Il diario di Enid

***

Пока в роскошной спальне разворачивалось умиротворение, в нескольких кварталах от нее, в тупиковой улочке, пахнущей рыбой с ближайшего рынка и бензином, замерла черная Renault Logan. Машина была старой, с потертыми боками и мутными фарами - идеальная для того, чтобы раствориться в серой массе парижского потока. Ее двигатель, сдавленно кашлянув, замолк, и эта тишина показалась громче любого взрыва. Дверь со стороны пассажира открылась, и на брусчатку ступила женская нога в дешевых, но агрессивно острых черных лодочках. Затем появилась и вся она. Девушка. Высокая, с телом, которое даже под безразмерным темным плащом выдавало годы изнурительных тренировок в тюремном спортзале. Ее волосы, когда-то сиявшие медью, теперь были окрашены в тусклый, мышино-коричневый цвет и собраны в тугой, невыразительный пучок. Но когда она подняла голову, чтобы окинуть взглядом двух мужчин, подошедших к ней, - сомнений не осталось. Эшли. Ее лицо, когда-то открытое и нагло-привлекательное, стало другим. Хуже. Оно было холстом, на котором тюрьма вывела новые линии - жесткие складки у рта, затаившаяся желчь в уголках глаз, вечная тень подозрительности на лбу. Кожа поблекла, будто ее годами не касалось солнце. Но в глазах... В глазах горел тот же огонь. Только раньше это был огонь амбиций, жажды веселья и легких денег. Теперь это был огонь чистого, концентрированного мщения. Он пожирал ее изнутри, оставляя лишь угли ненависти. Мужчины были разными. Первый - Клод, коренастый, с бычьей шеей и спокойными, пустыми глазами профессионала. Его рукопожатие было коротким, сильным, как удар молота. Второй - Жан, помоложе, жилистый, с нервным взглядом и пальцами, которые не переставали теребить край кофты. Они оба были наемниками, "амбалами", но Клод был скалой, а Жан - щепкой, которую несло течением.       — Время пришло, — Голос девушки был низким, хриплым. В нем не было приветствия, только констатация факта. Она не улыбалась. Ее губы, лишенные помады, были тонкой белой линией. — Адрес подтвержден?       — Да, — Ответил Клод, его голос был глухим, как скрип старого дерева. — Выходит одна, как ты и говорила. Обычно утром, в это время. По расписанию.       — "По расписанию", — С ядовитой насмешкой повторила та. — Она всегда любила порядок. Расписание, протоколы, контроль. Она думает, что расписание защитит ее. — Она резко повернулась к Жану. — Ты помнишь, что делать? Никаких ошибок. Никаких свидетелей. — Тот нервно кивнул, его глаза бегали по грязным стенам переулка.       — Просто подойти, укол в шею, в фургон. Чисто.       — "Чисто", — Снова передразнила девушка. Ее взгляд стал острым, как бритва. — Это не должно быть "просто". Это должно быть идеально. Потому что если ты облажаешься... — Она не договорила, но в воздухе повисла угроза страшнее любой ругани. Она достала из кармана плаща маленькую, плоскую фотографию. На ней была Уэнсдей Аддамс - снятая скрытой камерой, выходящая из подъезда. Лицо невозмутимое, поза прямая, взгляд, устремленный куда-то вдаль, поверх всего этого быдла. Эшли сжала фотографию так, что пальцы побелели.       — Несколько лет, — Прошипела она, обращаясь больше к себе, чем к ним. — Несколько лет в бетонной коробке. Из-за нее. Она отняла у меня все. Деньги. Репутацию. Будущее. Мою... — Она запнулась, ее взгляд на секунду стал стеклянным, но тут же снова стал стальным. — Она отняла у меня Энид. — Это имя прозвучало как плевок. С оттенком чего-то старого, болезненного, что так и не зажило. — Она думала, что сломала меня. Что я сгнию там. Но я не сгнила. Я закалилась. Каждый день в той клетке я думала только об одном. О том, как она будет выглядеть, когда поймет, что контроль потерян. Когда ее безупречный, холодный мирок рухнет. Она забрала у меня все, что имело значение. Теперь я заберу у нее самое дорогое. Ее саму. Ее свободу. Ее достоинство. — Она говорила негромко, но каждая фраза была заряжена такой лютой ненавистью, что даже Клод, видевший всякое, слегка отвел взгляд. Это была не просто месть. Это была экзекуция, выношенная в темноте одиночной камеры, выстраданная в унижениях, выкованная из обид и ярости. — Сегодня, — Зеленоглазая сунула фотографию обратно в карман. — Все должно быть сделано сегодня. Пока они там нежатся в своей любви. — Она сказала это слово с таким презрением, будто это была болезнь. — Я хочу, чтобы она оказалась у меня до того, как Энид вообще поймет, что что-то не так. Я хочу быть тем призраком, который встанет между ними. Тем кошмаром, который разрушит их идиллию. — Она посмотрела на часы - дешевые, пластиковые. Ее движения были резкими, экономичными. — Фургон готов?       — В соседнем переулке, — Кивнул Клод. — С затемненными стеклами. Все как ты велела.       — Хорошо. — Девушка сделала глубокий вдох, вбирая в себя весь этот грязный воздух, всю грязь предместья, заряжаясь им. Ее глаза сузились. — Займите позиции. Я буду наблюдать. И помните... — Она посмотрела на них по очереди, во взгляде не было ничего человеческого. Только холодная решимость хищника, идущего на охоту. — Я не плачу за неудачи. Я плачу за результат. Результат - это она. В моих руках. Живая. И абсолютно беспомощная. Все остальное - не имеет значения. — Она не стала ждать ответа. Развернулась и скрылась в тени арки, ведя за собой тень той, кем она была когда-то, и оставляя после себя лишь леденящий душу холод готовящегося преступления. Воздух на улице сгустился, будто впитав в себя яд ее слов. И где-то совсем рядом, за поворотом, в своей светлой, наполненной любовью и страстью квартире, Уэнсдей и Энид, сплетенные в объятиях, даже не подозревали, что их хрупкий, восстановленный мир уже трещит по швам, и на него надвигается буря по имени Эшли. Буря, которая не обещала ничего, кроме разрушения.

***

Солнечный свет, густой и золотой, заливал гостиную квартиры на набережной, окрашивая пылинки, танцующие в воздухе, в волшебные искры. Воздух был наполнен сладковатым запахом кофе, который Уэнсдей успела сварить, и едва уловимым, знакомым ароматом ее духов - смесью мяты, черного перца и чего-то неуловимого, что для Энид пахло просто домом. Аддамс, уже одетая в свои привычные черные брюки и темную шелковую блузку, стояла у зеркала в прихожей, поправляя манжету. Ее движения были точными, выверенными, почти ритуальными. Она собиралась выйти - ее миссией были круассаны и шоколадные эклеры из той самой кондитерской, что Энид обожала до беспамятства. Это было частью их утреннего ритуала, немым доказательством заботы, которую Уэнсдей выражала не словами, а делами. В этот момент из спальни выпорхнула блондинка. Вернее, появилась, но ее появление было сродни вспышке солнечного света. На ней не было ничего, кроме крошечных кружевных трусиков черного цвета, которые лишь подчеркивали соблазнительную линию ее бедер и упругость ягодиц. Ее кожа, покрытая легким загаром, сияла, а светлые волосы рассыпались по плечам беспорядочными, сексуальными прядями. Она бесшумно подкралась к жене и сзади, скользя руками по ее тонкой талии, обняла ее. Та на секунду замерла, почувствовав прикосновение, но не вырвалась - ее тело само ответило легким расслаблением, доверчивым наклоном головы к теплой щеке.       — Не уходи надолго. — Прошептала девушка губами прямо у ее уха, голос был хриплым от недавней страсти и утренней сонливости. Затем она мягко развернула брюнетку к себе и сочно, без тени стеснения, приникла к ее губам. Этот поцелуй не был нежным - он был полным владения, сладкой уверенности в своем праве. Губы были теплыми, чуть влажными, и они говорили обо всем: о бурно проведенных днях, о любви, о том, что эта девушка принадлежит ей полностью. Рука Уэнсдей, которая вначале просто лежала на руке жены, инстинктивно двинулась вниз. Ее длинные, прохладные пальцы уверенно легли на обнаженную кожу, сжимая упругую плоть ягодицы с таким желанием, от которого у той перехватило дыхание. В этом жесте было все: и страсть, и глубинное, животное "моя". Разорвав поцелуй, Энид откинулась назад, ее глаза сияли озорным, победным блеском. Она ухмыльнулась, наблюдая, как на идеально бледных щеках проступает едва заметный румянец.       — Ну что, миссис Аддамс, — Подколола она, проводя кончиком пальца по ее скуле. — Планируешь задержаться там надолго? Или все же принесешь мне мои эклеры до того, как я умру здесь от голода и... Недостатка внимания? — Старшая выдержала паузу, ее темные глаза изучали сияющее, наглое лицо жены. В их глубине плескалась та самая, редкая и потому особенно ценная, мягкость.       — Твое ненасытное чрево будет удовлетворено в кратчайшие сроки, — Произнесла она своим ровным, бесстрастным тоном, но уголки ее губ дрогнули в едва заметной улыбке. Холодные пальцы еще раз сжали плоть Энид, коротко и выразительно, прежде чем она отпустила ее. — Веди себя прилично, пока меня нет.       — О, я всегда прилична, — Фыркнула та, делая вид, что обижена, но ее сияющие глаза выдавали с лихвой. — Просто торопись. Я уже соскучилась. — Она шлепнула Уэнсдей по заднице, прежде чем та успела среагировать, и, хихикая, попятилась в сторону спальни, ее тело изгибалось в соблазнительном танце. Брюнетка, поправив блузку, с невозмутимым видом повернулась к двери, но прежде чем взять ключи, она на секунду задержала взгляд на исчезающей в дверном проеме фигуре жены. И в этом взгляде, быстром, как вспышка, был весь ее мир - тот самый хрупкий мир, на который уже надвигалась тень. Тень, которой они сейчас, в своем золотом, наполненном любовью утреннем коконе, не видели и в страшном сне не могли представить.

