челюсти. — Готова была на стены лезть из-за какой-то... Никчемной мажорки. — Энид лишь глубже впилась пальцами в ее бедра, сдерживаясь, чтобы не сорваться, чтобы не нарушить правила. Она дышала тяжело, злостно, грудь вздымалась, а глаза не отрывались от лица, пылая той самой смесью любви, злости и безумного возбуждения. Брюнетка, чувствуя ее напряжение, ускорила движения. Собственное дыхание стало прерывистым, на лбу выступили капельки пота. Она была на краю, и она сама вела себя к этому краю. И вот, когда волна наслаждения уже готова была накрыть с головой, она наклонилась к самому уху Энид, ее губы почти не шевелились, а слова были едва слышным, горячим шепотом: — Теперь... Войди в меня. — Это было все, что нужно, чтобы сорваться с цепи. Ее терпение лопнуло. Она с силой перевернула Уэнсдей, уложив ее на спину, и без всяких прелюдий, влажно и готово, погрузила в нее два пальца - глубоко, до самого основания. Аддамс взвыла - долго, высоко, это был звук чистейшего, безоговорочного, почти болезненного удовольствия. Ее тело выгнулось в дугу, внутренние мышцы судорожно сжались вокруг пальцев. Оргазм накатил на нее мгновенно, сокрушительно, вырывая из груди крик, который был скорее похож на рыдание облегчения. Энид не останавливалась, она чувствовала, как ее тело бьется в конвульсиях, и это зрелище, эта власть над ним доводили до исступления.       — Моя. — Рычала она, наклоняясь над ней, ее губы были в сантиметрах от ее губ. — Только моя! Ничья больше! Скажи! Dillo!       — Il tuo! — Задыхаясь, выкрикнула Уэнсдей, ее глаза были закачены, она была полностью во власти ощущений. — Enid! Solo il tuo! — Но Синклер не унималась. Ревность, отступившая на секунду, вернулась с новой силой. Ей было мало. Она хотела больше. Хотела окончательно, бесповоротно закрепить свое право. Хотела занять то место, о котором та мерзкая тварь могла только мечтать. Она резко перевернула ее снова, поставила на колени и локти. Уэнсдей, еще не очнувшаяся от первого оргазма, слабо попыталась сопротивляться, но у нее не было сил сделать хоть что-то. Энид провела пальцами между ягодиц, собрала с себя ее влагу, смешанную с ее собственной, и без предупреждения, одним уверенным, но не грубым движением, вошла в нее. Уэнсдей резко, почти болезненно вскрикнула - не от боли, а от неожиданности, от интенсивности ощущения. Ее тело напряглось, а затем обмякло, снова отдаваясь ей, но уже на каком-то новом, более глубоком, более животном уровне.       — Вот... — С хрипом выдохнула Энид, начиная двигаться, задавая жесткий, безжалостный ритм. — Вот так. Так она хотела? Так она мечтала? Чтобы ты была ее? Чтобы ты кричала ее имя? — Каждому толчку соответствовало слово. — Нет. Никогда. Это мое имя ты будешь кричать. Мое. — Она ускорилась, ее движения стали резче, глубже. Уэнсдей не могла ничего сделать, кроме как подчиняться этому ритму, ее тело подскакивало на пальцах, плечи тряслись, из горла вырывались сдавленные, разбитые стоны.       — Энид... — Простонала она, и это был стон, полный мольбы и полного саморазрушения.       — Громче! — Приказала та, шлепая ее ладонью по бедру. — Я хочу слышать! Хочу, чтобы весь отель знал, кому ты принадлежишь!       — ЭНИД! — Прокричала Уэнсдей, и ее голос сорвался в почти что вопль, когда очередная волна накрыла ее, заставив тело затрястись в новом, шокирующем оргазме. Синклер не думала останавливаться. Она продолжала ее трахать с той же яростью, тем же ритмом, выжимая из нее последние капли наслаждения, последние остатки сил. Она приговаривала, бормотала, рычала ей на ухо слова любви, слова ненависти к другой, слова собственности - все смешалось в единый коктейль из одержимости. Именно в этот момент, когда в комнате стоял гул от их тяжелого дыхания и влажных звуков, а Уэнсдей лежала совершенно разбитая, почти без сознания от пережитого, в дверь постучали. Сначала сдержанно, потом настойчивее. Энид замерла на секунду, ее пальцы все еще были внутри нее. Аддамс слабо застонала от неожиданного прекращения. Глаза блондинки метнулись к двери. Ревность, еще не остывшая, вспыхнула с новой силой. Кто это мог быть? В такое время? Она медленно, неохотно вынула пальцы, заставив Уэнсдей снова вздрогнуть. Накинула на себя первый попавшийся халат, не завязывая его, и босиком пошла к двери. Ее волосы были растрепаны, лицо раскрасневшееся, глаза все еще пылали темным огнем. Девушка резко дернула дверь. На пороге стояли Йоко и Дивина. Йоко выглядела обеспокоенной, ее взгляд сразу же скользнул за Энид, пытаясь заглянуть в номер. Дивина пряталась за ее спиной, испуганно щурясь. И чуть поодаль, в тени коридора, стояла Мэй. И не одна - с ней была Сэм, которая выглядела так, будто ее привели сюда против воли. Мэй же смотрела на Энид с таким ледяным, ядовитым презрением, что по телу побежали мурашки. Ее взгляд скользнул по распахнутому халату, по растрепанным волосам, по возбужденному лицу, и на ее губах появилась кривая, злобная ухмылка.       — Что? — Резко спросила Энид, блокируя проход своим телом.       — Мы... Э-э... — Йоко смущенно поправила волосы. — Мы услышали крики. Очень громкие. Будто... Будто кого-то убивают. Мы подумали, что... Может, вам нужна помощь? Все в порядке? — Энид только хихикнула, горловой, довольный звук. Она облокотилась о косяк двери, демонстрируя всю свою растрепанность и самоуверенность.       — О, все более чем в порядке, — Протянула она, и голос был хриплым от недавних криков. — Просто у нас тут... Очень оживленный вечер. — В этот момент из глубины номера послышался легкий кашель. Все взгляды устремились туда. К двери медленно, с королевской невозмутимостью, подошла Уэнсдей. Она была закутана в свой черный шелковый халат, плотно подпоясанный. Ее волосы были собраны в небрежный пучок, лицо - бледное, как всегда, но на щеках играл легкий румянец. Однако ее голос, когда она заговорила, был на удивление хриплым, сорванным, почти сиплым.       — Причиной акустической аномалии, — Произнесла она ровным, слегка ломким голосом, — Является резонансное явление в сочетании с недостаточной звукоизоляцией стен данного палаццо, усугубленное, вероятно, моей собственной неспособностью модулировать голосовые связки в условиях экстремальной сенсорной перегрузки. Приношу извинения за причиненные неудобства. — Она стояла прямо, ее поза была безупречной, но хриплый, надтреснутый голос выдавал все с головой. Энид не выдержала и громко рассмеялась, обняв ее за талию.       — Да ладно тебе, малышка! — Весело подколола она. — "Сенсорная перегрузка"! Это тебя так скромно потрясло? А как же тот момент, когда ты орала так, что, кажется, стекла в окнах задрожали? "Энид! Да, да, да! Сильнее!" — Она передразнила ее, и Уэнсдей лишь покачала головой, но уголки ее губ дрогнули. Йоко покраснела и смущенно откашлялась.       — Ну... ладно. Главное, что все живы-здоровы. Мы уже думали, что эта... — Она кивнула в сторону Мэй, — ...Снова к вам явилась с визитом. — Мэй, до этого молча наблюдавшая за сценой с каменным лицом, наконец сделала шаг вперед. Ее ухмылка стала еще ядовитее.       — О, нет-нет. Я просто проходила мимо. Сложно было не услышать. Такой... Темперамент. Прямо на весь коридор. Я даже подумала, не открыть ли здесь филиал оперного театра. — Ее взгляд, полный ненависти и зависти, скользнул по Уэнсдей, отмечая ее растрепанные волосы, хриплый голос, следы поцелуев на шее, которые не мог скрыть даже высокий воротник халата. Энид не осталась в долгу. Она посмотрела на Мэй с преувеличенным сожалением и сладкой, ядовитой улыбкой.       — Ах, бедняжка... — Сказала она, нарочито сочувственно. — Тебе, наверное, так обидно. Стоишь тут, в коридоре, подслушиваешь чужие стоны... А самой-то никогда не услышать, как оно бывает по-настоящему. Как она может кричать, когда ее действительно любят, а не пытаются купить. Как она может отдаваться вся, без остатка. — Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как лицо Мэй побелело от злости. — Ревнуешь? Ужасно ревнуешь, да? Так и видится, как она могла бы стонать для тебя. Но нет, дорогуша. Это никогда не случится. Она будет орать только мое имя. Глохнуть от собственных криков только из-за меня. Кончать до потери сознания только на моих пальцах. А ты так и останешься стоять за дверью. Вечно. Слушая эхо. И сгорая от зависти. — Она произнесла это тихо, но так отчетливо, что каждое слово впилось, как игла. Мэй задрожала, ее пальцы сжались в кулаки. Она хотела что-то сказать, что-то ядовитое в ответ, но слова застряли в горле. Она лишь бросила на брюнетку последний, полный бессильной ярости взгляд, резко развернулась и, не сказав больше ни слова, пошла прочь по коридору, громко стуча каблуками. Сэм, бросившая на них умоляющий взгляд, поспешила за ней. Йоко выдохнула, проводя рукой по лицу.       — Ну вы даете. Устроили тут такое... — Она покачала головой, но в глазах читалось облегчение и даже некоторая доля черного юмора. — Ладно. Спокойной ночи, вампиры. Поправляй горло, Аддамс. И постарайтесь не обрушить здание. — Она потянула за руку Дивину, и они ушли. Энид закрыла дверь и повернулась к девушке. Буря окончательно утихла, оставив после себя лишь усталость и странную, глубокую тишину. Она подошла к ней, мягко обняла, прижалась лбом к ее плечу.       — Прости, — Тихо сказала она. — Я сегодня... Я немного перебрала. — Уэнсдей положила руку ей на затылок, ее пальцы медленно водили по волосам.       — "Немного" - это сильное преуменьшение, — Ответила она, и сорванный голос звучал особенно тепло и хрипло. — Но я понимаю твои мотивы. И признаю их... Обоснованность. — Энид подняла на нее глаза.       — Я правда ужасно ревную. До чертиков.       — Я заметила, — Сухо парировала Уэнсдей, но ее рука продолжала нежно гладить по голове. — Но учти: точно так же, как я - твоя, ты - моя. И если какая-нибудь юная особа посмотрит на тебя слишком долго, пока мы здесь, я не гарантирую, что ограничусь лишь словесными предупреждениями. — Энид рассмеялась, снова прижимаясь к ней.       — Договорились. — Она помолчала. — Все-таки... Это было...       — Исчерпывающе, — Закончила за нее Аддамс. — Теперь иди в душ. А то от тебя пахнет мной и... Апокалипсисом. — Синклер снова рассмеялась и послушно побрела в ванную. Они легли спать, сплетясь телами в прохладе простыней. За окном Венеция затихала, и только плеск воды о стены палаццо нарушал тишину. Они были измотаны, довольны и абсолютно уверены друг в друге. Никакая Мэй, никакие угрозы не могли разрушить эту уверенность. Они прошли через бурю и вышли из нее еще сильнее. Вместе.

***

Утро в палаццо Gritti началось с того же изысканного, дорогого безмолвия, что и предыдущие дни. Воздух в их номере-пентхаусе был прохладен от кондиционера и густ от запаха спящих орхидей, смешанного с остатками дорогого коньяка и терпких духов Мэй. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь тяжелые шелковые шторы, упал прямо на лицо Сэм, заставив ее медленно открыть глаза. Первое, что она увидела - это спящую Мэй. Та лежала на спине, одна рука закинута за голову, другая сжата в кулак на груди. Даже во сне ее лицо не было расслабленным. Идеально подведенные губы были плотно сжаты, между нахмуренных бровей залегла глубокая складка. Она походила на полководца, спящего накануне решающей битвы. Сэм осторожно приподнялась на локте, боясь разбудить ее. Ночь была долгой и тяжелой. После того унизительного провала у номера Аддамсов, Мэй вернулась в ярости. Она не кричала, не метала предметы. Она пила. Молча, методично, опустошая одну за другой дорогие бутылки из мини-бара. Ее тишина была страшнее любых истерик. Она сидела в темноте, уставившись в окно на темнеющий канал, и лишь изредка ее губы шевелились, беззвучно произнося проклятия. Потом был тот странный, жесткий, почти безэмоциональный секс, больше похожий на наказание, где Сэм снова стала заложницей ее бессильной ярости. И под конец - стоны. Девушка вздрогнула, вспоминая. Сначала они услышали приглушенные звуки - неясный гул, доносившийся сквозь мраморные стены и дубовые двери палаццо. Поначалу она подумала, что это просто шум с канала или телевизор в соседнем номере. Но звуки нарастали. Становились четче. Узнаваемее. Сначала - низкий, сдавленный смех Энид. Затем - ее голос, приглушенный, но ясный: "Ну... Давай же, малышка... Вся такая неприступная... А внутри уже вся мокрая..." Потом - ответный голос. Уэнсдей. Но не тот ровный, холодный, металлический голос, который они слышали раньше. Это был срывной, хриплый, почти сиплый звук, полный нетерпения и какой-то животной нетерпимости: "Если ты не прекратишь это немедленно..." И затем... Затем началось то, от чего у Сэм похолодело внутри. Стон. Долгий, низкий, дрожащий. Несомненно, принадлежавший Уэнсдей Аддамс. И за ним голос Энид, уже громче, настойчивее: "Глубже? Вот так? Да?" И снова стон - уже выше, отчаяннее, и в нем слышались непроизвольные, прерывистые всхлипы. "Да..." - донесся сорванный, сдавленный шепот. И снова: "Энид..." Сэм зажмурилась, пытаясь выгнать из головы эти звуки. Она посмотрела на Мэй. Та спала, но ее веки подрагивали, а пальцы все сильнее впивались в шелк простыни. Она тоже слышала. Даже во сне. Она ворочалась, бормотала что-то невнятное, и на ее идеально скулах выступил нездоровый румянец. Девушка осторожно сползла с кровати, накинула шелковый халат и вышла в гостиную. Она заказала кофе по телефону, голос ее дрожал. Пока она ждала, те самые звуки снова начали доноситься из-за стены. Теперь они были еще громче, словно страсть за соседней дверью достигла нового, невероятного накала. Стон Уэнсдей, уже не сдавленный, а громкий, отчаянный, почти рыдающий, прорезал утреннюю тишину: "Энид! Да! Да, вот так!" И следом - довольный, хриплый смех блондинки: "Моя! Вся моя! Кричи мое имя!" Сэм схватилась за спинку кресла, чувствуя, как по телу бегут мурашки. Это было одновременно и отвратительно, и чертовски возбуждающе. Она представила себе эту картину: холодная, всегда собранная Уэнсдей, потерявшая всякий контроль, кричащая от удовольствия в объятиях своей взбалмошной жены. Мысль была настолько невероятной, что не укладывалась в голове. В этот момент из спальни вышла Мэй. Она была уже одета - в ультракороткое кожаное платье-рубашку, которое едва прикрывало ее бедра, и на умопомрачительно высоких каблуках. Ее лицо было маской холодной ярости. Волосы были собраны в идеальный тугой пучок, макияж - безупречен. Но глаза... Глаза горели сухим, бешеным огнем.       — Они опять, — Прошипела она, не глядя на Сэм. Ее взгляд был прикован к стене, за которой снова раздался сдавленный, влажный крик, за которым последовало громкое, удовлетворенное урчание Энид.       — Мэй, прошу тебя, не надо... — Начала та, но Ли уже шла к двери. Ее движения были резкими, порывистыми. — Давай просто позавтракаем. Закажем кофе сюда. Забудь о них.       — Забыть? — Резко обернулась Мэй. Ее губы искривились в гримасе, похожей на оскал. — Ты слышишь это? ТЫ ЭТО СЛЫШИШЬ? Это она. Та самая, что вчера смотрела на меня, будто я говно на ботинке. А сейчас орет, как последняя шлюха, потому что какая-то дурацкая блондинка хорошенько ее трахнула! Я не могу это забыть! Я не могу это слушать! — В этот момент из-за стены снова донесся звук - на этот раз громкий, звучный шлепок по плоти, за которым последовал сдавленный, болезненный стон Уэнсдей и довольный смех Энид: "Вот так, малышка! Вот так тебя надо!" — Мэй застыла на месте. Сэм с ужасом заметила, как по внутренней стороне ее идеальных, загорелых бедер медленно, но неумолимо потекла прозрачная, липкая полоска. Смазка. Предательская, обильная влага, выдавшая ее возбуждение, ее ярость, ее жгучую, неконтролируемую зависть. Платье было таким коротким, что это было невозможно скрыть.       — Боже мой, Мэй... — Прошептала девушка. Но та уже не слышала ее. Увидев свое отражение в зеркале в прихожей и заметив влагу на своих же собственных ногах, Мэй издала звук, похожий на рычание раненого зверя. Ее лицо исказилось от бессильной злости. Она резко развернулась и, не сказав больше ни слова, вышла в коридор, громко хлопнув дверью. Сэм, бросив взгляд на ее мокрые ноги, в ужасе бросилась следом. Ли уже стучала в дверь номера Уэнсдей и Энид. Не просто стучала - она била в нее костяшками пальцев, с такой силой, что казалось, вот-вот расколет дорогую старинную древесину.       — Откройте! Немедленно откройте! — Ее голос, обычно томный и соблазняющий, теперь визжал, срываясь на фальцет. Дверь резко распахнулась, и на пороге появилась Энид. Она была вся запыхавшаяся, взъерошенная. На ней был лишь короткий шелковый халатик, распахнутый на груди, обнажая множество свежих, лиловых засосов и следов от укусов на шее и ключицах. Ее лицо было раскрасневшимся, глаза блестели диким, торжествующим огнем. Она тяжело дышала, грудь вздымалась.       — Чего тебе? — Выдохнула она, и в голосе звучала не раздражение, а скорее насмешливое любопытство. Позади нее, в глубине номера, мелькнула фигура Уэнсдей. Она быстро, почти проворно, поднималась с колен, натягивая на себя тот самый черный шелковый халат, который был на ней вчера. На секунду Мэй увидела ее спину - бледную, тонкую, испещренную длинными красными полосами, будто от ударов плетью. Затем халат запахнулся, и Уэнсдей подошла к Энид, встала рядом. Ее черные волосы были растрепаны, на щеках горел нездоровый румянец, а губы были припухшими, будто их долго и жестоко целовали. Но взгляд... Взгляд был все тем же - ледяным, пустым и пронзительным.       — Я требую, чтобы вы немедленно прекратили этот... Этот развратный шум! — Закричала Мэй, трясясь от ярости. Ее палец дрожащей рукой был направлен прямо в лицо Энид. — Это же общественное место! Я не обязана слушать, как вы там... Как вы трахаетесь! У меня болит голова! Я не спала всю ночь! — Синклер только подняла бровь, ее взгляд скользнул вниз, по фигуре Мэй, и остановился на том самом месте, где по внутренней стороне бедра все еще стекала прозрачная жидкость. На ее губах появилась медленная, ядовитая, торжествующая ухмылка.       — Ох, дорогуша, — Сладко протянула она. — Да у тебя там сам целый потоп. Кажется, наш "шум" кое-кому явно по вкусу. — Она фыркнула, кивнув в сторону мокрых ног Мэй. — Что, моя малышка Аддамс так тебя возбудила своими стонами? Не ожидала, да? Что такая холодная рыбка может так громко кричать и так сладко просить? — Уэнсдей, стоявшая рядом, тоже бросила беглый, оценивающий взгляд на ноги Мэй. Ее тонкие губы искривились в едва заметной, но безжалостной усмешке.       — Наблюдение: уровень твоей физиологической реакции, мисс Ли, явно не соответствует заявленному уровню раздражения от акустического загрязнения, — Произнесла она своим ровным, слегка хриплым после страсти голосом. — Вероятно, имеет место когнитивный диссонанс. Или банальная гипоксия головного мозга от избыточного возбуждения. — Мэй покраснела до корней волос. Она попыталась сдвинуть ноги, перекрыть поток, но это было бесполезно и только сильнее выдавало ее.       — Это... Это не то! У меня просто... — Она запнулась, пытаясь придумать оправдание, но ярость и унижение душили ее. — Вы ведете себя как животные! Как последние животные! Мне это противно!       — Ой, да ладно тебе, — Рассмеялась Энид, поворачиваясь к Уэнсдей. — Слышишь, малышка? Мы с тобой животные. Аж течет на пол от нашего животного поведения. — Она любяще шлепнула Уэнсдей по той самой упругой, идеальной заднице, которую так хотела заполучить Мэй. Халат глухо шлепнул по плоти. Уэнсдей лишь вздернула бровь, но не отстранилась.       — Твое определение "животного" поведения, как обычно, размыто и неконкретно, — Парировала она, но ее рука потянулась к Энид, легким, почти невесомым движением поправляя воротник халата на ее засосанной шее. Ее пальцы задержались на коже, и в этом жесте было столько интимности и обладания, что у Мэй перехватило дыхание от злости.       — Я... Я только что чуть не... — Попыталась сказать Мэй, но вовремя заткнулась. Ее мозг, затуманенный яростью и возбуждением, отключился. — Без единого прикосновения! Просто слушая, как она стонет! Что за... — В коридоре наступила мертвая тишина. Даже Энид на секунду опешила от такой откровенности. Потом ее лицо расплылось в широкой, наглой ухмылке.       — Ну вот видишь! — Весело воскликнула она. — А говоришь - "противно". Значит, не так уж и противно, раз ты аж сама того... Достигла. Моя девочка постаралась на славу, да, Мэй? Устроила тебе бесплатное шоу. — Она обняла Уэнсдей за талию и притянула к себе. Та не сопротивлялась, лишь бросила на Мэй холодный, насмешливый взгляд.       — Если вы не прекратите, я вызову полицию! — Прошипела Ли, понимая, что проиграла этот раунд, и от этого ее ярость достигла пика. — Я напишу жалобу администрации отеля! Вас выселят!       — О, нет, только не полицию! — с притворным ужасом воскликнула Энид, поднося руку к сердцу. — Что же мы будем делать без нашего номера с видом на канал? Как мы теперь будем трахаться? — Она снова повернулась к Уэнсдей, игнорируя Мэй. — Слышишь, милая? Нас хотят выселить. Из-за того, что ты слишком громко стонала. Ну что же ты так распоясалась сегодня? — Аддамс внимательно посмотрела на нее, ее взгляд скользнул с лица на распахнутый халат, на грудь, и задержался там с таким голодным, таким откровенным вожделением, что у Энид перехватило дыхание уже по-настоящему.       — Твоя грудь, — Ровным, констатирующим голосом произнесла Уэнсдей, — Выглядит особенно привлекательно, когда на ней остаются следы моих зубов. Я бы хотела изучить этот феномен более детально. Прямо сейчас. — Энид рассмеялась - громко, счастливо, победно.       — Ох, прости, дорогуша, — Сказала она, обращаясь к побелевшей от ярости Мэй. — Нас ждут важные исследования. Так что, если позволишь... Иди и вызывай своих копов. Можешь даже подождать под дверью. Послушаешь еще. Вдруг снова кончишь. Экономия на сексе, однако. — Она уже было захлопнула дверь, но Уэнсдей мягко остановила ее рукой. Та повернулась к Мэй в последний раз.       — И мисс Ли, — Голос стал тихим и смертельно опасным. — В следующий раз, когда вы решите пожаловаться на шум... Возьмите с собой сменное белье. А то некультурно. И негигиенично. — И дверь с громким щелчком закрылась прямо перед носом у девушки. Та стояла несколько секунд, трясясь от бессильной ярости, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Она чувствовала, как влага все еще стекает по ее ногам, капая на дорогой мраморный пол коридора. Она слышала, как из-за двери снова доносится сдавленный смех Энид, а затем - низкий, властный голос Уэнсдей: "А теперь, насчет твоей груди..." Сэм осторожно тронула ее за локоть.       — Мэй, пойдем. Пожалуйста. Пойдем отсюда. — Рыжая резко дернулась, отбрасывая ее руку. Ее глаза были полны слез ярости и унижения.       — Я бы ее... Я бы ее отшлепала так, чтобы она неделю сидеть не могла! — Прошипела девушка сквозь стиснутые зубы. — Я бы заставила ее плакать и умолять! — Сзади снова раздался шлепок и довольный возглас Энид: "Ой, а я уже на пути к этому! Как там твоя задница, малышка? Готова к очередному уроку?" Мэй взвыла. Буквально. Короткий, яростный, бессильный звук вырвался из ее груди. Она развернулась и, не помня себя, пошла прочь по коридору, оставляя за собой на мраморе унизительные мокрые следы. Сэм бросила последний взгляд на закрытую дверь, за которой снова начали нарастать стон и смех, и побежала за своей подругой, понимая, что эта война только что перешла в какую-то новую, совершенно пугающую фазу. Дверь их номера захлопнулась с таким оглушительным грохотом, что, казалось, по стенам, обитым темно-бордовым шелком, пробежала трещина. Воздух, густой от запахов дорогих духов, коньяка и бессильной ярости, снова застоялся, неподвижный и удушливый. Мэй не вошла - ворвалась, как ураган, сметая все на своем пути. Ее каблуки с силой шлепнули по мраморному полу, оставляя влажные следы, затем бесшумно утонули в густом ворсе персидского ковра. Она метнулась к бару, схватила первую попавшуюся бутылку - односолодовый виски двадцатилетней выдержки - и, не утруждая себя бокалом, отхлебнула прямо из горлышка. Алкоголь обжег горло, но не смог погасить пожар внутри. Она швырнула бутылку на стойку, та покатилась, разливая золотистую жидкость по полированному дереву.       — Ну что, довольна? — Ее голос был низким, хриплым от ярости и выпитого. Она повернулась к Сэм, которая робко замерла у двери, словно пригвожденная к месту. — Довольна тем, как они меня унизили? Тем, что я стояла там, в коридоре, и... И... — Она не договорила, лишь провела рукой по внутренней стороне бедра, смахивая остатки влаги. Ее пальцы дрожали. Сэм молчала, ее глаза были полны страха и странного, болезненного сострадания. — Подойди ко мне, — Приказала девушка, в голосе не было вопроса, только холодная, безжалостная власть. Сэм сделала несколько неуверенных шагов вперед. Она видела, как грудь Мэй тяжело вздымалась под тонкой кожей платья, как горели ее глаза - не от страсти, а от ярости и унижения, которое медленно, но верно превращалось в нечто иное, более темное и требовательное. — Сними это, — Мэй указала на свое платье. — Сними с меня эту тряпку. Я чувствую ее запах. Запах их пошлого, дешевого секса. — Сэм, с дрожащими руками - повиновалась. Молча, она расстегнула застежку на плече, затем на другом. Кожаное платье-рубашка соскользнуло с тела на пол с тихим шелестом. Та стояла перед ней в одних лишь красных кружевных трусиках, которые были влажными насквозь. Ее тело было идеальным - подтянутым, загорелым, дорогим. Но сейчас оно было сведено напряжением, каждая мышца играла под кожей.       — Теперь твоя очередь, — Бросила Мэй, ее взгляд скользнул по Сэм с ног до головы. — Разденься. И делай то, что я скажу. — Девушка, все еще молча, скинула с себя простенькое платье, затем белье. Она стояла перед Мэй, чувствуя себя уязвимой и одновременно порочно возбужденной. Она знала, что сейчас произойдет. Знала и боялась, и желала этого всеми фибрами души. Мэй окинула ее взглядом, полным презрения и голода. Затем она медленно, словно выбирая слова, произнесла: — Теперь... Ты будешь трахать меня. Но ты будешь делать это не как Сэм. Ты будешь делать это как она. Как Уэнсдей. Поняла? Ты будешь говорить ее голосом. Смотреть ее глазами. Трогать меня ее руками. Ты будешь ею. — Сэм замерла. Сердце бешено заколотилось. Это было слишком. Слишком унизительно, слишком извращенно. Но вид Мэй - разгоряченной, влажной, абсолютно беззащитной в своей ярости - заставлял кровь бежать быстрее. Она так сильно хотела ее. Именно эту Мэй - сломанную, яростную, нуждающуюся.       — Хорошо, — Тихо выдохнула она дрожащим голосом. — Хорошо, Мэй.       — Не "Мэй", — Резко поправила та. — С сегодняшнего дня для тебя я - "мисс Ли". А ты... Ты - Уэнсдей Аддамс. Начинай. — Сэм сделала глубокий вдох, пытаясь собраться с мыслями. Она подошла к Мэй, ее руки слегка дрожали. Она вспомнила манеру Уэнсдей - ее сдержанность, ее холодную точность. Она коснулась плеча - нежно, почти невесомо, как та, другая, могла бы коснуться.       — Ложись, — Сказала она, и попыталась сделать свой голос низким, ровным, лишенным эмоций, как у Аддамс. Мэй позволила отвести себя к огромной кровати. Она легла на спину, ее глаза были прикованы к Сэм, в них читался голод и нетерпение. Девушка склонилась над ней. Ее пальцы медленно, почти робко, провели по животу, ощущая под кожей напряженные мышцы. Затем ниже, к линии бедер, к тому месту, где красное кружево уже промокло насквозь.       — Не так, — Выдавила Ли, ее голос сорвался. — Не нежно! Она не была бы нежной! Она была бы грубой. Властной. Делала бы больно. Потому что я этого заслуживаю. Потому что я - тварь, которая осмелилась на нее позариться. — Ее слова были полны ненависти - к себе, к ним, ко всему миру. Сэм вздрогнула, но кивнула. Она сжала пальцы, стала касаться кожи жестче, увереннее. Она прикусила ее нижнюю губу, заставив ту вздохнуть от неожиданности и боли.       — Да... — Выдохнула девушка, закрывая глаза. – Вот так... Вот так, Уэнсдей... Делай со мной что хочешь... Накажи меня... — Сэм, войдя в роль, резко дернула трусики вниз, срывая их с нее. Она обнажила ее, и воздух наполнился густым, терпким запахом возбуждения. Мэй аж подпрыгнула на постели, когда пальцы Сэм грубо, без прелюдий, вошли в нее. — Да! — Закричала она, ее спину выгнуло дугой. — Вот так! Входи в меня! Глубже! Вытрахай из меня всю эту дурь! Всю эту зависть! Всю эту... Эту... — Она не договорила, застонав, когда пальцы Сэм нашли внутри нее нужную точку и принялись яростно работать. Девушка, стараясь имитировать холодную безжалостность Уэнсдей, смотрела на нее сверху вниз. Она видела, как лицо Мэй искажается от наслаждения, как ее губы шепчут чужие имя. — Уэнсдей... — Простонала Мэй, впиваясь пальцами в простыни. — Ах, да... Вот так... Еще... Отшлепай меня... Как ту... Ту дуру... Энид... — Сэм, повинуясь, шлепнула ее по бедру - резко, звучно. На коже тут же выступил красный след. Мэй взвыла от удовольствия. — Да! Накажи меня! Я хотела тебя украсть! — Она почти рыдала, ее тело бросало из стороны в сторону на постели. — Я стою того, чтобы со мной так обращались! Заставь меня кончить! Своим именем. — Сэм ускорила движения. Ее собственная рука двигалась механически, она сама была возбуждена до предела, видя эту могущественную женщину, полностью отдавшуюся ей, вернее - призраку той, другой. Она наклонилась, прикусила сосок на ее груди, заставив Мэй вздрогнуть и издать еще более громкий стон. — Уэнсдей! — Закричала Мэй, и ее голос прозвучал на весь номер, наверняка пробиваясь сквозь стены. — Аддамс! — Ее тело затряслось в мощном, продолжительном оргазме. Она кричала, рыдала, ее ноги судорожно сжались вокруг руки Сэм. Она была абсолютно бесконтрольна, дика, прекрасна в своем полном саморазрушении. И именно в этот момент за стеной раздался сдавленный, но отчетливый смешок. Затем - еще один. Высокий, звонкий, принадлежавший Энид, и низкий, едва слышный - Уэнсдей. Мэй замерла, еще не придя в себя, ее глаза широко раскрылись от ужаса и осознания. Сэм резко вынула руку, как обожженная. Из-за стены донеслись слова, сказанные ясным, насмешливым голосом Энид:       — Ну надо же, малышка, кажется, у тебя появилась поклонница. И как старается, бедняжка, твое имя выкрикивает. — Последовала пауза, а затем ровный, холодный голос Уэнсдей:       — Вероятно, это проявление синдрома Стокгольма в сочетании с острой гипоксией головного мозга. Печально. — Мэй, вся красная от унижения, скатилась с кровати и схватила первый попавшийся под руку халат. Она накинула его на себя, не завязывая, и бросилась к двери. Она даже не посмотрела на Сэм. Ее захлестывала одна мысль - заткнуть их, заставить замолчать, любой ценой. Она распахнула дверь своего номера. И замерла. На пороге стояли Энид и Уэнсдей. Энид - все в том же распахнутом халатике, с сияющим, самодовольным лицом. Уэнсдей - в своем черном шелковом халате, завязанном на талии, с идеально собранными волосами и холодным, невозмутимым выражением лица. Они обе смотрели на нее с нескрываемым интересом. Мэй поняла, в каком виде она предстала перед ними. Растрепанные волосы. Распахнутый халат, под которым не было ничего, кроме влажной, возбужденной кожи. Запыхавшееся лицо. И запах - ее собственный, смешанный с запахом секса и позора.       — Нууууу, — Протянула Синклер, ее голос звенел ядовитой веселостью. — Что это у нас тут? Утренние упражнения по вокалу? Или репетиция оперы? "Уэнсдей, я кончаю!" — Она передразнила ее с утрированным пафосом. — Оригинально. Драматично. Прямо как в плохом порно. — Мэй попыталась запахнуть халат, но руки ее дрожали.       — Заткнись, – Прошипела она, но это прозвучало жалко и неубедительно.       — Ой, а мы что? Мы ничего, — Блондинка сделала невинное лицо. — Просто проходили мимо. Услышали знакомое имя. Решили проверить, не приснилось ли нам. Оказалось, нет. Моя малышка Аддамс и правда у кого-то на уме. И не только на уме, — Она многозначительно кивнула в сторону ног Мэй. Уэнсдей, все это время молча наблюдавшая, слегка склонила голову набок.       — Любопытный феномен, — Произнесла она своим размеренным тоном. — Проецирование сексуального желания на объект, который его не разделяет и даже активно отвергает, с последующей аутоэротической стимуляцией под фантазийным замещением. Случай для учебника по психопатологии. — Мэй покраснела еще сильнее, ее глаза наполнились слезами ярости.       — Это не ваше дело! – Выкрикнула она. — Убирайтесь отсюда! Это мой номер!       — О, конечно, конечно, — Голубоглазая подняла руки в немом смирении. — Мы уже уходим. Просто хотелось лично поздравить. Поздравить с тем, что ты все-таки добилась своего. Ну, почти. Пусть и с помощью бедной Сэм и ее воображения. Надеюсь, она была достаточно грубой? Ты же это любишь, да? Когда с тобой обращаются как с последней шлюхой? — В этот момент Мэй, доведенная до предела, совершила то, о чем потом будет жалеть. Она сделала резкий шаг вперед и прижалась к Уэнсдей. Ее обнаженная, упругая грудь коснулась шелковой ткани халата. Она подняла на нее глаза, полные отчаяния, ненависти и невероятной, животной надежды.       — Она ничего не понимает, — Прошептала она, ее губы почти касались губ Уэнсдей. Ее дыхание было горячим и прерывистым. — Только ты... Только ты можешь дать мне то, что я хочу. Только твои руки... Твои холодные, прекрасные руки... Они ждут тебя. Вся я жду тебя. — Уэнсдей даже не дрогнула. Она не отпрянула, не оттолкнула ее. Она просто посмотрела на Мэй снизу вверх с таким ледяным, безразличным презрением, что у той по коже побежали мурашки.       — Твое предположение ошибочно, — Ровным голосом произнесла брюнетка. — И физически, и метафорически неприятно. — Только тогда она сделала шаг назад, разрывая контакт. Ее движение было плавным, точным и не оставляющим никаких сомнений. Энид фыркнула, ее глаза сверкали торжеством.       — Видишь? Даже голой и мокрой ты не вызываешь у нее ничего, кроме брезгливости. А знаешь, от чего она реально кончает? — Энид наклонилась к самому уху Мэй и прошептала с сладкой, смертельной ядовитостью: — От одного моего вида. Раздетой. Готовой к ней. От того, как я смотрю на нее. Больше ей ничего не нужно. Только я. — Мэй отшатнулась, словно ее ударили. Ее лицо исказилось гримасой чистейшей, беспомощной ненависти. Она посмотрела на Уэнсдей - холодную, недоступную, неприступную. Затем на Энид - сияющую, довольную, уверенную в своем праве. И на себя - голую, униженную, отвергнутую.       — Идите к черту, — Хрипло выдохнула она. Ее голос сорвался. — Идите к черту обе. — И она изо всех сил захлопнула дверь прямо перед их лицами. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине коридора. Она прислонилась к двери спиной, вся дрожа. Слышно было, как Энид снова громко рассмеялась и что-то сказала Уэнсдей, а та коротко и сухо ответила. Затем их шаги затихли вдали. Мэй медленно сползла на пол. Халат распахнулся, обнажая ее тело. Она сидела на холодном мраморе, не в силах пошевелиться, и тихо, бессильно плакала от ярости, стыда и невыносимого, всепоглощающего желания, которое теперь уже никогда не будет удовлетворено. Сэм, все еще замерзшая от холода, исходящего от мраморного пола, наблюдала, как могущественная Мэй Ли, ее подруга, ее мучительница, рыдает у двери, беззащитная и разбитая. В тусклом свете номера ее спина вздрагивала от беззвучных рыданий, а пальцы бессильно царапали полированное дерево. Злость, ярость, унижение - все это ушло, испарилось, оставив после лишь горький осадок стыда и пустоты. Сэм тихо подошла к ней, ее босые ноги неслышно ступали по холодному камню. Она не решалась прикоснуться, зная, какими острыми и болезненными могут быть шипы у гордой розы. Она просто опустилась рядом на колени, завернутая в свой собственный халат, который схватила на бегу.       — Мэй... — Тихо начала она, и голос ее прозвучал неуверенно, почти робко. Та не ответила, лишь ее плечи содрогнулись сильнее. Сэм глубоко вздохнула, собираясь с духом. Она была рядом, поддержкой, подругой, самым близким человеком, и сейчас именно она должна была стать якорем. — Они ушли, — Сказала девушка мягко, но твердо. — Их здесь нет. Остались только мы. И нам нужно собираться. — Мэй медленно подняла голову. Ее глаза, заплывшие от слез, были пустыми. Макияж размазался по лицу, превратив его в трагическую маску.       — Собираться? — Голос был хриплым, чужим. — Куда? Зачем? Чтобы они снова могли надо мной смеяться?       — На показ, — Напомнила ей девушка. Она осторожно протянула руку и коснулась ее плеча. Кожа под пальцами была холодной. — Показ белья от La Perla. Нас обеих пригласили. Это контракт. Большие деньги. И судьи будут очень важные. — Она умолчала, что среди судей, по слухам, должны были быть редакторы Vogue и Harper's Bazaar. Для Мэй, помешанной на статусе и признании, это могло сработать как холодный душ. Мэй медленно отвела взгляд от двери и посмотрела на фигуру напротив. В ее глазах что-то дрогнуло - не признательность, нет, скорее проблеск старой, знакомой расчетливости.       — Судьи... — Повторила она, и голос постепенно возвращал твердость. Она провела рукой по лицу, смахивая слезы и тушь. — Да. Ты права. Это возможность. Мы должны быть там. Мы должны быть безупречны. — Она оттолкнулась от двери и поднялась на ноги с той самой королевской осанкой, что была ей свойственна, даже сейчас, с опухшими от слез глазами и дрожащими руками. Ее халат распахнулся, но теперь в ее позе не было уязвимости - лишь холодная, собранная решимость. — Приведи себя в порядок, — Бросила она Сэм, возвращаясь в свою привычную роль. — И закажи нам кофе. Крепкий. Пожалуйста. — Она повернулась и твердыми шагами направилась в ванную комнату, чтобы смыть с себя следы позора и слабости. Игра продолжалась.

***

Тем временем, в номере неподалеку, царила атмосфера праздничного, почти детского злорадства. Энид, все еще в своем коротком шелковом халатике, прыгала на огромной кровати, размахивая руками и заливаясь своим звонким, хихикающим смехом.       — И потом! И потом она такая: "Уэнсдей, я кончаю!" — Передразнивала она, закатывая глаза и стуча себя кулачком в грудь с комичным пафосом. — А мы в это время всего-то... Ну, ты поняла, — Она многозначительно подмигнула Уэнсдей, которая сидела в кресле у окна, неподвижная, как статуя, и наблюдала за ее представлением с легкой, почти незаметной улыбкой. — А потом она выскочила вся голая, мокрая, с растрепанными волосами! — Продолжала Энид, обращаясь к Йоко и Дивине, которые сидели на диване, закусив губы, чтобы не расхохотаться слишком громко. — И пыталась прижаться к Уилле! А она ей так холодно, так брезгливо: "Твое предположение ошибочно. И физически, и метафорически неприятно". Бах! Прямо в сердце! Я думала, та просто испарится от стыда! — Йоко, поправляя свои темные очки, покачала головой:       — Наивная дурочка. Думала, что может купить или завоевать то, что принадлежит тебе по праву, Эни.       — О, она не наивная, — Вставила Дивина, играя своими длинными фиолетовыми ногтями. — Она отчаянная. И опасно одержимая. Такие, когда падают, разбиваются вдребезги.       — Ну, сегодня она точно разбилась, — С торжеством заключила Энид и спрыгнула с кровати, чтобы приземлиться на колени Аддамс. Та даже не пошевельнулась, лишь приняла ее вес, обвив руками вокруг талии. — Правда, детка? Мы ее добили?       — Мы просто констатировали факт ее клинической неадекватности, — Сухо ответила Уэнсдей, пальцы легонько перебирали шелк на бедре блондинки. В этот момент раздался тихий, но настойчивый звонок телефона Уэнсдей. Она взглянула на экран, подняла бровь и приняла вызов, включив громкую связь.       — Алло.       — Мисс Аддамс? – Послышался вежливый, деловой голос. — Говорит Мари-Клод, координатор показа La Perla. Приношу извинения за беспокойство в нерабочее время, но у нас возникла непредвиденная ситуация. Одна из наших ключевых судей, Анна Винтур, к сожалению, не сможет присутствовать. — Энид замерла на коленях у девушки, широко раскрыв глаза. Йоко и Дивина притихли, прислушиваясь.       — Это печально, — Безразличным тоном констатировала девушка.       — Мы знаем, что вы с супругой отдыхаете в отеле и, возможно, уже слышали о нашем мероприятии, — продолжила Мари-Клод. — И мы хотели бы знать, не согласились бы вы и мисс Синклер занять места в судейской коллегии? Мы предлагаем гонорар в... — Она назвала сумму, от которой у Энид вырвался сдавленный вздох. — Плюс, конечно, все модели из новой коллекции в подарок. Ваш вкус и ваше мнение, как одной из самых стильных пар в мире, для нас невероятно ценны. — Уэнсдей посмотрела на Энид. Та замерла, уставившись на нее с мольбой во взгляде, сложив руки как для молитвы и беззвучно шевеля губами: "Соглашайся-соглашайся-соглашайся!" Крошечная пауза, растянутая для драматизма.       — Я должна посоветоваться с женой, — Ровно сказала Аддамс.       — Конечно! Я подожду. — Аддамс прикрыла ладонью микрофон.       — Ну что, дорогая? — Спросила она, глядя в сияющие глаза Энид. — Готов ли твой внутренний мир к оценке чужих достоинств в самом буквальном смысле?       — Да! Да! Тысячу раз да! — Выдохнула Энид, почти подпрыгивая от восторга. — Это же идеально! Мы будем судить! — Брюнетка кивнула, как будто это был единственный разумный аргумент.       — Мы согласны, — Сказала она в телефон. Йоко и Дивина синхронно вскрикнули от восторга.       — Вы будете королевами вечера! — Сказала Йоко.       — Задавите их всех своим стилем! — Добавила Дивина. Через час номер напоминал салон красоты перед мет-галой. Примчавшиеся стилисты и визажисты суетились вокруг Энид и Уэнсдей. Для блондинки выбрали великолепное вечернее платье цвета горького шоколада. Длинное, в пол, из струящегося бархата, с открытой спиной и глубоким декольте, подчеркивающим каждую линию ее хрупкого, но соблазнительного тела. Платье облегало ее, как вторая кожа, переливаясь при каждом движении глубоким, почти живым блеском. Уэнсдей облачилась в свое оружие - классическое черное платье. Такое же длинное, безупречного кроя, из тяжелого шелка, который не струился, а ниспадал строгими, четкими складками. Оно было скромнее, с высоким воротником и длинными рукавами, но от этого его воздействие было лишь сильнее. Оно кричало о сдержанной силе, недоступной роскоши и абсолютной власти. Ее волосы были убраны в идеально гладкий пучок, на лице - лишь легкий тон и почти незаметная помада темного оттенка.       — Богини, — С придыханием произнесла Йоко, когда они закончили.       — Выглядите так, будто собираетесь не на показ, а вершить судьбы, — Добавила Дивина. Синклер сияла. Она подошла к Уэнсдей, поправила воображаемую пылинку на ее плече и взяла ее руку, вложив свои пальцы между ее пальцами.       — Готовы, мисс Аддамс? — Спросила она, сверкая глазами.       — Всегда готова к наблюдению за социальными ритуалами в их наиболее показной форме, — Ответила девушка, а пальцы сжали руку голубоглазой в ответ. Их повезли в лимузине в старинный особняк на окраине города, где проходил показ. Место было преображено до неузнаваемости. Высокие сводчатые потолки, античные колонны, увитые живыми цветами, приглушенный свет софитов, выхватывающий из полумрака белоснежные подиумы. Воздух был густым от аромата дорогих духов, шампанского и возбужденных голосов модной элиты. Повсюду мелькали лица с обложек, щелкали камеры папарацци, замаскированные под гостей. Их встретила сама Мари-Клод и с почтительным поклоном проводила на самые лучшие места - в первом ряду судейской коллегии, рядом с другими иконами стиля, которые с интересом и легкой завистью смотрели на прибывшую пару. Сразу за подиумом, за легкой полупрозрачной ширмой, метались модели. Среди них, в роскошном черном кружевном бюстгальтере и миниатюрных трусиках, выгодно оттенявших ее бледную кожу, стояла Мэй Ли. Рядом с ней, в комплекте нежно-персикового цвета, скромно жмущаяся Сэм. Они обе были прекрасны, как куклы, отполированные до блеска. Именно в этот момент взгляд Мэй скользнул через щель в ширме и наткнулся на первых ряд. На Энид, сияющую в своем коричневом платье, и на Уэнсдей, холодную и невозмутимую в черном. Они сидели, откинувшись на спинках кресел, их пальцы были сплетены. Две королевы, наблюдающие за своим балом. Мэй замерла. Ее лицо на мгновение стало маской ужаса и ярости. Казалось, она вот-вот развернется и сбежит. Но потом ее взгляд упал на гордый, прямой профиль Уэнсдей, на ее спокойную, оценивающую позу. И ее собственная гордость, ее ярость, ее желание доказать что-то, вернулись к ней с десятикратной силой. Она выпрямилась, подняла подбородок. Ее глаза стали холодными, пустыми. Она была готова. Сэм, заметившая ее реакцию, проследила за ее взглядом и тоже увидела судей. Ее глаза широко раскрылись, но не от страха, а от изумления. Затем на ее губах появилась легкая, едва заметная улыбка. Показ начался. Музыка зазвучала громче, и первые модели вышли на подиум. Свет софитов выхватывал идеальные тела в кружевах, шелке и атласе. Энид, приложив палец к губам, внимательно изучала каждую деталь.       — Боже, посмотри на эту, — Она наклонилась к Аддамс, указывая взглядом на модель в ярко-красном. — Цвет вообще не ее.       — Согласна. Нарушены все принципы колористики, — Кивнула Уэнсдей. Затем на подиум вышла Мэй. Она шла не как модель, а как воин. Ее шаги были твердыми, взгляд - пристальным и вызывающим, устремленным прямо на брюнетку. Она повернулась, продемонстрировав спину, снова замерла, бросая вызов. Она была прекрасна в своей ярости.       — Ну, старается, — Усмехнулась Энид. — Напускная уверенность. Видно за версту. — Следом вышла Сэм. И тут даже Уэнсдей слегка склонила голову набок. Девушка шла не с вызовом Мэй, а с какой-то внутренней, тихой грацией. Простой комплект на ее хрупком теле смотрелся не пошло, а невинно и трогательно. Она улыбалась не в камеры, а куда-то в себя, и это делало ее образ завершенным.       — О, а эта... Милая, — Шепнула Энид девушке. — Совсем другая энергетика. Настоящая. Без фальши.       — Объективно ее данные и подача гармоничнее, — Констатировала Аддамс, не сводя с Сэм своих темных глаз. — Она не пытается продать товар. Она позволяет товару подчеркнуть ее естественность. — После окончания дефиле начались совещания судей. Обсуждения были жаркими. Энид и Уэнсдей, не сговариваясь, твердо стояли на своем.       — Номер семнадцать, Сэм Спаркс, — Четко произнесла Аддамс, когда слово дали ей. — Ее образ лишен надрыва и искусственности, присущих другим участницам. Она олицетворяет собой ту самую легкость и естественность, которую призвано подчеркивать нижнее белье.       — Я полностью согласна с моей женой, — Тут же поддержала Синклер, сияя. — Она была единственной, кто выглядел так, будто ему в этом белье удобно. И сексуально именно этой легкостью. — Их аргументы и статус склонили чашу весов. Когда ведущая объявила победительницу, зал взорвался аплодисментами.       — Победительницей сегодняшнего показа и лицом новой кампании La Perla становится... Сэм Спаркс! — Сэм, с сияющими от неверия глазами, вышла на подиум. Ей вручили огромный букет и хрустальную статуэтку. Музыка гремела, вспышки камер ослепляли. Мэй стояла в стороне, среди других моделей. Ее лицо было каменным, но по тонким, сжатым губам и легкой дрожи в руках было видно, какую бурю она сдерживает. Она проиграла. Снова. И проиграла на глазах у тех, кого больше всего на свете хотела унизить. И проиграла той, кого изредка считала лишь своей тенью. Сэм, спускаясь с подиума с наградой в руках, прошла мимо судейского стола. Она поймала взгляд Уэнсдей и Энид, стоявших рядом. Она не улыбнулась им, не кивнула. Она лишь быстро, почти по-детски, подмигнула им одним глазом - маленький, тайный знак признательности и понимания между ними тремя. Знак, который никто больше не заметил. Затем она повернулась и пошла к группе моделей, где ее уже ждала обезумевшая от восторга и зависти толпа. А Мэй, все так же стоявшая в стороне, смотрела ей вслед, и в ее глазах кипела та самая черная, беспомощная ярость, которая рано или поздно должна была найти выход. Вечер после показа выдался на удивление спокойным. Напряжение, висевшее в воздухе между ними, казалось, немного рассеялось после победы Сэм. Даже Мэй вела себя почти прилично. Она нашла девушку за кулисами, среди суматохи упаковывающихся моделей и стилистов.       — Поздравляю, — Сказала она, и в ее голосе прозвучала неожиданная, хриплая искренность, смешанная с горькой завистью. Она не обняла ее, но ее рука на мгновение коснулась ее плеча. — Ты была... Идеальна. По-настоящему. — Сэм, все еще державшая в руках тяжелую хрустальную статуэтку, смотрела на нее широко раскрытыми глазами.       — Спасибо, Мэй, — Прошептала она, не зная, что еще сказать. Она видела эту борьбу в ее глазах - искреннюю радость за нее и одновременно жгучую, всепоглощающую досаду за себя. Именно тогда к ним подошла одна из организаторов, улыбающаяся и немного взволнованная.       — Мисс Ли, вы были великолепны, — Сказала она, стараясь смягчить удар. — Ваша подача... Такая мощная, такая уверенная. Но судьи, — Она бросила быстрый взгляд в сторону, где Энид и Уэнсдей уже собирались уходить, — Сочли, что образ мисс Спаркс больше соответствует новой философии бренда - естественности и легкости. Они настояли. — Мэй медленно кивнула, ее лицо стало каменной маской. Она все поняла. Это были они. Всегда они. Аддамс и ее блондинка. Они не просто украли ее победу - они отдали ее Сэм. Сделали так, чтобы ее собственная тень оказалась выше ее. Это было унизительнее любого прямого отказа. Она ничего не сказала. Просто развернулась и ушла, оставив Сэм с ее победой и организатором, которая все еще что-то бормотала комплименты. В отеле атмосфера была странной - смесь праздника и натянутого перемирия. Энид, сияющая от счастья за Сэм и от собственной роли "судьи", болтала без умолку. Уэнсдей слушала ее с обычной сдержанностью, но в углу рта играла та самая, редкая, почти невидимая улыбка. Именно в этот момент, пока Энид и Йоко отошли к стойке администратора, чтобы заказать ужин в номер, Мэй нашла Уэнсдей. Та стояла одна в полумраке роскошного холла, у огромного окна, выходящего на канал. Ее темный силуэт вырисовывался на фоне угасающего вечернего неба, неподвижный и задумчивый. Мэй подошла бесшумно, на своих смертоносных каблуках.       — Почему? — Спросила она тихо, без предисловий. Ее голос был ровным, но в нем слышалась сталь. Уэнсдей медленно повернула голову. Ее темные глаза, казалось, впитали весь вечерний сумрак.       — Почему что, мисс Ли?       — Почему вы отдали победу ей? — Уточнила Мэй. Ее пальцы сжали сумочку. — Чем я была хуже? Мои данные. Моя подача. Все было безупречно. — Аддамс внимательно посмотрела на нее, оценивающе, как эксперт рассматривает образец.       — С чисто объективной, анатомической точки зрения, ваши данные бесспорны, — Произнесла она своим ровным, безразличным тоном. — Симметрия лица, пропорции тела, мышечный тонус - все соответствует общепринятым канонам привлекательности. Вы обладаете той самой условно-безупречной, собранной красотой, которую ждут от профессиональной модели. — Мэй хмыкнула, и в звуке прозвучала победа. Она добилась своего. Признания. Она заставила эту ледяную статую признать ее красоту.       — Но, — Продолжила Уэнсдей, и это "но" прозвучало как приговор, — На подиуме вы продавали. Вы демонстрировали товар. Сэм - нет. Она позволила товару подчеркнуть себя. Ее эмоции были чище. Не искусственными. В этом была разница. Решение было логичным. — В этот момент к ним подошла Энид. Она скользнула рукой вокруг талии Уэнсдей, прижимаясь к ней всем телом, заявляя о своих правах без единого слова.       — О чем беседа, девочки? — Спросила она, сияя и бросая на Мэй злобный взгляд. Та улыбнулась - приторной, ядовитой улыбкой.       — Ваша жена только что сделала мне комплимент, — Сказала она, глядя прямо на Энид. — Оказалось, она находит меня объективно привлекательной. С научной точки зрения, конечно. — Энид подняла бровь, затем посмотрела на Уэнсдей.       — Ну, и что она сказала-то, точно?       — Она сказала, — Перебила Мэй, наслаждаясь моментом, — Что мои данные "бесспорны" и соответствуют "канонам привлекательности". Почти как про экспонат в музее. Но все же приятно. — Уэнсдей лишь покачала головой, но не стала опровергать. Энид рассмеялась - звонко и беззаботно.       — Ну, так это же правда! — Воскликнула она, как будто это было очевидно. — Ты и правда очень красивая, Мэй. Собранная, как картинка. Жаль только, что внутри все скомкано и перекошено. А красота-то ведь должна идти изнутри, да, малышка? — Она потрепала Уэнсдей по плечу, и та ответила ей легким, почти незаметным сжатием пальцев. Именно в этот момент в голове у Мэй созрел тот самый, окончательный, отчаянный план. Похищение. Если она не может завоевать ее добровольно, если ее признание остается холодным и научным... Тогда она возьмет свое силой. Она заставит Уэнсдей увидеть ее, почувствовать ее, признать ее не как объект, а как женщину. Она сделала глубокий вдох и улыбнулась во всю ширь, включая все свое обаяние.       — Знаете, а давайте забудем о всех этих глупостях, — Предложила она, раскинув руки. — Я веду себя как дура. Вы правы. Давайте просто поужинаем. Все вместе. В моем номере. Как цивилизованные люди. Я закажу самое лучшее, что есть в этом отеле. Вино, устрицы, трюфели... В знак примирения. — Энид смотрела на нее с подозрением, но Йоко, подошедшая с Дивиной, тут же подхватила идею.       — А почему бы и нет? — Сказала она, подмигивая Энид. — Мы с Див как раз планировали потом уйти по своим делам. А вы, девочки, могли бы пообщаться в более расслабленной обстановке. Без нас. — Энид посмотрела на Уэнсдей. Та слегка пожала плечами - мол, решение за тобой. Блондинка, польщенная вниманием и чувствуя себя победительницей, в конечном счете согласилась.       — Ладно! — Весело сказала она. — Но только если трюфели будут самыми дорогими! Номер Мэй был, как всегда, воплощением роскошного китча. Гобелены, хрусталь, тяжелые шторы. На низком столе уже был накрыт ужин - действительно, самые изысканные блюда и бутылка вина, которая стоила как небольшой автомобиль. Сэм уже была там, одетая в простое шелковое платье, и выглядела напряженной и смущенной. Первые полчаса прошли на удивление нормально. Мэй вела светскую беседу, говорила об искусстве, моде, путешествиях. Она обращалась ко всем, но ее взгляд постоянно возвращался к Уэнсдей. Та сидела прямо, в простой черной футболке и строгих брюках, и отвечала односложно, но вежливо. Энид, сидя рядом, всем своим видом показывала, кому принадлежит эта загадочная девушка. Она то и дело касалась ее руки, клала голову ей на плечо, шептала что-то на ухо, заставляя Уэнсдей улыбаться той самой редкой, смягченной улыбкой, которая была предназначена только для нее. Именно это и сводило Мэй с ума. Она не могла оторвать глаз от Уэнсдей. А точнее, от ее груди. Простая хлопковая футболка обтягивала ее маленькую, упругую грудь, и из-за того, что Энид постоянно трогала ее, ласкала бедро, проводила пальцами по руке, соски Уэнсдей заметно затвердели и проступали сквозь тонкую ткань. Для Мэй это было самым эротичным зрелищем на свете - эта холодная, неприступная девушка, тающая от прикосновений своей сумасшедшей блондинки. Она засмотрелась, зачарованная, представляя, как сама проводит по ним языком, как кусает их сквозь ткань, как Уэнсдей вздрагивает от ее прикосновений, а не от прикосновений Энид. Синклер заметила этот голодный взгляд. Она наклонилась к самому уху Уэнсдей, ее губы почти коснулись кожи, и прошептала так тихо, что услышала только она одна:       — Детка, похоже, ты снова свела кого-то с ума одним только видом своих упругих сосков. Уйми свое возбуждение, а то я сейчас сорву с тебя эту футболку и буду терзать их всю ночь, прямо здесь, не взирая на публику. Аддамс цокнула языком - короткий, раздраженный звук - и дала ей ласковый подзатыльник, от которого Энид только рассмеялась. Затем брюнетка повернулась к Мэй и Сэм. Ее лицо было абсолютно серьезным.       — Приношу извинения, — Сказала она ровным голосом. — Моя жена иногда забывает о правилах приличия в публичных местах. Позвольте мне на минутку отлучиться и переодеться во что-то... Менее отвлекающее. — С этими словами она поднялась и вышла из номера, направляясь в свой. Мэй сидела секунду, ее сердце бешено колотилось. План, который уже созрел в ее голове, требовал действий. Сейчас или никогда. Она резко встала.       — Я тоже... Освежусь, — Бросила она Сэм и вышла вслед за Уэнсдей. Энид, все еще хихикающая, сначала не придала этому значения. Но когда прошло несколько минут, а Мэй не возвращалась, ее охватило смутное беспокойство. Она посмотрела на Сэм. Та сидела, бледная как полотно, и с ужасом смотрела на дверь.       — Что-то не так? — Спросила Синклер. Сэм молча указала на дверь. Энид вскочила и выбежала в коридор. Он был пуст. Дверь в их номер была приоткрыта. Сердце девушки упало. Она подбежала и толкнула дверь. Она была заперта. Изнутри. Аддамс вошла в свой номер, погруженный в привычную, уютную полутьму. Воздух пах ею и Энид - смесью сандала, дорогого мыла и чего-то сладкого, что всегда было связано с блондинкой. Она потянулась к свету, но не успела щелкнуть выключателем. Сзади раздался щелчок замка. Резкий, громкий, окончательный. Она медленно обернулась. На пороге, прислонившись к закрытой двери, стояла Мэй. Ее лицо было бледным, но решительным. Глаза горели тем самым сумасшедшим огнем, который Уэнсдей видела раньше, но теперь в них была еще и какая-то обреченная ярость.       — Закрыла нас, — Произнесла Мэй, и ее голос дрожал от напряжения. Она сделала шаг вперед, отрываясь от двери. Ее движения были плавными, как у хищницы, вышедшей на охоту. Уэнсдей не отступила. Она просто стояла, оценивая ситуацию с холодной ясностью. Побег был невозможен - дверь заперта, телефон остался в гостиной. Физическое противостояние? Она была уверена в своих силах, но Мэй выглядела опасно - ее мышцы были напряжены, а в глазах читалась готовность на все.       — Мисс Ли, — Сказала брюнетка своим ровным, безразличным тоном, — Это крайне нерациональный поступок. Откройте дверь.       — Нет, — Ответила рыжая, делая еще шаг. Теперь их разделяло всего пару метров. Свет из окна падал на ее лицо, делая его резким и неестественным. — Я устала от твоих рациональных поступков. От твоих научных оценок. От твоих вежливых отказов. — Она провела рукой по своему обтягивающему платью. — Ты сказала, что я красивая. Объективно. Что мои данные бесспорны. — Она произнесла это с горькой усмешкой. — Но для тебя это ничего не значит, да? Я для тебя просто набор параметров. Красивый, дорогой набор. Но все же просто набор. — Уэнсдей молчала, наблюдая. Ее мозг работал быстро, анализируя варианты. Она могла попытаться обезоружить ее, ударить по горлу или в пах... Но Мэй, кажется, ожидала этого. — Я хочу, чтобы ты увидела меня, — Продолжила Мэй, и ее голос сорвался на высокой, почти истеричной ноте. Она сделала последний шаг, оказавшись прямо перед Уэнсдей. Так близко, что от нее пахло дорогим коньяком и дорогими же духами, смешанными с запахом ее собственного возбуждения. — Не как объект. Не как экспонат. Как женщину. Которая хочет тебя. Которая сходит по тебе с ума. — Она протянула руку, чтобы коснуться ее лица. Ее пальцы дрожали. Брюнетка отклонилась назад, избегая прикосновения. Ее движение было легким, почти неуловимым, но полным неприятия.       — Твое поведение переходит все границы, — Сказала она ледяным тоном. — Ты совершаешь серьезную ошибку.       — Ошибку? — Девушка громко, истерично рассмеялась. — Я уже совершила миллион ошибок! Что мне стоит еще одна? Но хотя бы эта... Хотя бы эта будет настоящей. И прежде чем Уэнсдей успела среагировать, Мэй набросилась на нее. Это не было атакой - это было объятие. Отчаянное, грубое, полное безумной силы. Она прижала Уэнсдей к себе, ее руки обвились вокруг ее спины, сжимая так сильно, что у той перехватило дыхание.       — Я заставлю тебя почувствовать, — Прошептала она ей в ухо, ее губы касались кожи. — Я заставлю тебя захотеть меня. Хоть раз. Хоть на секунду. — Аддамс попыталась вырваться. Но ярость и отчаяние Мэй придавали ей неестественную силу. Они боролись молча, в кромешной тишине номера, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием и скрипом пола под ногами. Уэнсдей удалось оттолкнуть ее, но Мэй снова навалилась, прижимая ее к стене. Ее тело было горячим и настойчивым. — Перестань сопротивляться, — Бормотала она, ее руки пытались удержать тело. — Ты же знаешь, что хочешь этого. Где-то глубоко внутри. Ты просто боишься признаться. Боишься своей настоящей себя. В этот момент снаружи раздался отчаянный стук в дверь. Голос Энид, приглушенный, но полный ужаса и ярости:       — Аддамс! Открой! Мэй, ты чертова сука, открывай немедленно! Уилла! — Услышав голос жены, Уэнсдей словно обрела второе дыхание. Она резко вывернулась, ее локоть пришелся точно в солнечное сплетение Мэй. Та сдавленно ахнула и отступила, на мгновение отпустив ее. Этой секунды хватило. Брюнетка отпрыгнула в сторону, занимая оборонительную позицию. Ее грудь тяжело вздымалась, волосы растрепались, а в глазах, наконец, вспыхнул настоящий, ничем не прикрытый гнев.       — Это конечная, — Выдохнула она, и каждый звук был отточен, как лезвие. — Ты пересекла черту. — Снаружи стук стал яростнее. Послышался голос Сэм, умоляющий Мэй открыть дверь. Девушка, держась за живот, выпрямилась. Ее лицо исказила гримаса боли и торжества.       — Нет, — Прохрипела она. — Это только начинается. Теперь ты моя. Хочешь ты того или нет. — Боль была острой, пронизывающей, но ее затмевала ярость и всепоглощающая, маниакальная одержимость. Ее глаза, широко раскрытые и блестящие от нездорового возбуждения, не отрывались от Уэнсдей. Она была похожа на раненого зверя, который уже не чувствует боли, только инстинкт. — Не понимаешь, — Прошипела она, ее голос сорвался на низкий, хриплый шепот, полный отчаяния и безумия. — Не понимаешь, что я готова на все. На все! — Она снова ринулась вперед, но на этот раз ее движение было не просто порывистым - оно было расчетливым, отточенной атакой. Ее пальцы, с длинными острыми ногтями, впились в тонкую ткань рубашки Уэнсдей у самого горла. Резкий рывок - и раздался неприятный, сухой звук рвущейся ткани. Пуговицы, маленькие, черные, словно жучки, с треском отлетели в разные стороны, покатились по полированному полу. Рубашка распахнулась, обнажив бледную, почти фарфоровую кожу, тонкую ключицу и край черного кружевного бюстгальтера, едва прикрывавшего небольшую, упругую грудь. Мэй замерла на мгновение, завороженная открывшимся видом. Ее дыхание стало прерывистым, губы приоткрылись. — Вот... — Выдохнула она с триумфом. — Вот она. Настоящая. — Этого мгновения растерянности хватило. Уэнсдей, используя инерцию рывка, резко увернулась, отшатнувшись к большому резному гардеробу из темного дерева. Но Мэй уже была на ней. Вся ее масса, подогретая адреналином и желанием, обрушилась на брюнетку, прижимая ее спиной к острым углам шкафа. Уэнсдей ахнула от неожиданности и боли. И тогда рука Мэй, быстрая, как змеиный язык, метнулась к ее груди. Холодные пальцы с идеальным маникюром грубо скользнули под край кружева, нащупали напряженный, затвердевший сосок и сжали его - коротко, почти по-хамски, с силой, граничащей с болью. Это было не ласка, не соблазнение. Это было клеймение. Маркировка собственности. Уэнсдей вздрогнула всем телом, ее глаза, обычно такие бездонные и холодные, на секунду расширились от шока и непроизвольной, животной реакции на внезапную, грубую стимуляцию. Но уже в следующее мгновение в них вспыхнул чистый, неразбавленный гнев. Она не закричала. Не произнесла ни слова. Ее тело напряглось, мышцы спины и плеч стали твердыми, как сталь. Она не стала вырываться. Она использовала собственный вес Мэй против нее самой. Резко развернувшись под ней, она убрала точку опоры. Одновременно ее локоть снова нашел уязвимое место - на этот раз чуть ниже, в районе диафрагмы. Не такой сильный удар, но точный, парализующий дыхание. Мэй сдавленно охнула, ее хватка ослабла, и она, потеряв равновесие, с глухим стоном рухнула на огромную кровать позади нее. Пружины жалобно хрустнули под ее весом. Она откатилась на спину, на мгновение оказавшись в позе полной уязвимости, ее дорогое платье задралось, обнажив бедра.       — Чертова... Холодная... Сука... — Выдохнула она, давясь и пытаясь отдышаться. Но даже сейчас, лежа побежденная, она не сдавалась. Ее глаза, полные слез от боли и унижения, снова нашли Уэнсдей. И в них вспыхнула новая, еще более извращенная искра. Она увидела, как брюнетка стоит, слегка сгорбившись, стараясь прикрыть порванную рубашку. Ее грудь тяжело вздымалась, на бледной коже у ключицы проступил красный след от давления шкафа. — Но оно того стоило, — Вдруг хрипло прошептала Мэй, и на ее губах появилась кривая, победоносная улыбка. Она медленно провела языком по губам, ее взгляд стал томным, полным неприкрытого сладострастия. — Твоя кожа... Она такая прохладная. А сосок... Он такой твердый, такой отзывчивый. Я почувствовала, как он дернулся у меня в пальцах. Ты почувствовала это? Признайся. Тебе понравилось. Хоть капельку. — Уэнсдей выпрямилась. Ее лицо было бледным и абсолютно бесстрастным, словно высеченным из мрамора. Только легкая дрожь в руках, сжимавших края рубашки, выдавала пережитый шок.       — Это была случайность, вызванная твоей неадекватной агрессией, — Произнесла она ледяным, ровным голосом, в котором не дрогнула ни одна нота. — Не более того. — Ли громко, истерично рассмеялась, запрокинув голову на подушки.       — Случайность? О, нет, моя дорогая. Это была цель. И я ее достигла. — И тогда, не сводя с нее своего безумного, горящего взгляда, Мэй медленно, с вызовом раздвинула ноги. Ее движение было непристойным, откровенным. Ее правая рука скользнула вниз, под подол дорогого платья, и она принялась ласкать себя прямо перед Уэнсдей. Ее пальцы двигались настойчиво, грубо, не скрывая ни жеста, ни намерения. — А теперь... — Ее голос стал низким, хриплым и влажным, — Покажи мне ее. Всю. Я хочу видеть, на что я променяла свою гордость. Я кончу, глядя на твою грудь, Аддамс. Я кончу, крича твое имя. И ты будешь стоять и смотреть. Это будет моя победа. — Уэнсдей, все еще пытаясь прикрыться, сделала шаг назад, ее спина снова уперлась в шкаф. В ее глазах впервые за вечер мелькнуло нечто, похожее на растерянность и отвращение перед этой демонстрацией патологической одержимости. Она видела, как тело Мэй выгибается на кровати, как ее дыхание становится все более прерывистым, как на ее лице появляется гримаса нарастающего удовольствия. — Уэнсдей... — Застонала Мэй, уже громче, ее глаза закатились. — Аддамс... Да... — Именно в этот момент снаружи раздался оглушительный грохот. Дверь, не выдержав очередного яростного натиска, с треском поддалась и распахнулась, ударившись о стену. На пороге, залитая светом из коридора, стояла Энид. Ее лицо было искажено такой чистой, беспощадной яростью, что, казалось, от нее исходил жар. Ее взгляд, дикий и невидящий, мгновенно сфокусировался на сцене перед ней: Уэнсдей, прижатая к шкафу, с порванной рубашкой и испуганным лицом, и Мэй на кровати, в самой непристойной и унизительной позе. Не думая, не крича, Энид метнулась вперед. Она была как разъяренная фурия. Одним движением она оказалась перед Уэнсдей, заслонив ее собой, приняв на себя весь ужас происходящего. Ее спина стала живым щитом. Мэй в этот момент достигла пика. Ее тело затряслось в мощной, продолжительной судороге. Из ее горла вырвался не крик, а низкий, животный, победный стон, полный торжества и унижения одновременно.       — Аддамс! — Прохрипела она, и ее тело обмякло на смятых простынях. В комнате повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжелым, хриплым дыханием Мэй и яростным, свистящим дыханием Энид. Воздух был густым и спертым, пахнущим потом, дорогими духами и чем-то металлическим - страхом и яростью. Энид стояла, не шевелясь, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Она смотрела на Мэй, которая медпенно приходила в себя, с блаженной, развращенной улыбкой на потном лице. Смотрела на эту картину абсолютного падения и наглого торжества. За ее спиной Уэнсдей медленно выдохнула. Ее пальцы разжали ткань рубашки. Она сделала шаг вперед, чтобы встать рядом с Энид, но та резким, почти неистовым жестом снова отодвинула ее за себя, не отрывая взгляда от Мэй. Она за секунду оказалась около девушки, сжимая горло с нечеловеческой силой,       — Не смей, — Прошипела Энид, и ее голос был страшен своей сдавленной тишиной. — Не смей на нее смотреть. Не смей даже дышать в ее сторону. — Ли попыталась медленно приподняться на локтях. Ее улыбка стала еще шире, еще более ядовитой. Она была на вершине унижения и счастья.       — Опоздала, кролик, — Сладко проговорила она, смакуя каждый звук. — Твоя холодная рыбка уже вся моя. Я прикоснулась. Я почувствовала. Я кончила на нее. И она смотрела. — Энид вздрогнула, теряя последний самоконтроль. Хрупкая, всегда нежная рука в один миг превратилась в увесистую кувалду. Одним резким движением блондинка нанесла такой удар, что будь Мэй игрушкой - ее голова отлетела бы на несколько метров. С носа моментально хлынула кровь заливая дорогую одежду девушки. А после прозвучал тихий, мучительный хрип. Аддамс моментально оказалась около жены, сдерживая и отводя в сторону.       — Встань, — Прозвучал голос брюнетки. Он был тихим, но абсолютно четким и холодным, как удар стального клинка. Она удерживала тяжело дышащую жену, которая встряхивала кулак от мощнейшего удара. Черноволосая стояла с ней плечом к плечу, все еще прикрывая разорванную рубашку, но ее поза была прямой, а взгляд - тем бездонным, ледяным взглядом, который сводил с ума Мэй. — Встань и уйди. Немедленно. — Мэй фыркнула, вытирая кровь с носа и лениво потягиваясь, как кошка после удачной охоты.       — А что? Я уже получила то, что хотела. Ну, почти. — Ее безумный взгляд снова голодно скользнул по груди Уэнсдей. Синклер снова не выдержала.       — Гребаная сука, я сломаю твой нос и запихну его в твою плоскую задницу. — Она рванулась было вперед, но Аддамс опередила ее. Не повышая голоса, не делая ни одного лишнего движения, она просто указала на дверь.       — Если ты не выйдешь в течение следующих десяти секунд, — Сказала она мертвым, ровным тоном, — Я не стану ее останавливать. Но учти: у меня в кармане лежит перочинный нож с шестисантиметровым лезвием из дамасской стали. И я прекрасно знаю анатомию. Я могу нанести двенадцать ножевых ранений, ни одно из которых не будет смертельным, но каждое доставит невыразимые страдания. Ты станешь инвалидом. И все, чего ты добилась сегодня, станет лишь прелюдией к вечной боли. Выбирай. — Тишина стала еще гробовее. Улыбка медленно сползла с лица Мэй, сменившись бледным, животным страхом. Она посмотрела на Уэнсдей и увидела в ее глазах не угрозу, а простую, безжалостную констатацию факта. Это было страшнее любой истерики. Она медленно, неуверенно поднялась с кровати, поправила сползшее платье и вытерла стекающую кровь. Ее ноги дрожали, будто от эпилепсии.       — Ты... Ты сумасшедшая, Вы обе. — Прошептала она.       — Нет. Мы просто Аддамсы, — Парировала та. — Девять. Восемь. — Мэй, бросив на них последний, полный ненависти и страха взгляд, пошатнулась к выходу. Она прошла мимо них, стараясь не смотреть, и выскользнула в коридор. Как только дверь закрылась за ней, Энид обернулась к Уэнсдей. Ее ярость сменилась дрожью, а затем истерикой, подступающей к горлу. Она протянула руку, касаясь края рваной рубашки, обнаженного плеча.       — Уилла... Боже, прости... Я... Я чуть не... — Аддамс схватила ее за запястье - не нежно, а почти болезненно сильно. Ее губы опустились на покрасневшие костяшки жены, целуя каждую по очереди.       — Молчи, — Резко оборвала она. Ее собственное дыхание тоже сбилось. — Просто... Молчи. — Закончив с поцелуями, она потянула Энид за собой, прочь из этой комнаты, в гостиную. Она шла быстро, почти бежала, таща ее за собой, не оглядываясь. Только когда их дверь номера захлопнулась, а щеколда с громким стуком задвинулась на место, она отпустила ее руку и прислонилась к дереву, закрыв глаза. В их номере пахло кофе, книгами и их общим запахом - безопасным, своим. Энид, все еще дрожа, подошла к ней, обняла сзади, прижалась лицом к ее спине, к разорванной ткани.       — Все кончено, — Прошептала она, целуя ее лопатку через ткань. — Она больше не посмеет. Никогда. — Уэнсдей медленно повернулась к ней. Ее лицо было по-прежнему бледным, но в глазах уже не было ни страха, ни гнева. Был лишь холодный, безжалостный расчет.       — Ошибаешься, — Тихо сказала она. — Это только начало. Теперь она знает, что может заставить меня реагировать. И это лишь разожжет ее еще сильнее. Игра изменилась, Энид. Она перешла на другой уровень. — Она посмотрела на свою порванную рубашку, на следы на коже, и ее губы сжались в тонкую, жесткую ниточку. — И мы должны быть готовы. Тишина в их номере была густой, сладкой и наэлектризованной, как воздух после грозы. Энид все еще дышала тяжело и прерывисто, ее тело напряжено, как струна. Рука ныла, но та не обращала никакого внимания. Она не отпускала Уэнсдей, впившись пальцами в ее порванную рубашку, прижимаясь лбом к ее ключице, словно пытаясь вдохнуть ее запах, стереть следы чужого прикосновения.       — Что она сделала? — Голос блондинки прозвучал приглушенно, хрипло от сдерживаемой ярости. Она не смотрела на жену, уткнувшись лицом в ее шею. — Расскажи. Все. До последней секунды. — Аддамс стояла неподвижно, позволяя ей впитывать свое спокойствие. Ее руки медленно поднялись и легли на вздрагивающую спину Энид.       — Она вошла вслед за мной и заперла дверь, — Начала девушка ровным, почти клиническим тоном, как если бы описывала эксперимент. — Ее мотивация была очевидна - спровоцировать физический контакт там, где вербальный и визуальный оказались неэффективны. — Энид вздрогнула, ее пальцы сжали ткань еще сильнее.       — Она напала? Сразу?       — Сначала была вербальная атака. Попытка эмоционального шантажа с отсылкой к моему ранее сделанному замечанию о ее внешних данных. Затем - физическое вторжение в личное пространство. — Уэнсдей сделала небольшую паузу. — Она обняла меня. — Энид резко оторвалась от ее шеи, глаза вспыхнули зеленым огнем бешеной ревности.       — ОБНЯЛА?       — С технической точки зрения, да. Попыталась обездвижить посредством захвата. Неуклюже, но с применением значительной силы, вызванной адреналиновым всплеском. — Голос Уэнсдей оставался спокойным, но в нем появилась легкая, язвительная нотка. — Я применил базовый прием высвобождения, используя ее же импульс и массу против нее. Она потеряла равновесие и оказалась на кровати. — Энид слушала, затаив дыхание, ее взгляд выжигал дыру в пространстве где-то за спиной Уэнсдей.       — Дальше. Что было дальше?       — Далее последовала демонстрация доминирования с ее стороны, — Продолжила Уэнсдей, ее пальцы начали медленно водить по спине Энид, успокаивающе. — Она предприняла попытку принудить меня к визуальному контакту с ее... Самостимуляцией. — Энид замерла. Казалось, она даже перестала дышать. Лицо ее стало абсолютно белым, только две яркие точки румянца горели на щеках.       — Она... Она трогала себя? Прямо при тебе? — Ее голос был едва слышным шепотом, полным отвращения и шока.       — Корректно, — Кивнула Уэнсдей. — С очевидной целью вызвать либо ответную реакцию, либо чувство унижения. Я выбрала третью опцию - наблюдение и анализ, как над подопытным образцом, демонстрирующим патологическое поведение. — Блондинка сглотнула ком в горле. Ярость, холодная и страшная, медленно поднималась в ней, вытесняя первоначальный шок.       — И все? — Прошептала она. — Это все? — Аддамс посмотрела на нее своими бездонными глазами, и в их глубине мелькнула тень чего-то сложного - не смущения, а скорее стратегической недоговоренности.       — Не совсем, — Призналась она наконец, и ее голос стал чуть тише, чуть менее ровным. — Перед самым твоим появлением. Когда она уже была на грани кульминации. Она совершила физический контакт. — Воздух вокруг Энид буквально затрещал от напряжения. Она выпрямилась, отступив на шаг, ее руки сжались в кулаки.       — Какой контакт, Уэнсдей? — Каждое слово было похоже на удар молота по наковальне. — Где она тебя тронула? — Девушка молча указала пальцем на свою грудь, чуть левее центра, где тонкая черная ткань бюстгальтера все еще скрывала кожу.       — Она воспользовалась моментом, когда я была обездвижена давлением о шкаф. Ее пальцы проникли под ткань и сжали сосок. Достаточно грубо. Это было болезненно. — Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Энид стояла, не двигаясь, и по ее лицу было видно, как внутри нее рушатся все барьеры, сдерживающие ту первобытную, хищную ярость, которая всегда дремала где-то глубоко. Ее глаза потемнели, стали почти черными, зрачки расширились, поглощая радужку. Она медленно, почти ритуально, подошла к Уэнсдей. Ее руки поднялись, и пальцы, все еще сжатые от гнева, дрожа, коснулись края разорванной рубашки. Она медленно, с невероятной нежностью, отодвинула ткань, обнажив кожу и черное кружево лифчика. Взгляд ее упал на то самое место. Кожа была чуть покрасневшей, на ней виднелись едва заметные, но узнаваемые следы от длинных ногтей. Энид наклонилась. Ее губы, горячие и мягкие, коснулись этого места. Не поцелуй, а скорее прикосновение, клятва. Поклонение и очищение одновременно.       — Их больше никто не тронет, — Прохрипела она прямо в ее кожу, голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости и безумной любви. — Никогда. Никто. Чужой палец не коснется тебя без твоего желания. Пока я жива. Я вырву ей глотку за это. Я выцарапаю ей глаза. Я... — Уэнсдей мягко положила руку ей на затылок, прерывая этот поток ярости.       — Ты чуть не выбила ей все зубы, моя сильная жена, — Сказала она тихо, и в ее голосе вдруг прозвучала легкая, почти неуловимая усмешка. — Но я уже сделала это за тебя. Солнечное сплетение. Довольно эффективно, судя по реакции. — Энид замерла на секунду, затем медленно подняла на нее глаза. Ярость все еще клокотала в ее взгляде, но теперь к ней добавилось что-то еще - дикое, гордое обожание. Она смотрела на свою жену - холодную, невозмутимую, только что пережившую нападение и рассказывающую об этом с таким ледяным спокойствием, - и ее охватила волна такой всепоглощающей, такой безумной любви, что она едва не задохнулась. Она резко выпрямилась, схватила Уэнсдей за лицо обеими руками и притянула к себе для поцелуя. Это был не нежный, ласковый поцелуй. Это было жесткое, властное, яростное утверждение права собственности. Заклинание. Печать. Брюнетка ответила ей с той же силой, вцепившись пальцами в ее плечи. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, Уэнсдей тихо хихикнула - коротким, низким, довольным звуком, который был слышен только Энид. В этом звуке была и насмешка над ситуацией, и торжество, и та самая, редкая, уставшая нежность. Блондинка смотрела на нее, все еще злая. Очень злая. Но теперь ее злость была сфокусирована, направлена вовне, на ту, что посмела. Она была готова к войне.       — Ладно, — Выдохнула она, ее голос снова стал твердым и четким. Она все еще не отпускала лицо Уэнсдей. — Ладно. Значит, так. Она объявила войну. Хорошо. Мы приняли вызов. — Ее большой палец провел по ее скуле. — Но теперь мы играем по нашим правилам. И я веду. Понятно? — Уэнсдей смотрела на нее с тем самым выражением, которое сводило с ума - смесью обожания, гордости и готовности следовать за ней в ад.       — Вполне, — Кивнула она. — Каков план, генерал? — Энид отпустила ее, отошла на шаг, ее глаза загорелись холодным, расчетливым огнем. Она начала медленно расхаживать по комнате, ее босые ноги бесшумно ступали по ковру.       — Во-первых, мы немедленно меняем номер. Или вообще отель. У них тут слишком много денег и связей, они могут подкупить кого угодно, включая администрацию. Нам нужна крепость. Недоступная.       — Рационально, — Согласилась Уэнсдей, наблюдая за ней.       — Во-вторых, — Энид остановилась и резко повернулась к ней, — Никаких больше выходов в свет. Никаких общих ужинов, вечеринок, показов. Мы исчезаем. Становимся призраками. Пусть она сходит с ума в пустоте. Пусть ищет тебя глазами везде и не находит.       — Изоляция как форма психологического давления, — Кивнула Уэнсдей. — Эффективно.       — В-третьих, — Голос девушки стал тише, но от этого еще более опасным, — Мы наносим ответный удар. Но не физический. Она уже проиграла физически. Ты это доказала. Мы бьем туда, где она уязвимее всего. По ее деньгам. По ее статусу. По ее самолюбию. — Уэнсдей слегка склонила голову набок, заинтересованно.       — У тебя есть конкретная идея?       — О, да, — На губах Энид появилась медленная, хищная улыбка. — У меня есть кое-кто на примете. Один очень влиятельный блогер, специализирующийся на скандалах в мире роскоши. Он обожает истории про испорченных богатых наследниц, которые теряют лицо. И он должен мне пару одолжений. Уэнсдей молчала секунду, затем ее губы тоже растянулись в едва заметной, но безжалостной улымке.       — Анонимная утечка информации о ее неадекватном поведении? С компрометирующими деталями? С риском для репутации брендов, которые с ней работают?       — Именно, — Кивнула блондинка, ее глаза блестели. — Мы не тронем ее физически. Мы уничтожим ее социально. Сделаем ее изгоем в ее же мире. Пусть ее собственные деньги становятся тюрьмой. — Она подошла к Уэнсдей, снова взяла ее за руки.       — Но самое главное, — Сказала она, голос смягчился, стал почти уязвимым, — Это ты. Ты больше не остаешься с ней наедине. Ни на секунду. Я всегда буду между вами. Я твой щит. Понятно? — Аддамс посмотрела на их сплетенные пальцы, затем подняла на нее темные глаза.       — А если я захочу быть твоим мечом? — Спросила она тихо. — Девушка вздохнула и прижала ее ладонь к своей груди, к бешено колотившемуся сердцу.       — Ты уже им была, малышка. Ты уже им была. — Она поцеловала ее снова - уже не яростно, а с бесконечной нежностью. — А теперь пойдем. Надо собрать вещи. И сменить эту рубашку. Мне не нравится, как на нее кто-то смотрел. — И в голосе снова зазвенела та самая, собственническая, ревнивая нотка, которая заставила Уэнсдей тихо хихикнуть во второй раз за вечер. На этот раз это был звук чистого, безраздельного счастья.       — Сначала обработаем руку. — Аддамс поцеловала девушку в щеку, направляясь к аптечке. Блондинка лишь фыркнула, двигаясь за женой.

***

План Энид был приведен в действие с почти военной точностью, которой могла бы позавидовать сама Уэнсдей. Первым делом они срочно сменили отель. Не просто номер, а целое гнездо. Их новым пристанищем стал небольшой, но невероятно приватный бутик-отель на одной из самых узких и тихих улиц Венеции, вдали от глазопутляющих палаццо и оживленных каналов. Он назывался "Residenza degli Angeli" - "Обитель Ангелов". Ирония названия не ускользнула от Уэнсдей, которая, просматривая бронь на своем телефоне, лишь сухо заметила:       — Надеюсь, они имеют в виду ангелов-хранителей, а не падших. — Номер был меньше, но уютнее и, что главное, с дверью, которая могла выдержать натиск небольшого танка. Именно здесь, в гостиной их нового номера, при свете единственной лампы с абажуром из темного стекла, Энид и Уэнсдей собрали Йоко и Дивину. Переселяя их в этот же отель, чтобы обезумевшая Ли не вторглась ночью в их личное пространство. Воздух был густ от запаха старого дерева, воска и тревожного ожидания. Энид, нервно бегая по комнате, выложила все. Она не приукрашивала и не сглаживала углы. Она рассказала о запертой двери, о порванной рубашке, о грубом, насильственном прикосновении к груди Уэнсдей, о непристойном шоу, которое Мэй устроила на кровати. Ее голос то срывался на хриплый шепот, то взлетал на высокие, яростные ноты. Она не плакала. Ее глаза горели сухим, холодным огнем. Йоко слушала, не перебивая, ее лицо постепенно каменело. Сигарета в ее пальцах давно потухла, но она даже не заметила. Дивина же, напротив, казалось, уменьшалась в размерах с каждым новым словом, обнимая себя за плечи, ее глаза были огромными от ужаса.       — Она... Она что, правда... Вот так... К тебе? — Выдохнула Дивина, глядя на Уэнсдей. Та сидела в кресле, закинув ногу на ногу, ее поза была, как всегда, безупречно спокойной. Но в глазах стояла та самая ледяная пустота, которая бывала только после самых серьезных потрясений.       — Ее действия были предсказуемы, учитывая степень ее эмоциональной деградации, — Ровно ответила Аддамс. — Физический контакт был лишь вопросом времени. Я недооценила ее отчаяние.       — Не смей винить себя, — Резко оборвала ее Энид, останавливаясь перед ее креслом. — Виновата только она. И теперь она за это ответит. Не физически. Социально. — И она изложила им свой план. О блогере. Об анонимной утечке. О том, чтобы сделать имя Мэй Ли синонимом скандала, неадекватности и опасности. Йоко затянулась несуществующим дымом от мертвой сигареты и медленно выдохнула.       — Я знаю того типа. Лука Бьянки. Он помешан на богатых скелетах в шкафах. Он обожает такие истории. Особенно с сексуальным подтекстом. Он сожрет ее заживо.       — Именно на это и расчет, — Кивнула Энид. — Но нам нужны детали. Правдоподобные, сочные детали. Не просто "она повредила ей рубашку". Нужно что-то, что зацепит. Что вызовет резонанс. То видел! Йоко! Перед сделкой в "пять миллионов долларов"! — Их четверка превратилась в штаб по ведению информационной войны. Йоко, используя свои связи в мире моды и богемы, начала осторожно зондировать почву, собирая слухи о Мэй, которые уже ходили по Венеции. Дивина, с ее умением находить компрометирующую информацию в сети, погрузилась в цифровые следы Ли - ее старые интервью, посты, фотографии, выискивая малейшие намеки на неадекватность. Энид отвечала за общую стратегию и связь с Лукой Бьянки. Она говорила с ним на его языке - языке скандала и желчи. Их разговоры, всегда с заблокированных номеров, были полны намеков, полуправд и тщательно дозированной информации. Уэнсдей стала их архивариусом и аналитиком. Она составляла досье на Мэй, структурируя каждый факт, каждый слух, каждую мелочь. Ее холодный, методичный ум был идеален для этой работы. Она находила слабые места, точки, куда следует нанести удар в первую очередь. Первая статья вышла через два дня. Она появилась в блоге Луки Бьянки под безобидным заголовком: "Тени за кадром: что скрывает безупречный образ наследницы империи?" В ней еще не было прямых обвинений, лишь намеки на "нестабильное поведение", "одержимость" и "переход границ" во время венецианского трипа. Но почва была подготовлена. Вторая статья ударила уже больнее. "Скандал в палаццо: как дочь миллиардера пыталась купить любовь, а купила только позор". Там уже фигурировали "независимые источники", описывающие ее поведение как "навязчивое и угрожающее". Упоминалась "молодая пара", ставшая объектом ее нездорового внимания, плюс, видеозапись снята Йоко в тот злополучный день. Третья была разгромной. Лука, почувствовав вкус крови, выпустил самый настоящий пасквиль. "Руки прочь: как Мэй Ли превратилась в главного хищника светских вечеринок". Статья пестрила "шокирующими подробностями" от "очевидцев": и про попытку физического принуждения, и про запертые двери, и про "неадекватную реакцию на отказ". Прямо не называлось имя Уэнсдей, но всякий, кто был в курсе венецианских событий, понимал, о ком речь. Эффект не заставил себя ждать. Первой отреагировала La Perla. Их пресс-служба распространила сухое заявление о "временном приостановлении сотрудничества" с мисс Ли в свете "недавних событий, требующих выяснения обстоятельств". За ними потянулись другие бренды, с которыми работала Мэй. Ее лицо исчезло с рекламных щитов в цифровом пространстве, ее посты перестали мелькать в официальных аккаунтах. Затем пришла очередь светской хроники. Таблоиды, сначала осторожно, а потом все смелее, стали перепечатывать версию Луки Бьянки, добавляя свои, еще более грязные детали. Фотографии Мэй с вечеринок теперь сопровождались язвительными подписями: "Охотница занимается поиском новой жертвы" или "Наследница в поисках того, кто не может быть куплен". Ее имя стало токсичным. Именно в разгар этого медиашторма в дверь их номера в "Обители Ангелов" постучали. Энид, настороженная, выглянула в глазок. На пороге, съежившись от холода и нервно теребя край своего плаща, стояла Сэм. Энид открыла дверь. Она не улыбалась.       — Сэм. Чего хочешь?       — Мне нужно поговорить. С вами обеими. Пожалуйста, — Голос девушки дрожал. Уэнсдей, услышав это, появилась в дверном проеме гостиной. Она молча кивнула, давая разрешение. Сэм вошла, оглядываясь по сторонам, как загнанное животное. Она не села, даже когда Энид предложила.       — Я пришла... Извиниться, — Начала она, запинаясь. — За то, что произошло. Я... Я не знала, что она способна на такое. Я в ужасе.       — Ты была там, Сэм, — Холодно парировала Синклер. — Ты видела, как она вела себя все эти дни. Ты не могла не знать.       — Я знала, что она одержима, да! — Всплеснула руками Сэм. — Но я думала, это просто ее стиль. Соблазнить, добиться, поиграть и бросить. Я не думала, что она... Что она перейдет к насилию. Я не думала, что она посмеет тронуть... — Ее взгляд упал на Уэнсдей, и она содрогнулась. — Когда она заперла дверь... Я пыталась ее остановить, умоляла! Но она не слушала, она была как в трансе! А потом, когда вы вломились... То, что она делала на кровати... — Сэм закрыла лицо руками. — Мне было так стыдно. Так мерзко. Я чувствовала себя соучастницей.       — Почему ты вообще с ней? — Вдруг спросила Аддамс своим ровным, аналитическим тоном. — Ты умна. Талантлива. Теперь у тебя есть контракт с La Perla. Зачем тебе она? — Сэм опустила руки. В ее глазах стояла такая глубокая, выстраданная усталость, что даже Энид смягчилась.       — Она не всегда такая, — Тихо сказала девушка. — Иногда она... Она может быть щедрой. Веселой. Остроумной. Она вводит тебя в свой мир, и он такой яркий, такой блестящий, что ты забываешь обо всем. Ты чувствуешь себя особенной. Избранной. А потом... Потом начинается это. Ревность. Контроль. Унижения. Но ты уже внутри. Ты уже зависишь от ее денег, ее связей, ее одобрения. И ты говоришь себе: "Она же на самом деле не такая, это просто настроение". А потом опять. И опять. И ты уже не можешь выбраться. — Она посмотрела на них, и в ее взгляде была горькая правда. — Она мне нравилась. Когда-то. Очень. Поэтому я терпела. Думала, смогу ее изменить. Сделать лучше. Какая наивная дура. — В комнате повисло молчание. Энид переглянулась с Уэнсдей. Взгляд брюнетки был красноречивее любых слов: "Вот и еще одна ее жертва".       — Что ты будешь делать теперь? — Спросила Энид уже более мягко.       — Уезжаю. Сегодня вечером. У меня есть деньги от аванса по контракту. Улечу куда-нибудь, где ее нет. Начну все с чистого листа. Без нее. — Она повернулась к уходу, но на пороге задержалась. — И... Спасибо. За то, что сделали с ее репутацией. Может быть, теперь она никому не сможет сделать то, что сделала вам. Или... Или мне. — После ее ухода в номере снова стало тихо.       — Бедняжка, — Прошептала Энид. — Заложница собственной слабости.       — Не слабости, — Поправила Уэнсдей. — Заложница иллюзии, что любовь должна быть болью. Распространенная ошибка. — На следующий день Мэй сама нашла их. Вернее, нашла Сэм. Кто-то из "доброжелателей" сообщил ей, что ее бывшая подружка собирается улетать. Мэй ворвалась в номер Сэм в палаццо Gritti как торнадо. Ее лицо было искажено гримасой гнева и паники.       — Ты куда собралась? — Прошипела она, хватая девушку за руку. — Бросить меня? Сейчас? Когда они меня уничтожают? — Девушка, уже собравшая чемоданы, вырвала руку. Ее лицо было спокойным, но решительным.       — Все кончено, Мэй. Я уезжаю.       — Нет! — Крикнула Ли, и в ее голосе послышались истеричные нотки. — Ты не можешь! Я не позволю! После всего, что я для тебя сделала! Я ввела тебя в общество! Я сделала тебя звездой!       — Ты сделала меня своей игрушкой, Мэй. А теперь игра окончена. Я не хочу больше быть твоей игрушкой. И не хочу быть твоей жертвой. — Мэй отшатнулась, как от пощечины. Ее глаза полезли на лоб.       — Жертвой? Ты? Это я жертва! Они травят меня в прессе! Они отнимают у меня контракты! Из-за этой... Этой... — Она не нашла слов, лишь с силой сжала кулаки.       — Из-за тебя самой, Мэй! — Впервые повысила голос Сэм. — Из-за того, что ты натворила! Ты перешла все границы! Ты пыталась изнасиловать человека!       — Она сама этого хотела! — Взвыла рыжая. — Она играла со мной! Могла бы сдаться сразу! — Сэм посмотрела на нее с таким отвращением и жалостью, что Мэй на мгновение смолкла.       — Никто не хочет быть изнасилованным, Ли. Никто. Уйди. Пожалуйста. Оставь меня в покое. — Мэй застыла на месте. Она видела, что это не шантаж, не игра. Сэм была серьезна. Ее последняя опора, последнее доказательство ее власти рушилась. И тогда ее гнев сменился на мгновение чем-то другим - животным страхом одиночества.       — Сэм... Прости, — Она сделала шаг вперед, и ее голос стал неестественно мягким, умоляющим. — Я была не права. Я знаю. Я все исправлю. Мы уедем вместе. Куда-нибудь далеко. Забудем все это. Мы можем начать сначала. Ты и я. Как раньше. — Она протянула руку, чтобы коснуться ее лица, но Сэм отпрянула, как от огня.       — Нет, Мэй. Никакого "как раньше". Никакого "ты и я". Больше никогда. — Это был приговор. Окончательный и бесповоротный. Мэй замерла, и по ее лицу проползла тень. Тень понимания. Потом тень сменилась той самой, знакомой, всепоглощающей яростью. Ее губы исказились в беззвучном рыке. Она развернулась и, не сказав больше ни слова, вышла, хлопнув дверью с такой силой, что по стене поползла трещина. Она вернулась в свой номер и начала крушить все вокруг. Дорогие вазы, зеркала в золоченых рамах, бутылки из бара - все летело на пол и разбивалось с удовлетворяющим звоном. Она рычала, плакала, кричала от бессилия. Потом она упала на пол посреди руин и затихла, тяжело дыша. Именно в этот момент ее телефон выдал тихий, но настойчивый сигнал оповещения. Это был ее пресс-агент. Ссылка на новую статью. От Луки Бьянки. Заголовок гласил: "Конец империи: как Мэй Ли потеряла все - контракты, лицо и последнюю подругу". В статье, со ссылками на "инсайдеров", подробно описывался уход Сэм. Со всеми деталями их последнего разговора. Со словами "жертва", "насилие", "игрушка". Было все. Даже то, что Мэй предлагала начать все сначала. Для Мэй это стало последней каплей. Если раньше она была взбешена, то теперь ее охватила та самая, чистая, беспощадная ярость, что заставляет ломать кости и жечь мосты. Она поднялась с пола. Стекло хрустело под ее каблуками. Лицо было бледным и абсолютно спокойным. Слишком спокойным. Она знала. Знала, кто стоит за этим. Кто вливал яд в уши Луке Бьянки. Кто отнял у нее Сэм. Кто превратил ее имя в посмешище. Аддамсы. Эти ядовитые выскочки, которые осмелились поднять на нее руку. Ее ярость не была слепой. Она была холодной, как лезвие, и сфокусированной, как лазер. Она не будет метаться, как загнанная крыса. Она нанесет ответный удар. Точный, смертельный и публичный. Она приняла душ, ледяную воду, которая приструнила дрожь в теле, но не погасила огонь в душе. Надела черное платье от Alaia, строгое и безжалостное, как ее намерения. Сделала безупречный макияж, скрыв следы слез и бессонницы. Она снова была Мэй Ли - не жертвой, не изгоем, а хищницей. И она шла на охоту. Ее целью стал один из самых пафосных и посещаемых журналистами мероприятий того сезона - закрытый показ новой коллекции в Палаццо Грасси, на который она, несмотря ни на что, все еще была вхожа. Она знала, что они там будут. Аддамсы не могли пропустить такое зрелище. И она не ошиблась. Когда она вошла в зал, превращенный в лабиринт из световых инсталляций и призрачных манекенов, ее взгляд сразу выхватил их. Они стояли немного в стороне, у огромного окна, выходящего на Канал Гранде. Уэнсдей в своем фирменном черном, с лицом, выражающим скучающее презрение к окружающему китчу. Энид рядом с ней, более яркая, но с тем же невозмутимым, победительным видом. Они что-то шептались, и Энид улыбнулась. Эта улыбка обожгла Мэй, как кислота. Она не стала сразу подходить. Она ждала, наблюдая, как вокруг них клубится толпа, как на них смотрят - с любопытством, с восхищением. Они стали звездами. За ее счет. Час спустя, когда гости переместились в соседний зал для коктейлей, Мэй совершила свой маневр. Она подошла к ним не прямо, а как бы случайно, оказавшись рядом у столика с шампанским.       — Какая неожиданная встреча, — Произнесла она ледяным тоном, беря бокал. Энид и Уэнсдей обернулись. Их лица не выразили ни удивления, ни страха. Лишь холодное, изучающее любопытство, как к редкому, но неприятному насекомому.       — Ли. Выглядишь собранной, — Заметила Энид без тени дружелюбия.       — О, мне приходится быть собранной, — Мэй сделала глоток шампанского, ее глаза сверкнули над краем бокала. — Когда на тебя охотятся стаи голодных шакалов, расслабляться нельзя.       — Шакалы обычно сбиваются в стаи вокруг падали, — Парировала Уэнсдей своим ровным, безэмоциональным голосом. — Если вас преследуют, возможно, вам стоит проверить, не начала ли ваша репутация разлагаться. — Мэй чуть не поперхнулась. Ее пальцы сжались на бокале так, что он чуть не треснул.       — О, моя репутация в полном порядке. Временные трудности. Не более того. А вот вас, я смотрю, не смущает тот факт, что ваше пятнадцатиминутное слава построена на лжи и клевете.       — Клевета? — Подняла бровь Синклер. — Это когда про тебя рассказывают неправду. Мы же, если я не ошибаюсь, просто поделились историей. Своей историей. У вас другая версия событий в том номере? Может, вы ничего не рвали? Не запирали дверь? Не приставали к моей девушке? — Они говорили негромко, но их разговор уже начал привлекать внимание. Несколько пар глаз украдкой следили за ними. Шоу начиналось.       — Ваша девушка? — Мэй фальшиво рассмеялась. — Она сама навязывалась мне все эти дни! Она играла со мной в свои больные игры! Она хотела, чтобы я ее добивалась! А когда я поддалась на ее провокации, вы вдруг решили изобразить из себя невинных овечек и устроить травлю! — Она говорила громче, расчетливо, на публику. Ее план был прост - выставить их лгуньями, истеричками, которые сами спровоцировали ситуацию, а теперь пытаются на ней заработать. Но Аддамсы не были обычными людьми. Их не задевала ложь. Их забавляла ее беспомощность.       — Интересная интерпретация, — Сказала брюнетка, поворачивая свой бокал. — Напоминает оправдания насильников из учебника по психопатологии. "Она сама напросилась". Очень оригинально.       — Вы смеетесь надо мной? — Голос Мэй дрогнул от ярости.       — Нет, — Уэнсдей встретила ее взгляд. Ее глаза были черными и бездонными, как космос. — Над вами не смеются. Вам сочувствуют. Ваша картина мира настолько искажена, что вы искренне верите в собственную ложь. Это клинический случай. — Вокруг них сгущалась тишина. Гости замерли, притворяясь, что пьют шампанское, но ловя каждое слово.       — Вам сочувствовать? — Мэй сделала шаг вперед, ее лицо исказила гримаса ненависти. — Вам, червям, которые приползли сюда из какой-то трущобы и решили, что можете судить меня? Я - Мэй Ли! Меня знает весь мир! А вы? Вы - никто! И вы всегда будете никем!       — Весь мир, как вы выразились, сейчас узнает, что Мэй Ли - это насильница и психопатка, — Спокойно констатировала Энид. — Довольно сомнительная слава, если честно. Но вам, видимо, любая лучше, чем никакая. — Это было последней каплей. Контроль Мэй лопнул. Все ее притворство, вся ее показная холодность испарились, обнажив дикую, неконтролируемую ярость.       — Заткнись! — Взревела она, и ее голос сорвался на визг. — Заткнись, сука! Ты и твоя уродливая, мертвая кукла! Вы обе мне заплатите за это! Я уничтожу вас! Я сломаю вас! Вы будете ползать у моих ног и умолять о пощаде! — Она бросила бокал на пол. Хрусталь разбился с оглушительным треском, брызги шампанского обрызгали ее платье и пол. — Вы слышали? — Она обратилась к окружившим их гостям, тыча пальцем в Энид и Уэнсдей. — Они врут! Они оклеветали меня! Они... — Она не закончила. Из толпы вышел высокий, импозантный мужчина с седыми висками - хозяин вечера, владелец бренда. Его лицо было строгим.       — Мисс Ли, — Произнес он ледяным тоном, перекрывая ее крик. — Вы нарушаете атмосферу вечера. Успокойтесь или покиньте помещение.       — Я? Я покину? — Она закатила глаза с видом величайшего презрения. — Вы все тут... Вы все ничто без меня! Без моих денег, моего имени! Я делаю вас!       — Ваше имя, мисс Ли, в последнее время ассоциируется исключительно со скандалами, — Холодно парировал он. — И сейчас вы лишь подтверждаете эту репутацию. Пожалуйста, уходите. Охрана проводит вас. — К ним уже подходили два крупных мужчины в темных костюмах. Позор. Публичный, унизительный позор. Ее выставляли, как какую-то пьяную девицу. На глазах у всех. На глазах у них. Ее взгляд, полный немой ненависти, метнулся к Энид и Уэнсдей. Они стояли все так же спокойно. Аддамс даже не дрогнула. Блондинка смотрела на нее с легкой, почти что жалостливой ухмылкой. И тогда в Мэй что-то оборвалось. Оборвалось окончательно. Она плюнула. Прямо в лицо Энид. Плевок, густой и мокрый, попал ей в щеку. В зале ахнули. Охрана резко схватила девушку за руки. Но все смотрели не на нее. Все смотрели на Энид. Та медленно, с преувеличенным спокойствием, вытащила из сумочки шелковый платок - черный, с вышитой серебром паутиной. Она не смахнула плевок, а аккуратно, с отвращением, как стирая ядовитую слизь, вытерла щеку.       — Какая неопрятность, — Произнесла она тихо, но в наступившей мертвой тишине ее слова прозвучали громко. — Прямо как ее душа. — Это было идеально. Это было убийственно. Этим жестом, этими словами Энид выиграла войну окончательно и бесповоротно. Мэй унизила себя сама, на глазах у всего света. Ли вырывалась в руках охраны, что-то кричала, плевалась, но ее уже уволакивали к выходу. Ее крики - бессвязные, истеричные - постепенно затихли в коридорах палаццо. В зале на секунду повисло неловкое молчание, а затем гости, стараясь делать вид, что ничего не произошло, снова заговорили, зашумели, зазвенели бокалами. К Энид и Уэнсдей тут же подошел хозяин вечера.       — Приношу глубочайшие извинения за эту неприятную сцену, — Сказал он. — Я в ужасе от ее поведения.       — Не извиняйтесь, — Уэнсдей ответила первой, ее голос был ровным и бесстрастным. — Это был весьма показательный эксперимент по демонстрации социальной деградации в режиме реального времени. Спасибо за предоставленную возможность его наблюдать. — Мужчина на мгновение опешил, но потом кивнул, приняв ее слова за особый вид черного юмора. Энид же смотрела на окно, в которое уже втягивали темную, сопротивляющуюся фигуру Мэй Ли. Ее отвезут в палаццо. Возможно, усмирят с помощью успокоительных. А завтра в блогах и таблоидах появятся видео и фото ее срыва. Ее падение будет полным.       — Кончено, — Тихо сказала блондинка, поворачиваясь к невесте. Та взяла ее руку. Ее пальцы были прохладными и твердыми.       — Да. Кончено. — Они вышли на балкон, оставив за спиной шумный, яркий зал. Ночь над Венецией была прохладной и ясной. Вода в канале тихо плескалась о старые камни.       — Ты уверена, что с ней все будет в порядке? — Вдруг спросила Энид, глядя на отражение огней в черной воде. — В смысле... Она не сделает с собой чего-нибудь? — Уэнсдей слегка наклонила голову.       — Нет. Люди ее типа слишком себя любят для суицида. Она будет жить. Она будет ненавидеть нас. Возможно, попытается отомстить когда-нибудь в будущем. Но ее сила сломлена. Ее укусы больше не будут смертельными. Они будут жалкими. Как сегодня. — Синклер вздохнула и облокотилась на перила.       — Все-таки жаль. Столько энергии, столько страсти... И вся ушла в такое убогое саморазрушение.       — Страсть без дисциплины - это просто взрыв. Он ослепляет, оглушает, но не созидает. Только разрушает, — Философски заметила Уэнсдей. — В данном случае она разрушила только себя. Что является оптимальным исходом. — Они помолчали, слушая, как где-то вдалеке проплывает гондола и гондольер запевает свою грустную песню.       — Я рада, что это закончилось, — призналась Энид. — Я рада, что мы снова одни. — Брюнетка повернулась к ней. В свете, идущем из зала, ее лицо казалось высеченным из мрамора.       — Мы никогда и не были не одни. Они были просто фоном. Шумом. А теперь шум утих. Она протянула руку и дотронулась до щеки Энид, там, где еще несколько минут назад была капля чужой ярости и унижения.       — Чисто, — Констатировала девушка. Блондинка поймала ее руку и прижала к своей щеке.       — Спасибо. За то, что была сегодня такой непробиваемой.       — Это была не я, — Возразила Уэнсдей. — Это была ты. Ты придумала план. Ты его осуществила. Ты выстояла сегодня. Я была лишь наблюдателем.       — Моим наблюдателем, — улыбнулась Энид. — И это самое главное. — Она наклонилась и поцеловала ее. Поцелуй был нежным, долгим и вкусным, как темный шоколад с примесью горького миндаля. В нем было облегчение, победа и тихая, непоколебимая уверенность в том, что они всегда будут друг у друга. Следующим утром, за завтраком в их маленьком дворике "Обители Ангелов", Энид показала Уэнсдей последнюю статью Луки Бьянки. Там был заголовок: "Финал в палаццо: как Мэй Ли уничтожила себя сама". И ниже - видео ее истерики, ее крики, ее плевок. И ее позорный уход под руки охраны. Комментарии под постом были безжалостны. От нее отворачивались последние бренды. Ее имя стало синонимом безумия и позора.       — Ну что ж, — Отложила телефон Синклер. — Венецианское приключение официально завершено. Что на повестке дня? — Уэнсдей отпила глоток черного кофе.       — Я полагаю, стандартный протокол. Собрать вещи. Улететь. Вернуться в квартиру. Возобновить мои эксперименты. Возможно, провести вскрытие нового образца. Вернуться на работу.       — Звучит скучновато после такого, — Вздохнула Аддамс-младшая, но в ее глазах играли чертики.       — Скука - это недооцененное состояние покоя, — Заметила брюнетка. — После вчерашнего зрелища я испытываю к нему определенную ностальгию. — Энид рассмеялась и потянулась за круассаном.       — Ладно, ладно. Домой так домой. Но сначала...       — Сначала? — Подняла бровь Уэнсдей.       — Сначала мы должны купить сувениры. Маре какой-нибудь ужасно безвкусный свитер с видом Риальто. А Юджину - стеклянного ангелочка. Чтобы он его тут же разбил. — Уэнсдей задумалась на секунду.       — Разумное предложение. Я одобряю. — Они допили кофе в тишине, слушая, как колокол на кампаниле где-то далеко отбивает очередной час. Их венецианская война закончилась. Они победили. И теперь могли спокойно лететь домой, к своей семье, к своей странной, мрачной и прекрасной жизни. Они были Аддамсами. И для них это было просто еще одним интересным опытом.

***

Вечер после триумфа был теплым и тихим. Воздух в их номере был насыщен ароматом каналов, цветущих жасминов в кадках на балконе и дорогого, едва уловимого парфюма, который Энид оставляла за собой повсюду, словно шлейф из розовых лепестков и щенячьего восторга. Уэнсдей стояла у распахнутой двери на балкон, обозревая темную воду Канала Гранде. Она была облачена лишь в одну вещь - длинную, до бедер, рубашку из мягчайшей коричневой кашемировой ткани, которую Энид сняла с себя час назад и натянула на нее со словами: "На тебе это выглядит великолепно. Серьезно. Как угроза с оттенком меланхолии". Рубашка пахла Энид - клубникой, жвачкой и беззаботностью. Сама девушка, развалилась на шелковом диване, пила просекко и пожирала глазами Уэнсдей. Ее взгляд был тяжелым, влажным и абсолютно опьяненным. Опьяненным победой, шипящим вином и, что было главным - видом девушки в ее одежде. Она знала это. Аддамс тоже знала и намеренно использовала свою власть. Она медленно провела ладонью по собственному бедру под мягкой тканью, прекрасно зная, как этот жест, одновременно отчужденный и сладострастный, сводит Энид с ума. Ее пальцы скользнули вниз, едва наметив контур под лентой белья, и замерли. Это был не жест приглашения, а демонстрация оружия. Холодного, отточенного и абсолютно эффективного.       — Ты просто невыносима, — Выдохнула Синклер, ее голос был низким и густым, как мед. — Стоишь там, вся такая загадочная и недоступная, в моей рубашке, и делаешь вид, что не знаешь, какое влияние это на меня оказывает.       — Я не делаю вид, — Уэнсдей ответила, не оборачиваясь. Ее голос был ровным, но в нем слышался отзвук стального каната, готового сорваться в вибрацию. — Я констатирую факт. Твое психологическое и физиологическое состояние в моем присутствии - объективная реальность. Как и то, что ты намерена что-то с этим сделать. — Блондинка рассмеялась, тихо и вызывающе. Она поднялась с дивана и подошла к брюнетке сзади, обвивая ее руками за талию. Губы прижались к обнаженной шее, чуть ниже линии волос, и она провела кончиком языка по соленой коже.       — А что, если я хочу, чтобы это сделала ты? — Прошептала она, ее руки скользнули под рубашку, ладони жарко прилипли к плоскому животу, нежно поглаживая фарфоровую кожу.       — Ты хочешь, чтобы я исполнила твои фантазии, основанные на клишированных представлениях о доминанции и подчинении, — Уэнсдей наклонила голову, давая Энид больший доступ, ее веки тяжелели. — Предсказуемо. Но не лишено определенного примитивного шарма.       — О, заткнись, — Засмеялась та, прикусывая мочку уха. — Просто прикажи мне, что делать. Я вся в предвкушении. — Уэнсдей медленно повернулась в ее объятиях. Ее черные глаза, казалось, поглощали весь свет из комнаты, оставляя лишь два уголька холодного огня.       — Хорошо, — Произнесла она без тени улыбки. — Приготовь мне кофе. Черный. Без сахара. И пока будешь это делать, я буду наблюдать за тобой и обдумывать, насколько достойна ты своего вознаграждения. — Энид ахнула, ее глаза блеснули от возбуждения. Это было именно то, что ей было нужно - игра, дистанция, ее абсолютная власть, выраженная в форме приказа, который она сама же и выпросила. Девушка с почти театральной покорностью кивнула и направилась к кофемашине. Уэнсдей устроилась на высоком табурете у барной стойки, закинув одну ногу на другую. Коричневая рубашка задралась, открыв длинный, бледный, идеально очерченный ломтик бедра. Она наблюдала, как Энид двигается по кухне - ее движения были немного смазанными, нервными, от желания. Она пролила немного воды, роняя капсулу в машину, и ее щеки покрылись румянцем. Пока машина с шипением готовила эспрессо, Энид обернулась, облокотившись о стойку. Ее взгляд упал на бедра Уэнсдей, на темную полоску кружев. Дыхание участилось. Аддамс не двигалась, лишь следила за ней, как хищник за добычей, которая сама идет в пасть.       — Готово, — Шепнула Энид, протягивая маленькую чашку с черной, обжигающей жидкостью. Брюнетка взяла чашку, ее пальцы ненадолго сомкнулись вокруг пальцев девушки. Она не спеша поднесла кофе к губам, сделала глоток, никогда не отводя глаз от Энид.       — Достаточно приемлемо, — Заключила она, ставя чашку на стойку. — Теперь подойди сюда. — Блондинка подошла, будто наэлектризованная. Аддамс раздвинула колени, указывая на пространство между ними.       — Здесь. — Синклер опустилась на колени на прохладный кафельный пол, ее руки сразу же легли на голые бедра, впиваясь в кожу. Она прижалась щекой к внутренней стороне бедра, к теплой, шелковистой коже, чувствуя, как под ней дрожит напряженная мышца. Ее дыхание стало частым и горячим. Уэнсдей положила одну руку на затылок, пальцы вцепились в белоснежные волосы, не больно, но властно, направляя ее. Другой рукой она продолжала пить кофе, как будто ничего не происходило. Ее невозмутимость была самым сильным афродизиаком.       — Ты так прекрасна, — Выдохнула блондинка, целуя ее кожу, все выше и выше, двигаясь к центру тяжести, к тому месту, где ткань белья уже была влажной от ее собственного возбуждения. — Ты просто богиня. Моя личная, мрачная, прекрасная богиня.       — Лесть - это примитивная манипуляция, направленная на получение желаемого, — Аддамс отпила еще глоток кофе, но кончики ее ушей порозовели, рука в волосах сжалась чуть сильнее. — Но продолжай. Мне интересно, на какой банальности ты остановишься. — Энид засмеялась, ее смех перешел в низкий стон, когда она губами нащупала выпуклость под тонким кружевом. Она провела по ней языком, чувствуя, как все тело Уэнсдей под ней напряглось, как струна.       — Ты просто вся горишь для меня, — Шептала девушка, стягивая ее белье одним ловким движением и отбрасывая в сторону. — Вся такая влажная и податливая. Моя личная, холодная Аддамс, которая тает на моих глазах.       — Я не таю, — Брюнетка поправила ее, голос наконец дал трещину, став на октаву ниже. — Я провожу контролируемую экссудацию в ответ на внешние стимулы. А ты... Ты просто очень эффективный стимул.       — Заткнись, — Снова шикнула Энид, на этот раз уже губами, приникая к ней, заставляя девушку наконец отставить кофе и двумя руками вцепиться в стойку, ее костяшки побелели. Аддамс закинула голову назад, ее горло было длинной, бледной, напряженной линией. Она не стонала, но ее дыхание стало резким, свистящим, как у человека, которого медленно душат. Ее бедра сами начали двигаться навстречу жаждущему рту, следуя древнему, животному ритму.       — Да. Вот так, — Мурлыкнула она, и это было похоже на приговор. — Именно так. — Энид работала языком и губами с яростной, жадной нежностью, полностью погрузившись в процесс, в ее вкус, в ее запах, в звуки, которые она наконец начала издавать - тихие, сдавленные вздохи, больше похожие на хрипы. Рука Уэнсдей снова впилась в ее волосы, уже не направляя, а просто держась, как за якорь в нарастающем шторме ощущений. Она была близка. Энид чувствовала это по дрожи в ее бедрах, по тому, как ее живот вздымался под рубашкой. Она ускорила темп, желая довести до края, сбросить с той вершины холодного контроля, на которой Уэнсдей привыкла сидеть. И в этот самый момент, когда напряжение в теле достигло пика и готово было разрядиться громовой молнией, в дверь номера постучали. Три резких, громких, нарочито вежливых удара. Уэнсдей замерла. Все ее тело, бывшее расслабленным и покорным, мгновенно снова стало жестким, как сталь. Ее глаза, которые были закрыты, широко распахнулись, в них мелькнула не привычная ярость на прерванный момент, а что-то другое. Что-то острое и холодное, как лед. Энид оторвалась от нее, ее лицо было растерянным и раздраженным.       — Что за черт?... — Она попыталась встать, но Уэнсдей жестко сжала ее плечо, не давая ей пошевелиться.       — Молчи, — Ее шепот был едва слышен, но в нем была сила приказа. Постучали снова. Настойчивее. Брюнетка медленно, с преувеличенной осторожностью, соскользнула с табурета, поправив на себе рубашку. Ее движения были беззвучными, точными, как у хищницы. Она сделала знак Энид оставаться на месте и двинулась к двери.       — Кто там? — Спросила она ровным, безэмоциональным голосом, не открывая глазок.       — Консьерж-служба, мисс Аддамс. Извините за беспокойство. К вам пришла посылка, требуется срочное подтверждение получения, — Ответил вежливый мужской голос. Слишком вежливый. Слишком натренированный. Уэнсдей на секунду замерла, ее мозг проанализировал ситуацию. Посылка. Ночью. Срочное подтверждение. Вероятность - 0.0001%. Угроза - 99.999%. Она медленно, бесшумно повернула замок и приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы выглянуть в щель. Это была роковая ошибка. Дверь с силой распахнулась, ударив ее по плечу и отбросив внутрь. В проеме возникли две массивные фигуры в темных костюмах, с коротко стриженными волосами и пустыми, профессиональными глазами. Они двигались стремительно и молча. Уэнсдей, пошатнувшись, успела лишь крикнуть: "Энид!" - но это был не крик страха, а команда. Команда на действие, на бегство. Один из мужчин шагнул к ней, его рука с размаху врезалась ей в солнечное сплетение. Воздух с силой вырвался из ее легких, и она, сложившись пополам, беззвучно рухнула на колени, пытаясь судорожно вдохнуть. В этот момент Энид, оглушенная и испуганная, наконец вскочила с пола.       — Что происходит? Кто вы? — Закричала она, хватая со стола тяжелую стеклянную пепельницу. Второй мужчина даже не посмотрел на нее. Одним движением он выбил пепельницу из ее руки, она с грохотом разлетелась о стену. Другой рукой он нанес ей точный, аккуратный удар по шее, ниже уха. Глаза Энид закатились, ее тело обмякло, и она беззвучно осела на пол. Первый мужчина, тем временем, уже подхватил задыхающуюся Аддамс, скрутив ей руки за спину пластиковым жгутом. Он зажал ей рот ладонью, заглушая ее попытки кричать. Все заняло не больше десяти секунд. Абсолютная тишина, нарушаемая лишь их тяжелым дыханием и тихим хрипом Аддамс. Они подняли обессиленную Энид и, придерживая Уэнсдей, быстрыми, скоординированными шагами выволокли их из номера в коридор. Дверь захлопнулась. Уэнсдей, все еще пытаясь отдышаться, из последних сил упиралась ногами в ковровую дорожку, ее босые пятки скользили по ворсу. Ее ум, острый и ясный даже в состоянии шока, работал на сверхзвуковой скорости. Профессионалы. Не грабители. Цель - похищение. Заказчик - Ли. Месть. Вероятность 98%. Шансы на успешное сопротивление в текущих условиях - ничтожны. Необходим план Б. Наблюдение. Запоминание деталей. Они почти донесли ее до лифта, когда из номера напротив, с громким возмущенным криком на итальянском, выскочил полуодетый мужчина, привлеченный шумом. Увидев сцену - двух огромных мужчин, волокущих двух женщин, одну в полубессознательном состоянии, другую - сопротивляющуюся, - он замер на секунду в нерешительности. Этот момент замешательства был всем, что было нужно Уэнсдей. Она с силой выгнулась, ее плечо со скривом вышло из сустава с мучительной, знакомой болью, но она высвободила одну руку. Ладонь, сжимавшая ее рот, ослабла на долю секунды. Резко освободившись, она рванула в сторону других номеров, поспешно обдумывая план действий. "Йоко. Дивина. Связи. Найти. Энид" - все, что мелькало в воспаленном мозге брюнетки. Она рванула по коридору, прижимая вывихнутое плечо. Боль была острой, знакомой, почти успокаивающей в своей предсказуемости. Она не бежала наугад - ее мозг, работая на автопилоте после шока, выдал единственно верный путь: номер Йоко и Дивины. Их дверь была ближе всего. Она врезалась в нее плечом, не тратя время на стук. Замок, к счастью, не был защелкнут. Дверь распахнулась, впустив ее в уютную полутьму, пахнущую дорогими духами и травкой. Йоко и Дивина сидели на диване, укутанные в один халат, и смотрели какой-то старый черно-белый фильм. На их лицах застыли выражения покоя, которые сменились шоком, когда они увидели ворвавшуюся Уэнсдей. Брюнетка стояла, опираясь о косяк двери, тяжело дыша. Ее лицо было мертвенно-бледным, волосы растрепанны, а коричневая кашемировая рубашка Энид съехала набок, обнажая покрасневшую кожу на плече там, где оно неестественно выпирало. Но самое страшное были глаза - два бездонных черных уголька, пылающих холодным, абсолютным безумием.       — Мэй. Похитили. Энид. Двое мужчин. Грузовой лифт, — Выдохнула она, слова звучали рублено, как телеграфные сигналы. — Сейчас. Фургон. Белый. — Йоко замерла с полным ртом попкорна. Дивина ахнула, прикрыв рот рукой.       — Что?! — Выдохнула Танака, спрыгивая с дивана. — Кто? Как?!       — Ли, — Повторила Аддамс, и в ее голосе прозвучала сталь. — Она ошиблась. Думала, мы никто. Думала, у нее монополия на связи и деньги. — Она выпрямилась, игнорируя боль в плече. Ее взгляд уперся в свой телефон, который она, по счастью, сумела ухватить, вырываясь. — У меня нет времени объяснять. Буду звонить. Вы - одевайтесь. — Она уже набирала первый номер, не дожидаясь их ответа. Ее пальцы летали по экрану с неестественной скоростью. Йоко и Дивина, ошеломленные, бросились выполнять приказы. Йоко рванула к шкафу, начала выкидывать на кровать темную, практичную одежду. Дивина, дрожа, принялась искать в ящиках что-то похожее на аптечку. Первый звонок был коротким. Уэнсдей говорила на беглом итальянском, низким, властным голосом, который Йоко никогда от нее не слышала.       — Командорe, это Аддамс. Чрезвычайная ситуация. Похищение моей жены. Белый фургон, марка "Fiat Ducato", без опознавательных знаков. Ориентировочно три минуты назад. Направление, вероятно, к материку или в промышленную зону. Мне нужны камеры на набережной и все выезды из города. Да. Полную поддержку. Спасибо. — Она положила трубку и тут же набрала следующий номер. На этот раз по-английски, с легким испанским акцентом.       — Отец. Да. Слушай внимательно. Энид похитили. Наемники. Заказ - Мэй Ли. Да, та самая. Нет, я в порядке. Вывих плеча. Я уже подключила командующего карабинерами Венеции. Да, того самого. Нет, не шуми. Мне нужен Ларч. И твой старый друг, тот, что в "Черной аристократии". Чтобы перекрыли воздух и воду. Чтобы ни одна мышь не проскользнула. — Пауза. — Спасибо, отец. — Йоко, натягивая черную водолазку, смотрела на нее с открытым ртом. Дивина застыла с бинтами в руках.       — Аддамс... Командор карабинеров? Черная аристократия? Что... Что это вообще такое? — Прошептала Йоко. Брюнетка закончила третий звонок - кому-то в интерпол, судя по обрывкам фразы "красное уведомление" - и повернулась к ним. Ее лицо было непроницаемо.       — Моя семья имеет определенные связи. Накопленные за столетия. Мэй Ли думала, что играет с богатой выскочкой. Она играла с ураганом. Одевайтесь. У нас есть максимум пятнадцать минут, пока след не остыл.

***

Тем временем, белый фургон мчался по узкой дороге, ведущей в промышленную зону Порто Маргера. Внутри было темно и душно. Энид, придя в себя, ощутила тошноту и резкую боль в шее. Ее руки были скручены за спиной, на глаза натянута плотная повязка. Она лежала на холодном металлическом полу, ее тело подскакивало на каждой кочке. Она слышала голоса мужчин - низкие, спокойные, профессиональные.       — ...Да, взяли чисто. Только один сосед высовывался, но мы его быстро успокоили.       — Босс доволен. Говорит, везите на старую фабрику. Склад номер три.       — Она очнулась.       — Ничего. Пусть пободрее будет. Так даже интереснее. — Блондинка сглотнула ком в горле. Страх был холодным и липким, но сквозь него пробивалась знакомая ярость. Мэй. Эта сука осмелилась на такое. Через какое-то время фургон замедлил ход, затем остановился. Заскрежетал металлический затвор. Руки грубо подхватили ее подмышки и выволокли наружу. Воздух пах ржавчиной, мазутом и стоячей водой. Ее повели по неровному бетону, вверх по лестнице. Затем толкнули вперед. Она упала на колени, больно ударившись о твердый пол. Кто-то сдернул с ее глаз повязку. Синклер моргнула, ослепленная внезапным светом. Она была в огромном, полуразрушенном помещении бывшей фабрики. Высокие потолки, облупленные стены, груды непонятного металлолома. В центре, под единственной горящей галогеновой лампой, стоял одинокий стул. А рядом со стулом, облокотившись на его спинку, стояла она. Мэй Ли. Она была одета в идеально скроенный темный костюм, словно собиралась на деловую встречу, а не на похищение человека. Ее лицо освещала та самая, ядовитая, торжествующая ухмылка.       — Ну вот мы и встретились наконец наедине, кролик, — Произнесла она, и ее голос звенел сладкой, смертельной опасностью. — Как тебе мой скромный прием? Никаких палаццо, никаких видов на каналы. Зато полная приватность. — Энид попыталась встать, но один из мужчин грубо прижал ее к полу.       — Ты совсем спятила, Ли? — Ее голос хрипел от напряжения. — Ты понимаешь, что сейчас делаешь?       — О, я прекрасно понимаю, — Девушка медленно подошла к ней, ее каблуки гулко стучали по бетону. Она остановилась в шаге, рассматривая Энид сверху вниз, как диковинное насекомое. — Я просто меняю правила. Раз уж ваши методы не сработали, что ж, поиграем по моим. — Она наклонилась, ее лицо оказалось совсем близко к лицу Энид.       — Где твоя холодная королева сейчас, а? Где твоя защитница? — Прошипела она, и в ее глазах плясали чертики безумия и мстительного восторга. — Она тебя не спасет. Никто не спасет. Здесь только я. И ты. — Она выпрямилась и сделала знак охранникам. — Привяжите ее. Покрепче. У нас много времени. И много тем для разговора.