***

Солнце било в глаза, отражаясь от лакованного капота черного фургона, припаркованного через дорогу от помпезного подъезда. Эшли сидела на пассажирском месте, нервно перебирая пальцами рук кожаные перчатки. Внутри пахло потом, дешевым кофе и металлом. Рядом, на водительском месте, неподвижно, как глыба, сидел Клод. Его глаза, маленькие и свиные, не отрывались от парадной двери.       — Долго, черт. — Прошипела шатенка, глядя на часы. Ее пальцы сжали холодный металл шприца, спрятанного в складках куртки. И в этот момент дверь открылась. Из подъезда вышла она. Идеальная, прямая, с лицом из белого мрамора и черными, как смоль, волосами, убранными в ее фирменный тугой пучок. В руках - пустая тканевая сумка для покупок. Уэнсдей Аддамс. Та самая. Она не оглядывалась по сторонам, ее взгляд был направлен вперед, на тротуар, ведущий к кондитерской. Она была абсолютно беззащитна.       — Пошла. — Хрипло бросил Клод. Эшли выскочила из фургона с кошачьей ловкостью. Ее движения были отработаны до автоматизма. Она пересекла улицу не бегом, а быстрыми, длинными шагами, сливаясь с редкими утренними прохожими. Уэнсдей услышала шаги сзади, обернулась. Ее темные глаза, обычно полные холодного безразличия, на секунду сузились, оценивая угрозу. Но эта секунда была всем, что нужно было Эшли. Она не стала тратить время на слова, на угрозы. Левая рука с силой обхватила брюнетку сзади, прижимая ее к себе, ладонь резко зажала ей рот, заглушая любой возможный звук. Правая рука со шприцем молнией взметнулась вверх. Игла вонзилась в обнаженную шею Уэнсдей, прямо в мышцу. Эшли даже почувствовала сопротивление кожи, а затем мягкий звук прокола. Большим пальцем она до упора нажала на поршень. Все заняло меньше трех секунд. Тело Уэнсдей дрогнуло, напряглось в ее руках в последней попытке сопротивления. Глаза, широко раскрытые от шока и ярости, встретились с взглядом Эшли. В них пылала такая ненависть, что той на мгновение стало жутко. Но это был последний всплеск. Химикат подействовал мгновенно. Свет в глазах погас, веки тяжело сомкнулись, тело обмякло и повисло на ее руке. В этот момент к тротуару бесшумно подкатил фургон. Задние дверцы распахнулись изнутри. Клод был уже там.       — Быстро, — Бросил он, хватая Уэнсдей. Вместе они закинули безвольное тело внутрь, на голый металлический пол. Эшли впрыгнула следом, хлопнув дверью. Фургон рванул с места еще до того, как двери полностью закрылись. В полумраке салона, под вой мотора и вибрацию от набирающей скорость машины, Эшли перевела дух. Она смотрела на лежащую в ногах Уэнсдей Аддамс, на ее бледное, безжизненное лицо, истекающее черными прядями волос. И тогда это накрыло ее. Она сняла перчатку и подняла руки к лицу. Ладони, все еще влажные от адреналина и ее теплой кожи, она принялась тереть друг о друга. Сначала медленно, ощущая каждую шероховатость кожи, а потом все быстрее, с нарастающим, животным злорадством. Трение ладоней издавало сухой, шелестящий звук. Уголки ее губ поползли вверх, обнажая мелкие, острые зубы. Она не могла сдержать низкого, сдавленного смешка, который вырвался из ее горла.       — Получила, стерва, — Прошептала она, глядя на свою добычу. — Получила сполна. — Она терла ладони, чувствуя, как жар победы разливается по ее жилам. Это было слаще любого наркотика. Они сделали это. Они взяли ту, которую считали неуязвимой. И теперь она была их.

***

Тиканье настенных часов звучало как удары молота по натянутым нервам. Полночь. Час ночи. Два. Энид прошла путь от раздражения до холодной, тошнотворной тревоги, что сковала живот ледяным комом. Уэнсдей всегда была пунктуальна до паранойи. Ее жизнь - это расписание, где каждой минуте отведено свое место. "Опоздать на 4 минуты 33 секунды - это проявить неуважение к самой структуре времени". — Говорила она как-то без тени иронии. Пять часов тишины - это был не сбой в расписании. Это был коллапс вселенной. Энид снова и снова набирала номер. Сначала гневно, потом с мольбой, потом с отчаянием, когда на четвертом гудке ее голос снова переключился на автоответчик. "Говорите после сигнала. Предпочтительно - по делу". Блондинка бросила телефон на диван, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. "С ней что-то случилось". Эта мысль, сначала тихая и робкая, к трем часам ночи оформилась в неоспоримую, ужасающую истину. Это было не рациональное заключение. Это было нутряное, звериное чутье, та самая часть ее, что выла на луну и чуяла кровь за версту. Оно кричало внутри нее, требуя действий. Она рванула с места, натягивая на себя первое попавшееся худи - оно пахло женой, лакрицей и старыми книгами. Этот запах ударил в нос новой волной паники. Энид вылетела из квартиры, почти не помня, как спустилась по лестнице. Улицы были пустынны и безжизненны, залитые желтым светом фонарей. Ее кроссовки гулко отбивали такт по асфальту. Кондитерская "Радость Гурмана" была закрыта, витрина темна. Но в соседнем баре еще теплилась жизнь. Энид, задыхаясь, подбежала к стойке, где молодая бариста с разноцветными волосами протирала блендер.       — Извините! Девушка, которая обычно берет здесь эклеры... Невысокая, с черными волосами, всегда в черном... Вы ее сегодня видели? Часа четыре назад? Бариста нахмурилась, пытаясь вспомнить, затем покачала головой.       — Нет, сегодня что-то не было. Обычно она заходит под закрытие, как часы. Или рано утром. А сегодня - тишина. — Это подтверждение стало последним гвоздем в крышку гроба с надписью "все хорошо". Энид почувствовала, как почва уходит из-под ног. Она пробормотала "спасибо" и отвернулась, чтобы девушка не увидела, как ее лицо искажается от ужаса. И тогда тревога переродилась. Медленно, неумолимо, как лава. Холодный ужас сменился тихим, всепоглощающим кипением. Это была не ее привычная, шумная ярость. Это была глубокая, беззвучная ярость Уэнсдей, которую она переняла за годы жизни вместе. Она поднялась из самых глубин, окутала с головы до ног, наполнила рот вкусом меди и старых обид. Щеки горели багровым жаром. Кто-то посмел. Кто-то посмел тронуть ее жену. Ее Уэнсдей. Ее странную, невыносимую, единственную любовь. Она почти бежала обратно, ее дыхание было ровным и свистящим, как у зверя на охоте. Рука сама потянулась к телефону. Она набрала номер не думая, на автомате.       — Йоко! — Ее голос прозвучал хрипло и непривычно низко. — С Уэнсдей беда. Немедленно приезжай. И захвати Дивину. Полчаса. Тридцать вечных минут, за которые девушка успела обойти квартиру десять раз, ее мозг работал с нечеловеческой скоростью, перебирая варианты, врагов, старые дела Уэнсдей. Она не плакала. Слезы были бы проявлением слабости, а сейчас требовалась сталь. Ровно через тридцать минут в дверь постучали. Энид впустила их. Йоко, высокая и бледная, в своем темном плаще, выглядела серьезной и собранной. Рядом с ней Дивина, чья массивная фигура казалась еще больше в тесном пространстве прихожей, излучала молчаливую, готовую взорваться мощь. Ее пальцы сжимались и разжимались. Они прошли в гостиную, где царил хаос, порожденный тревогой Энид. Она рухнула на диван, сгорбившись. Йоко села напротив, ее взгляд был острым и аналитическим. Дивина предпочла остаться стоять, прислонившись к косяку двери, ее руки были скрещены на груди.       — Расскажи все с начала, — Мягко, но твердо попросила Танака. — Каждую деталь. — Блондинка выдохнула. Она говорила монотонно, но по ее белым костяшкам и трясущимся рукам было видно, какое усилие ей это стоило. Она описала вечер, планы Уэнсдей, визит в кондитерскую.       — Она бы не исчезла просто так, — Закончила Аддамс-младшая, ее голос наконец дрогнул. — Если бы могла, она бы нашла способ дать знать. Значит... Не может. — Йоко кивнула, ее взгляд скользнул по комнате, будто выискивая подсказки в беспорядке.       — Враги? Хотя... За последние несколько лет, их, видимо, прибавилось, как мы все знаем... — Грустно проговорила девушка.       — Да. Слишком много, — Тут же ответила Энид. — Но почти все они... Букашки. Никто не был настолько смел или силен, чтобы вот так, бесследно.       — Может, не букашки? — Глухим голосом пробасила Дивина. — Может, кто-то новый? Или старый, но который затаился на время. — Воздух в комнате сгустился. Три девушки, объединенные общей потерей, сидели в тишине, каждая перебирала в уме свои темные связи и подозрения. Энид смотрела на пустое кресло Уэнсдей у камина, где та обычно читала свои мрачные книги. Сейчас оно казалось зияющей пустотой, обвинением. Тихая злоба, что окутала "Синклер" на улице, вернулась, но теперь она была не одинока. Она видела ее отражение в глазах Йоко - холодную, расчетливую ярость. Видела ее в напряженных мускулах Дивины - готовую к взрыву грубую силу. Они были тремя гранями одного гнева. Энид медленно подняла голову. В ее глазах, обычно таких ярких и живых, теперь горел желтоватый огонек чего-то древнего и хищного.       — Они ошиблись, — Прошептала девушка, ее голос был слаб, но полон такой ненависти, что воздух, казалось, затрепетал. — Они забрали ее. Но они не подумали о нас. Они разбудили не ту семью. — Йоко обменялась с женой быстрым взглядом. В нем не было страха. Было понимание. Было согласие. Охота начиналась.

***

Фургон нырнул в лабиринт промышленных окраин, где дома выглядели уставшими и безликими, а воздух пах пылью и одиночеством. Эшли сняла квартиру на верхнем этаже пятиэтажки - стены панельные, окна грязные, вид на соседнюю такую же серую коробку и ржавые гаражи. Идеальное место, чтобы исчезнуть. Идеальное место, чтобы совершить то, что она задумала. Клод, не тратя лишних сил, закинул бесчувственное тело Уэнсдей себе на плечо, как мешок с цементом, и понес вверх по лестнице. Жан нервно озирался, прикрывая их сзади. Дверь в квартиру захлопнулась с глухим, финальным стуком. Помещение было пустым и холодным. Пахло сыростью, старыми обоями и отчаянием предыдущих жильцов. В центре гостиной, под голой лампочкой, торчал простой деревянный стул. Клод грубо опустил Уэнсдей на него. Тело безвольно сползло бы на пол, но Жан, закусив губу, подхватил его. Вместе они принялись обматывать брюнетку грубыми, колючими веревками. Петли ложились на ее тонкие запястья, впиваясь в кожу, стягивались на груди, привязывая туловище к спинке стула. Клод работал молча, методично, затягивая узлы так, что древесина кряхтела. Жан, напротив, делал все нервно, его пальцы дрожали, и он то и дело бросал взгляды на бледное лицо пленницы. Эшли наблюдала за этим, стоя в стороне. Она скинула плащ, и теперь была видна ее подтянутая, жилистая фигура в простой черной футболке и камуфляжных штанах. Ее глаза не отрывались от Уэнсдей. Каждый тугой узел, каждое вдавливание веревки в кожу приносили ей почти физическое удовольствие. Она терла ладони, чувствуя, как адреналин еще не отпустил ее полностью. Когда последний узел был затянут, и девушка оказалась прочно привязанной, без малейшей возможности пошевелиться, наступила тишина. Прерываемая только тяжелым дыханием Жана. Шатенка медленно подошла. Она остановилась перед стулом, склонив голову набок, как хищник, рассматривающий добычу. Потом, с отвратительной нежностью, она провела тыльной стороной ладони по холодной щеке. И резко, с размаху, шлепнула ее по лицу. Раз. Другой. Третий. Звук был сухим, гулким в пустой комнате.       — Просыпайся, принцесса, — Прошипела Эшли. — Пора играть. — Реакция была не мгновенной. Сначала дрогнули длинные, черные ресницы. Подергался уголок рта. Потом веки медленно, с огромным усилием, приподнялись. Глаза брюнетки были мутными, невидящими. Они медленно сфокусировались на лице, склонившемся над ней. Сознание возвращалось, а вместе с ним - понимание. И холод. Ледяной, абсолютный холод, который был ее главной броней. Тяжелый взгляд прошелся по Эшли - по ее тусклым волосам, жесткому лицу, горящим ненавистью глазам. Потом скользнул по Клоду и Жану, сидевшим на стареньком продавленном диване в углу. Она оценила обстановку: грязные обои, голую лампочку, веревки на своем теле. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Аддамс закатила глаза. Долгим, медленным, нарочито театральным жестом, полным такого неподдельного, вселенского раздражения, что даже Клод нахмурился.       — О, — Произнесла кареглазая. Ее голос был чуть хриплым от препарата, но интонация - та самая, ледяная, плоская, пронизывающая. — Опять ты. Тюрьмы мало было? Или тюремный паек так испортил твой и без того сомнительный вкус, что ты решила украсить свое существование моим присутствием? Come... Bello. E dolorosamente prevedibile. — Воздух в комнате сгустился. Жан сглотнул. Эшли замерла, потасканное лицо исказила гримаса такой бешеной ярости, что оно стало почти нечеловеческим. Она не сказала ни слова. Просто резко вытянула руку в сторону Жана. Тот, вздрогнув, сунул ей в ладонь складной нож. Лезвие со щелчком блеснуло под лампой. Эшли шагнула вперед и со всей силы, с разворота, ударила Уэнсдей по лицу тыльной стороной руки, в которой был зажат нож. Звук был более твердым, костяным. Голова брюнетки резко дернулась в сторону, на бледной коже моментально проступила алая полоса, а через секунду - темно-багровый след от удара. Холодная сталь легла на горло прямо под линией челюсти. Острие слегка впилось в кожу, обозначив крошечную точку, из которой выступила капля крови, темная, как рубин. Уэнсдей медленно, с преувеличенной осторожностью, вернула голову в исходное положение. Она даже не взглянула на нож. Ее темные, бездонные глаза уставились прямо в глаза напротив. В них не было страха. Была лишь глубокая, безмерная усталость и... Презрение. Чистейшее, неразбавленное презрение. Она хмыкнула. Коротко, в нос. Звук, который говорил яснее любых слов: "Ну и?" Эшли дышала часто и прерывисто, ее грудь вздымалась под футболкой. Давление ножа на горло Уэнсдей усилилось.       — Заткнись, — Прошипела она, ее тон сорвался на визгливую ноту. — Просто заткнись и слушай. Ты думаешь, это шутка? Игра? Нет. Это расплата. Ты разрушила все. ВСЕ! — Она начала ходить перед стулом, ее шаги были резкими, отрывистыми. Нож все так же был направлен на пленницу, как продолжение ее ярости. — Посмотри на меня! — Крикнула девушка, ударив себя ладонью в грудь. — Посмотри! Я была идеальной! У меня было все: деньги, внимание, власть! Я сияла! А теперь? Я - тень. Мышиный цвет волос, потому что свои я сожгла там, в камере, от отчаяния! Лицо... Мое лицо! — Она снова подскочила к Аддамс, наклонившись так близко, что их носы почти соприкасались. — Видишь эти морщины? Видишь эту желчь в глазах? Это твой подарок. Ты отняла у меня годы. Лучшие годы! Ты отняла мою жизнь, мое будущее, мою... Мою красоту! Ты превратила меня в это! — Она отпрянула, снова зашагав. — И это еще не все. Ты отняла у меня Энид. — Имя прозвучало в комнате, как удар хлыста. Впервые на лице Уэнсдей что-то изменилось. Не страх. Не тревога. Мелькнула тень чего-то острого, хищного, мгновенно скрытого под маской ледяного равнодушия.       — А, — Произнесла Аддамс своим ровным тоном. — Вот оно что. Задетая гордость отвергнутой девчонки. Я думала, ты хоть чему-то научилась за решеткой. Но нет. Все те же инфантильные обиды. Энид никогда не была по-настоящему твоей, чтобы ее можно было "отнять". Она сделала выбор. Очевидно, между харизмой, интеллектом и стабильным психическим здоровьем с одной стороны, и тобой - с другой. Выбор, надо сказать, более чем очевидный. — Тишина, воцарившаяся после этих слов, была оглушительной. Жан замер, боясь пошевелиться. Клод медленно положил локти на колени, его пустой взгляд стал пристальным и настороженным. Эшли застыла на месте. Ее тело затряслось от беззвучного смеха, который быстро перерос в неконтролируемую дрожь ярости. Зеленые, пустые глаза налились кровью. Она перестала дышать.       — А... Ах... — Только и смогла выдавить шатенка. Потом она взревела. Низкий, хриплый, животный рык, полный такой лютой ненависти, что стены, казалось, дрогнули. Она рванулась к стулу. — ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ! — Лезвие ножа, которое все это время было у горла, дрогнуло и рванулось вбок. Не для удара. Нет. Для чего-то более жестокого, более унизительного. Эшли, все еще рыча, прижала холодную сталь к щеке, прямо под скулой. И с отвратительной, медлительной нежностью повела им вниз. Был слышен едва уловимый звук - неглубокого, аккуратного разреза. Кожа, белая и тонкая, как фарфор, расступилась. И из разреза, чистого и ровного, медленно, почти нерешительно, выступила кровь. Алая, яркая, живая. Первая капля повисла на лезвии. Вторая скатилась по щеке, оставляя за собой тонкий, кричаще-красный след. Девушка замерла, наблюдая за этим. Ее дыхание выравнивалось. Бешенство сменилось леденящей, сосредоточенной жестокостью. Она наклонилась, чтобы лучше видеть. — Ой, — Прошептала она с фальшивым сожалением. Ее губы растянулись в карикатуре на улыбку. — Кажется, шрам останется. Не думала, что твоя кровь... Красная. И такая яркая. — Она провела кончиком ножа по краю раны, собирая еще одну каплю. — Я всегда думала, что у тебя там, внутри, течет что-то черное. Ледяная вода. Или чернила каракатицы. Но нет... Такая же алая, как у всех. Как у меня. Значит, и тебе может быть больно. Значит, и ты можешь истечь этой красотой и стать... Никем. — Она отступила на шаг, любуясь своей работой. Кровь медленно текла по безупречной щеке Уэнсдей, контрастируя с мертвенной бледностью кожи и ледяным спокойствием в ее глазах. Та даже не моргнула. Она просто смотрела на Эшли. Смотрела так, будто та была не опасной мстительницей с ножом, а странным, немного надоедливым насекомым, которого вот-вот раздавят.       — Закончила свой примитивный спектакль? — Спросила брюнетка, ее голос прозвучал так же ровно, как если бы она обсуждала погоду. — Или ты планируешь продолжать это жалкое подражание дешевым гангстерским фильмам? Ты даже пощечины наносишь без стиля. Чувствуется отсутствие практики. Или, быть может, врожденная неуклюжесть. — Эшли снова побледнела. Но теперь ее ярость была тихой, концентрированной. Она поняла. Слова, угрозы, даже боль - ничего не работало. Эта стена льда казалась неприступной. Но она не сдавалась. Она только начала. Повернувшись к Клоду, ее глаза горели мрачной, неподдельной решимостью.       — Принеси воду. Ведро. И тряпку, — Приказала она. — Наше общение требует более наглядных методов. — Клод молча встал и направился к крохотной кухне. Жан на диване сжался в комок, понимая, что ад только начинается. А Уэнсдей, с кровавой полосой на щеке и веревками, впивающимися в плоть, сидела прямо и смотрела в пустоту перед собой, сохраняя ледяное, непроницаемое спокойствие, за которым бушевала холодная буря анализа, расчета и абсолютной, непоколебимой уверенности в одном: Энид уже в пути. И когда она придет, для Эшли не будет пощады. Никакой. Ледяная тишина в квартире была взорвана звуком льющейся из крана воды. Клод вернулся с эмалированным ведром, наполненным до краев. Вода была ледяной, водопроводной, пахнущей ржавчиной и тоской. Он поставил ведро рядом со стулом, а на его край бросил серую, грубую тряпку, некогда бывшую, вероятно, частью какой-то рабочей одежды. Эшли, не сводя горящих глаз с Уэнсдей, медленно, с почти церемониальной жестокостью, опустила руку в воду. Пальцы сжали мокрую ткань. Она вытащила ее, тяжелую, набухшую влагой, и с силой выкрутила. Вода хлестко закапала на грязный пол. Казалось, она выжимала не воду, а последние капли своего терпения и человечности.       — Молчишь? — Прошипела она, подходя вплотную. Ее дыхание, горячее и прерывистое, окутывало лицо брюнетки. — Хочешь показать, какая ты стойкая? Какая ты холодная и недоступная? Мы это исправим. Мы смоем с тебя этот лак. — Она взмахнула скрученной тряпкой. Движение было резким, хлестким, с полным размахом. Мокрая, тяжелая ткань со свистом рассекла воздух и со всей силы ударила Уэнсдей по лицу. Звук был глухим, влажным, быстрым и отвратительным. Голова Уэнсдей дернулась от удара. Ледяная вода хлынула ей на лицо, заливая глаза, нос, стекая за воротник. Но не это было главным. Главной была боль. Грубая ткань, пропитанная водой, действовала как плеть. На безупречно бледной коже, прямо поверх тонкого кровавого пореза от ножа, моментально вспухла алая полоса. Через секунду она начала багроветь, превращаясь в саднящий, жестокий кровоподтек. Уэнсдей не издала ни звука. Она даже не зажмурилась. Только медленно, с нечеловеческим самообладанием, перевела взгляд с ведра обратно на Эшли. Вода стекала с ее ресниц, как черные слезы, с подбородка, с кончика носа. Но в ее глазах не было ни страдания, ни даже раздражения. Был лишь холодный, аналитический интерес, будто она изучала реакцию подопытного образца на новый вид раздражителя. Этот взгляд свел Эшли с ума окончательно.       — НИЧЕГО?! — Закричала она, ее голос сорвался на визг. Она снова взмахнула тряпкой. Удар пришелся по другой щеке. Еще одна алая полоса. Еще одна струйка ледяной воды. — ЗАГОВОРИ! ЗАОРИ! ПОПРОСИ ПОЩАДЫ! — Она била снова и снова. Хлестко, с остервенением, не давая опомниться. Тяжелая мокрая ткань оставляла на лице Уэнсдей страшные отметины. Идеальная белизна кожи превращалась в полотно боли: багровые садни, перемешанные с уже запекшейся кровью от пореза, новые ссадины, вздувающиеся синяки. Вода смешивалась с кровью, превращаясь в розоватые потоки, которые стекали по ее шее, окрашивая воротник черной шелковой блузки в грязно-розовый цвет. — ОТДАЙ МНЕ ЕЕ! — Вопила шатенка, с каждым ударом теряя остатки контроля. Ее лицо было искажено гримасой, в которой было больше отчаяния, чем злобы. — ОНА БЫЛА МОЕЙ! МОЕЙ! ТЫ УКРАЛА ЕЕ СВОИМИ... СВОИМИ ЧЕРНЫМИ ГЛАЗАМИ И СВОИМ ПРОКЛЯТЫМ СПОКОЙСТВИЕМ! ОТДАЙ! — Удар. Брызги воды и крови. — И ДЕНЬГИ! — Кричала она, уже не совсем связно. — МНЕ НУЖНЫ ДЕНЬГИ! МНОГО! СТОЛЬКО, ЧТОБЫ Я МОГЛА ИСЧЕЗНУТЬ И НИКОГДА НЕ ВСПОМИНАТЬ ЭТОТ ПРОКЛЯТЫЙ ГОРОД! ТЫ И ТВОЯ ПРОКЛЯТАЯ СЕМЬЯ ОТНЯЛИ У МЕНЯ ВСЕ! ВЕРНИ! — Она уже не просто била тряпкой. Она использовала ее как орудие пытки, стараясь попадать по одним и тем же местам, по уже образовавшимся ссадинам. Потом она бросила тряпку и, рыча, начала наносить пощечины уже своей рукой, открытой ладонью, смоченной в той же ледяной воде. Звуки ударов по мокрой коже были еще более звонкими, отвратительными. — ГОВОРИ! СКАЖИ ЧТО-НИБУДЬ! ЗАПЛАЧЬ! УМОЛЯЙ! — Но в ответ была только тишина. Глубокая, всепоглощающая, оглушительная тишина. Прерываемая лишь хриплым дыханием Эшли, плеском воды в ведре да глухими шлепками по плоти. Уэнсдей молчала. Ее лицо было теперь неузнаваемым. Оно было красным, багровым, покрытым сетью вздувшихся кровоподтеков и ссадин. Глаза, казалось, еще больше потемнели от контраста с распухшей, окровавленной кожей. Но они были открыты. И в них, сквозь водную пелену, сквозь боль и унижение, горел тот же холодный, неумолимый огонь. Огонь абсолютного презрения. Она не просто терпела боль. Она ее игнорировала. Превращала в фоновый шум, в несущественную помеху. Каждый удар, каждый крик Эшли лишь укреплял ее в понимании: перед ней - не опасная противница, а сломленное, истеричное существо, которое уже проиграло, даже не начав по-настоящему бороться. Оно боролось с призраком, с проекцией, а не с реальной Уэнсдей Аддамс, которая была здесь, привязанная к стулу, и которая уже мысленно просчитала десяток вариантов выхода из этой ситуации. Но этот ледяной, немой вызов стал последней каплей не для Эшли, а для зрителей. Жан, сидевший на диване, сжался в комок. Несмотря на столь грозный вид, сейчас он выглядел как запуганный ребенок: Его лицо было зеленовато-серым. Он смотрел на изуродованное, окровавленное лицо девушки на стуле, и его тошнило. Это выходило за все рамки. Он согласился на похищение, на укол, даже на угрозы. Но не на это. Не на это методичное, истеричное избиение беззащитной девушки, которая даже не кричала. Ее молчание делало происходящее в тысячу раз ужаснее. Он перевел взгляд на Клода, ища поддержки или указаний. Мужчина тоже наблюдал. Его каменное, непроницаемое лицо сначала было бесстрастным. Он видел всякое. Но по мере того как Эшли теряла контроль, а лицо Уэнсдей превращалось в кровавую маску, в его пустых глазах что-то шевельнулось. Не жалость. Нет. Профессионализм. Хладнокровие и жестокость - это инструменты. Истерика - это слабость. А слабость заразительна и опасна. То, что делала Эшли, уже не было ни местью, ни вымогательством. Это была одержимость. И она могла привести к фатальным ошибкам. К смерти пленницы до того, как они получат что-либо. К лишнему шуму. К потере контроля над ситуацией. Когда Эшли, обессилев, на секунду остановилась, тяжело дыша и вытирая окровавленные руки о свои штаны, Клод поднялся с дивана. Его движение было медленным, тяжелым, как движение ледника.       — Эшли, — Произнес он своим глухим, скрипучим голосом. В его тоне не было ни осуждения, ни просьбы. Был констатирующий, предупреждающий факт. — Ты ее убьешь. Смотри. — Он подошел и грубо взял девушку за подбородок, повернув ее изуродованное лицо к свету. Это было зрелище, от которого у Жана свело желудок. Кожа была распухшей, в багрово-синих пятнах, пересеченных алыми ссадинами и темной запекшейся кровью из пореза. Один глаз начал заплывать. Но второй, тот, что еще мог полностью открыться, смотрел прямо на Клода. И в этом взгляде не было благодарности за остановку пытки. Не было ничего, кроме того же ледяного, всевидящего безразличия. Как будто он был просто следующим предметом в этой комнате, который она мысленно каталогизировала. Мужчина отпустил ее лицо, и оно безвольно упало вперед, подбородок почти касаясь груди. Казалось, она потеряла сознание. Но через мгновение - снова медленно, с видимым усилием, подняла голову. Шея напряглась, вены выступили. Она выпрямилась на стуле, насколько позволяли веревки. И снова уставилась на Эшли. Из ее распухших, покрытых кровью губ, наконец, вырвался звук. Не стон. Не крик. Тихий, хриплый, едва слышный звук, похожий на шипение или... На смех. Горловой, прерывистый, леденящий душу.       — У... — Прошипела она, из уголка ее рта выкатилась алая капля, смешанная со слюной. — Успокоилась? Или в тебе еще осталось немного сил для этого жалкого фарса? Твоя техника отвратительна. Ты бьешь, как обиженный ребенок. Без стиля. Без изящества. Только шум и беспомощная злоба. — Она сделала паузу, чтобы перевести дыхание. Воздух со свистом входил в ее легкие. — Ты хочешь денег? — Продолжила она, в ее голосе, сквозь хрипоту и боль, прозвучала знакомая, леденящая ирония. — Я дам тебе цифры счетов. Пароли. Но ты даже не поймешь, как ими воспользоваться. Потому что ты глупа. Как была глупа тогда, в прошлом. Так и осталась. Тюрьма лишь добавила тебе жестокости. Но не ума. — Эшли замерла, глядя на нее. Ее ярость иссякла, выгорела в этой истерике, оставив после себя пустоту и леденящее осознание: она ничего не добилась. Ничего. Эта девушка была крепче стали. Ее нельзя было сломать тряпкой и пощечинами. Ее нельзя было заставить бояться. И от этой мысли в душе, среди пепла ярости, начала пробиваться новая, еще более темная и холодная эмоция. Безысходная, тотальная ненависть. Та, что не кричит, а молча планирует уничтожение. Она медленно вытерла руки. Потом повернулась к Клоду.       — Зашей ей эту царапину, — Сказала она тихо, голос был хриплым и усталым. — И дай ей воды. Чтобы не умерла от обезвоживания. Ее смерть мне не нужна. Еще не нужна. — Она посмотрела на Уэнсдей, на ее окровавленное, но все еще гордое и непокоренное лицо. — У нас много времени, — Прошептала девушка, в глазах вспыхнул новый, мрачный огонек. — Ты думаешь, это было больно? Это были цветочки, Аддамс. Основное впереди. И для этого мне не нужны будут тряпки. Мне нужен будет телефон. Твой телефон. И твоя милая, солнечная жена на том конце провода. Посмотрим, как долго продержится твое ледяное спокойствие, когда на кону будет не твоя шкура, а ее. — Воздух в промозглой квартире казался густым от боли, злобы и медленного, леденящего отчаяния. Влажные пятна на полу, розоватые от крови, темнели, впитываясь в пористый бетон. Эшли стояла, тяжело дыша, и смотрела на свое отражение в мутном стекле окна. В нем угадывалось искаженное чертами ненависти лицо, но главное - пустота в глазах. Пустота после бури, которая не принесла облегчения, а лишь обнажила бездну. Клод, выполняя приказ, копошился в старой аптечке, доставая иглу и грубую капроновую нить. Он приблизился к Уэнсдей, его крупные, неуклюжие пальцы сжали хирургический зажим. Жан, отвернувшись к стене, подавил очередной приступ тошноты, глотая комок в горле. Зрелище было не для слабонервных: превращение безупречного, холодного лица в окровавленный, опухший маскарад ужаса. Но Эшли уже не видела этого. Ее взгляд упал на темный, изящный смартфон, выпавший из кармана Уэнсдей еще в фургоне и валявшийся сейчас на полу в углу, рядом с пустой сумкой для покупок. Он лежал там, как насмешка, как символ того мира, из которого ее выдернули. Мира расписаний, эклеров и... Энид. Идея возникла мгновенно, как вспышка черного света в пустоте. Гениальная в своей простоте и жестокости. Почему она мучает камень? Почему бьется головой о ледяную стену? Нужно найти трещину. Найти то, что спрятано за этой стеной. То, что согревает этот лед изнутри. Она резко шагнула, и подняла телефон. Он был холодным и гладким в ее потной, дрожащей ладони. На экране - минималистичные обои, черно-белое фото какого-то готического собора. Безлично. Без эмоций. Совершенно как его хозяйка. Эшли повернулась к стулу. Клод уже начал свою грубую работу, продевая иглу через края разреза на щеке Уэнсдей. Та не шелохнулась. Только веки чуть дрожали от каждого прокола, но взгляд, упертый в потолок, оставался остекленевшим и отрешенным.       — Довольно, — Резко сказала девушка. Ее голос прозвучал хрипло, но уже без истеричных нот. В нем была новая, опасная убежденность. — Оставь. Это уже не важно. — Мужчина остановился, и посмотрел на нее с немым вопросом. Эшли проигнорировала его. Она подошла к Уэнсдей и присела на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Она поднесла телефон к обезображенному лицу, к тому глазу, который еще мог фокусироваться. — Видишь? — Прошептала она. В ее шепоте была ядовитая, липкая сладость. — Твой мирок. В моих руках. Ты думала, ты сильная? Ты думала, ты все контролируешь? Ты просто не дала мне правильный рычаг. — Она медленно провела пальцем по экрану, разблокируя его. Пароль. Она знала, что Уэнсдей не скажет. Но она и не спрашивала. Она просто взяла руку брюнетки - ту, что была жестко привязана к стулу, - и с силой прижала большой палец к сканеру отпечатков. Тело на стуле напряглось в последней попытке сопротивления, жалкой и бесполезной. Экран ожил с тихим щелчком. Аддамс впервые за все это время отвела взгляд от пустоты и уставилась на телефон. В ее распухшем, искаженном лице что-то дрогнуло. Не страх. Нет. Предвидение. Холодная, как погребальная плита, уверенность в том, что сейчас произойдет. — Вот так-то лучше, — Сказала зеленоглазая, удовлетворенно выдыхая. Она листала меню, ее пальцы летали по экрану с лихорадочной поспешностью. Контакты. Их было немного. "Отец", "Мать", "Дядя Фестер", "Йоко Т., "Дивина", "Мара"... И там. Самое первое в избранном. Не смайлик. Не глупый ник. Просто: "Мой хаос". И рядом фото - Энид, смеющаяся, с разлетающимися на ветру светлыми волосами, снятая, очевидно, Уэнсдей, потому что в кадре была видна тень фотографа в остроконечной шляпе. Сердце Эшли сжалось от острой, ревнивой боли, сменившейся сладкой пыткой - предвкушением мести. Она снова посмотрела на Аддамс. Та смотрела на нее. Их взгляды встретились в пространстве над телефоном. В глазах шатенки горел триумфальный, безумный огонь. В единственном видимом глазу - абсолютная, бездонная тьма. Ни просьбы. Ни мольбы. Лишь холодное, безмолвное проклятие. — Слушай сюда, ледышка, — Голос стал низким, интимным, полным отвратительной близости. — Твои дни тихого героизма закончились. Видишь этот номер? Это твоя ахиллесова пята. Твоя единственная слабость в этом мире. И я на нее наступила. — Она поднесла телефон еще ближе, почти касаясь им окровавленной щеки. — Ты будешь сидеть здесь. Без еды. Без воды. В темноте и в своей собственной вони. Ты будешь чувствовать, как твое идеальное тело слабеет, как сознание мутится от голода. И все это время ты будешь знать: единственный способ остановить это - не твоя стойкость. Не твое богатство. Не твоя черная "магия" или что ты там еще умеешь. — Она сделала драматическую паузу, наслаждаясь моментом. — Это - она. Твоя солнечная, жизнерадостная Энид. Она должна будет приехать сюда. Сама. Одна. И привезти с собой деньги. Очень много денег. Столько, чтобы я могла купить себе новую жизнь на другом конце света. Наличными. И... — Эшли склонилась еще ближе, ее губы почти касались уха, она прошептала так, чтобы слышала только девушка. — И себя. Она будет частью сделки. Она отдаст себя мне. В обмен на тебя. Потому что я знаю - она это сделает. Она слабая. Сентиментальная. Она любит тебя. И это... Это ее смертельный приговор. — Она отстранилась, наблюдая за реакцией. Но реакции не было. Лицо Уэнсдей оставалось каменной маской. Только глубоко в темной глубине ее глаза, казалось, что-то шевельнулось. Не страх. Не паника. Нечто более древнее и ужасное. Холодная, расчетливая ярость, по сравнению с которой истерики Эшли казались детским лепетом. Ярость хищника, чью самку посмели тронуть.       — Она не приедет, — Хрипло, едва разборчиво, выдавила Уэнсдей сквозь распухшие губы. Каждое слово давалось мучительно. — Она умнее. Она позовет полицию. Семью.       — О, нет-нет-нет, — Закачала головой та с фальшивой грустью. — Мы сделаем так, что она никого не позовет. Мы объясним ей правила игры. Очень доходчиво. — И тогда она подняла палец. Ее ноготь, обкусанный до мяса, завис над экраном телефона прямо на фотографии смеющейся Энид. Прямо на кнопке вызова. В комнате воцарилась тишина, натянутая как струна. Даже Клод замер, игла с ниткой застыла в его руке. Жан перестал дышать, уткнувшись лбом в холодную стену. Все замерло. Палец Эшли дрожал. От возбуждения. От ненависти. От долгожданного ощущения абсолютной власти. Она смотрела на Уэнсдей, жадно выискивая в ее изуродованном лице хоть тень мольбы, паники, крушения. Но она видела только тьму. Неподвижную, глубокую, как космос. И в этой тьме - бесконечное, немое обещание возмездия. — Давай позвоним твоей жене, — Прошептала шатенка, ее губы растянулись в широкой, безумной улыбке. И она нажала. Зеленый значок трубки заполнил экран. Пронзительная, электронная трель ожидания вызова разрезала гнетущую тишину комнаты. Звонок-гудок. Звонок-гудок. Каждый звук был как удар молотка по наковальне судьбы. Эшли прижала телефон к уху, ее глаза, полные безумного торжества, были прикованы к лицу на стуле. Она ждала. Ждала голоса на том конце провода. Голоса, который должен был стать началом конца их идиллии. Ключом, открывающим дверь в самый страшный кошмар для них обеих. А Уэнсдей сидела, привязанная к стулу, с лицом, искаженным болью и жестокостью, и слушала этот звонок, уходящий в пустоту или в самое сердце ее мира. И в глубине ее глаз, в той самой тьме, что не смогли поколебать ни удары, ни угрозы, вспыхнула и погасла одна-единственная, страшная мысль, обращенная к жене, которая, возможно, уже поднимала телефон: "Не отвечай. Ради всего святого, Энид, не отвечай".

***

Трехсотая кружка чая стояла недопитая, ее содержимое остыло и покрылось маслянистой пленкой. Воздух в гостиной, еще недавно пахнувший кофе и счастьем, теперь был тяжелым от страха, бессильной ярости и леденящего предчувствия. Картины на стенах, книги в стеллажах, даже плед, небрежно брошенный на спинку дивана - все казалось чужим, отстраненным, как декорации после того, как главная героиня покинула сцену. Энид сидела, скрючившись, в самом углу дивана, обхватив колени руками. Ее тело, обычно такое экспрессивное и подвижное, было напряжено до дрожи, как струна перед разрывом. Йоко, напротив, сохраняла видимость спокойствия, но ее пальцы бессознательно выстукивали сложный, нервный ритм по деревянному подлокотнику кресла. Дивина, не помещавшаяся ни на одном стуле полностью, устроилась на полу, прислонившись спиной к стене. Ее кулаки были сжаты, и она молча, смотрела в одну точку, излучая такую концентрацию готовой к взрыву силы, что воздух вокруг нее казался плотнее.       — Полиция бесполезна, — Монотонно, в который раз, произнесла блондинка, уставившись в ковер. — Они скажут: "Взрослая девушка, нет признаков насилия, прошло меньше суток". Они даже не станут искать. — Ее голос звучал чужим, плоским, лишенным всех красок.       — Значит, ищем сами, — Отчеканила Танака. Ее аналитический ум уже работал на пределе. — Враги. Конкуренты по бизнесу Уэнсдей? Те, кого она... Отправила за решетку?       — Их десятки, — Голубоглазая безнадежно махнула рукой. — Но так, чтобы прямо исчезнуть...       — Эшли? — Вдруг глухо проговорила Дивина, не отрывая взгляда от своих рук. — Она вышла. Недавно. — Имя повисло в воздухе, как ядовитый газ. Энид вздрогнула, словно ее ударили током. Эшли. Тюрьма, казалось, стерла ее из памяти, как ненужный, болезненный файл. Но теперь, под гнетом ужаса, этот файл вскрылся со всеми подробностями: маниакальная ревность, одержимость, та самая, липкая, нездоровая привязанность, которая после разрыва превратилась в открытую угрозу.       — Нет... — Прошептала младшая. — Она... Она не посмеет. Не одна. Она трусливая. Как крыса. Она нападает из-за угла.       — А разве это не похоже на нападение из-за угла? — Тихо спросила Йоко. — Исчезновение без следа. Ни свидетелей, ни сообщений. — Отчаяние начало переходить в беспокойную, лихорадочную активность. Энид вскочила с дивана и начала мерить комнату шагами.       — Камеры! — Почти выкрикнула она, остановившись. — В нашем доме их нет, потому что Уэнсдей считала их "посягательством на частную жизнь и данью паранойе общества". Но на столбе, на углу, напротив цветочного ларька! Там же городская камера! Она снимает часть нашего подъезда! — Надежда, острая и болезненная, как осколок стекла, вонзилась ей в грудь. — Если мы получим запись... Мы увидим машину, лицо... Что угодно! — Энид повернулась к Йоко. — Ты же можешь достать запись? Через своих знакомых хакеров? — Йоко уже кивала, доставая свой зашифрованный телефон. Ее лицо было сосредоточенным.       — Я могу попробовать. Но это займет время. И если это была не случайность, а спланированное действие, они могли... — Она не договорила. Мысль о том, что камеру могли вывести из строя или направить в другую сторону, была слишком мучительной. В этот момент тишину разорвал звук. Не просто звук. Знакомый, персональный, пропитанный смыслом и эмоциями. Мелодия звонка, которую Энид сама и установила. Веселая, слегка мрачноватая аранжировка The Rolling Stones - компромисс между ее вкусом и вкусом Уэнсдей. Все трое замерли, как по команде. Телефон Энид, валявшийся на журнальном столике, вибрировал и пел, подсвечиваясь вспышками экрана. Девушка метнулась к нему, сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Ее пальцы дрожали, когда она схватила устройство. На экране горело имя. И фото. Не просто контакт. Не "Уэнсдей" или "Жена". Только они двое знали это название. Их маленькая тайна, любовь Энид к милым прозвищам. "Моя Уилла". С фото смотрела сама Уэнсдей - не улыбающаяся, конечно, но с тем особенным, мягким прищуром глаз, который был предназначен только для Энид.       — Боже... — Вырвался у блондинки сдавленный, хриплый вопль, полный невыносимого облегчения и новой, щемящей тревоги. — Это она! Это Уэнсдей звонит! — Йоко мгновенно вскочила, ее брови поползли вверх. Все ее хладнокровие испарилось в одно мгновение.       — Стоп. Не отвечай сразу. Это может быть ловушка. — Дивина с рыком поднялась с пола, ее тень накрыла подругу.       — Дай сюда. Я поговорю. — Но та уже не слышала. Ее палец, дрожащий, но решительный, потянулся к экрану. Она не могла не ответить. Это был голос из темноты. Возможность услышать ее. Узнать, что она жива.       — На громкую! — Резко скомандовала Йоко, пронзив панику своим острым, как скальпель, тоном. — Сейчас же! — Аддамс-младшая кивнула, судорожно ткнув в нужную иконку. Потом нажала "ответить". И сразу поднесла палец к губам, призывая к абсолютной тишине. Трель звонка оборвалась. Наступила пауза. Тишина в телефоне была густой, звенящей, неестественной. Не было слышно ни дыхания, ни городского шума. Просто пустота. И потом из динамика, тихо, с легким эхом, как будто из глубокого колодца или пустого помещения, донесся голос. Но это был не голос Уэнсдей. Не ее низкий, ровный, как полированный гранит, тембр, в котором даже нежность звучала как констатация факта. Это был другой голос. Женский. Знакомый до мурашек, до спазмов в желудке. Голос, который когда-то звучал сладко и вкрадчиво, а теперь был пропитан такой концентрированной, злобной радостью, такой торжествующей ненавистью, что Энид почувствовала, как по ее спине побежали ледяные иглы. Это был голос, выстраданный в бетонных стенах, отточенный на мечтах о мести.       — Ну привет, солнышко, — Прозвучало в динамике. Слова были произнесены с отвратительной, слащавой интимностью. — Скучала? Энид застыла. Словно ледяная волна накрыла ее с головой, парализовав каждую мышцу, каждый нерв. Телефон прилип к ее уху, пальцы побелели от силы сжатия. Мир сузился до размеров экрана, до этого голоса из прошлого, который был похож на скрежет ржавого металла по стеклу. Она видела, как Йоко резко выпрямилась, ее обычно невозмутимое лицо исказилось от шока, брови взлетели к волосам. Дивина, словно раскаленный добела титан, сделала полшага вперед, ее массивная челюсть сжалась, а из груди вырвалось низкое, предупреждающее ворчание, похожее на гул разозленного медведя. Голос Энид, когда она наконец заставила его работать, не был криком. Он был низким, хриплым, свистящим, как шипение раскаленного железа, опущенного в ледяную воду. В нем не было ничего от той солнечной, взрывной девушки, которую все знали. Это был голос ее жены. Голос Уэнсдей в момент холодной ярости.       — Эшли, — Произнесла она, имя прозвучало как смертный приговор. — Где моя жена? — С той стороны раздался тихий, довольный смешок. Послышался шелест, щелчок, и голос зазвучал громче, эхом разнесясь по мертвой тишине гостиной - Эшли включила громкую связь.       — О, она тут, солнышко. Прямо тут, рядом. Сидит, такая тихая, такая смирная. Неузнаваемая, правда, но... Все еще дышит. Пока что. — Сердце девушки остановилось, а потом рванулось в бешеной пляске, колотясь о ребра, как птица, попавшая в капкан. В ушах зазвенело. Йоко молча сглотнула, ее пальцы сжались в кулаки. Дивина издала еще один горловой звук, ее глаза налились кровью.       — Что тебе нужно? — Выдохнула младшая, каждый слог давался ей ценой невероятных усилий, чтобы не сорваться на вопль. — Говори, стерва! Что ты с ней сделала?!       — Что я сделала? Я... Напомнила ей о старых добрых временах. О нашей дружбе, — Тон Эши был сладок, как сироп, и ядовит, как цианид. — А сейчас, моя дорогая, я хочу поиграть в одну игру. Она называется "Выкуп". Правила простые. Ты берешь свою аппетитную, сочную попку, садишься на свою модную машинку и приезжаешь ко мне. Одна. С собой ты берешь сто тысяч долларов. Наличными, милая. Никаких меток, никаких чипов, никаких друзей-полицейских сзади. Ты - деньги - я. Поняла? Если я увижу хоть одну лишнюю тень, услышу чириканье какой-нибудь сороки-подружки... Твоя ледышка умрет. Очень мучительно. И очень, ОЧЕНЬ медленно. Уверяю тебя, моя фантазия отточилась за решеткой.       — НЕ ТРОГАЙ ЕЕ! — Крик, наконец, вырвался наружу. Это был нечеловеческий звук, полный такой животной, безумной боли и ярости, что Дивина инстинктивно отшатнулась. Энид вся затряслась, слезы гнева и ужаса наконец хлынули из ее глаз, оставляя на щеках обжигающие дорожки. — Я тебя убью! Я тебя разорву на куски, ты слышишь меня, сука?       — Слышу, слышу. — Посмеивалась Эшли. Ее наслаждение было почти осязаемым. — Какой жар. Какая страсть. Она того не стоит, знаешь ли... Ладно. Время пошло. У тебя два часа. Не опоздай - у нее уже не самое лучшее самочувствие. Слушай адрес... — Она продиктовала его четко, медленно, растягивая слова, наслаждаясь каждым мгновением. Какой-то промозглый район, серая пятиэтажка, номер квартиры. Энид не записывала. Она впивала каждую цифру, каждый звук прямо в подкорку, выжигая их раскаленным железом своей ненависти. — Запомнила? Отлично. Начинай отсчет. И помни: одна. Тихо. Как мышка. — Щелчок. Тонкие гудки. Связь прервалась. — Тишина, которая воцарилась после этого, была оглушительной. Телефон выпал из ослабевших пальцев Энид и с глухим стуком упал на ковер. Она стояла, не двигаясь, вся дрожа, как в лихорадке, ее дыхание было частым и прерывистым. А потом ее словно сорвало с цепи. С оглушительным рыком она схватила первую попавшуюся вазу с журнального столика - дорогой хрусталь, подарок родителей - и со всей силы швырнула ее в стену. Хрусталь разлетелся на тысячи сверкающих осколков.       — Cazzo. Cazzo. Cazzo! — Ее крик был полон бессилия и ярости. Она рванула со стены картину, отшвырнула ее, опрокинув торшер. Ее движения были резкими, хаотичными, слепыми. Она металась по комнате, словно раненый зверь, сметая все на своем пути, пытаясь выплеснуть наружу тот ураган боли и гнева, что разрывал ее изнутри. Йоко и Дивина сначала застыли в ступоре, затем бросились к ней.       — Энид! Лучик, остановись! — Йоко попыталась схватить ее за руки, но та вырвалась с силой, которой от нее нельзя было ожидать.       — ОНА! Я УБЬЮ ЕЕ! Я ВЫРВУ ЕЙ СЕРДЦЕ!       — Детка, успокойся! Дыши! — Дивина встала на ее пути, пытаясь остановить ее, но Энид просто оттолкнула подругу, находясь в слепой ярости.       — НЕТ! У МЕНЯ НЕТ ВРЕМЕНИ ДЫШАТЬ! ДВА ЧАСА! ВСЕГО ДВА ЧАСА! — Она остановилась посреди комнаты, среди хаоса, который сама же создала, и опустилась на колени, рыдая. Ее тело содрогалось от беззвучных, разрывающих душу рыданий. Танака медленно подошла и опустилась рядом на корточки, положив руку ей на спину.       — Эни... Мы не можем позволить тебе ехать одной. Это самоубийство. Это ловушка. Она убьет вас обеих. — Тихо, но очень твердо сказала Йоко. — Нам нужно звонить. Гомесу и Мортише или твоим родителям. Сейчас же. У них есть ресурсы, связи...       — НЕТ! — Энид резко подняла голову. Ее лицо было залито слезами, размазанной тушью, но глаза горели сухим, яростным огнем. — НЕТ! Ты слышала ее! Одна тень, один лишний звук - и она... Она... — Девушка не смогла договорить, снова содрогнувшись. — Я не могу рисковать. Не могу. Я не переживу, если из-за меня... Если из-за моего решения... — Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони до крови. — Я должна ехать. Одна. — Дивина, все еще тяжело дыша, протерла ладонью лицо.       — Деньги. Сто тысяч. Где они? — Энид резко поднялась на ноги, ее движения снова стали резкими и целеустремленными. Слезы еще текли, но ярость взяла верх над отчаянием.       — У нас есть сейф. Здесь. — Она бросилась в кабинет Уэнсдей, к старому, массивному сейфу, встроенному в стену за картиной. Ее пальцы дрожали, набирая код - дата их свадьбы. Отец Уэнсдей... Он настоял. На всякий случай. — Железо открылось с глухим щелчком. Внутри лежали аккуратные, плотные пачки стодолларовых купюр. Энид стала выгребать их, сваливая в сумку для ноутбука, которая валялась рядом.       — Йоко, позвони Мортише и моей матери. Тихо. Без паники. Скажи... Скажи, что у нас проблема. Скажи адрес. Но чтобы они НЕ СМЕЛИ подходить ближе чем на километр! Поняла? Ни сирен, ни вспышек. Они должны быть призраками.       — Энид, это безумие...       — ЭТО ЕЕ ЖИЗНЬ! — Крикнула блондинка, оборачиваясь. В ее глазах горела такая решимость, такой первобытный ужас, что Йоко отшатнулась. — Ты сделаешь, как я сказала. Или я уйду сейчас и никогда с тобой не заговорю. — Танака замерла, потом медленно кивнула, доставая телефон. Ее пальцы дрожали. Дивина подошла к Энид, забрав у нее сумку.       — Дай я. Ты вся трясешься. Я помогу донести до машины. И... Детка, — Она положила свою нежную ладонь на щеку Энид, заставляя ту посмотреть на себя. — Ты должна взять себя в руки. Ты едешь на войну. Там нет места истерике. Там нужны холодная голова и горячее сердце. Ты все слышала. Ты все знаешь. Ты знаешь, на что она способна. Не дай ей себя сломать. Держись ради нее. — Голубоглазая сглотнула ком в горле, пытаясь вдохнуть полной грудью. Она кивнула, ее взгляд стал тверже.       — Я знаю. Я... Я справлюсь. Ради нее я со всем справлюсь. — Она выбежала из дома, Дивина - за ней. Йоко, оставшись одна в разрушенной гостиной, почувствовала, как по ее спине пробежали ледяные мурашки. Тишина после урагана, устроенного Энид, была гнетущей. Воздух был густ от запаха разбитого хрусталя, страха и невысказанной ярости. Она сжала телефон в ладони, ее тонкие, обычно такие ловкие пальцы, сейчас дрожали. Она сделала глубокий вдох, пытаясь втянуть в себя то ледяное спокойствие, которое излучала Уэнсдей в кризисных ситуациях. Не получилось. Внутри все сжималось в тугой, болезненный комок. Она нашла номер в списке контактов. Он не был подписан как-то особенно. Просто: "Миссис Аддамс". Палец дрогнул над экраном. Она понимала, что этот звонок запустит цепную реакцию, последствия которой будут непредсказуемы. Но выбора не было. Трубку подняли почти мгновенно. Не после первого, не после второго гудка. Сигнал даже не успел пройти полностью.       — Йоко. — Голос в трубке был низким, ровным, без единой нотки вопросительной интонации. Он просто констатировал факт: это звонит Йоко. И раз она звонит на этот номер - дело плохо.       — Мортиша, — Голос девушки предательски дрогнул, и она тут же сжала телефон так, что костяшки побелели, заставляя себя взять под контроль. — Это... Это чрезвычайная ситуация. Код "Черный лебедь". Уэнсдей похищена. — На той стороне линии наступила мертвая тишина. Такая густая и тяжелая, что казалось, можно было услышать, как в замке Аддамсов застывает воздух, а по старинным гобеленам пробегает дрожь.       — Детали. Быстро и четко. — Голос Мортиши не изменился ни на йоту, но в нем появилась стальная острота, способная разрубить алмаз. Йоко выдохнула все одним махом: утренний выход Уэнсдей, исчезновение, звонок от Эшли, требования выкупа, адрес, два часа на все про все. Она говорила без эмоций, как автомат, выдавая только голые, отполированные факты.       — Энид уже в пути. Одна. С деньгами. Мы не смогли ее остановить.       — Импульсивная дурочка. — Прозвучало в трубке, но в этих словах не было осуждения. Была констатация факта и... Странная, леденящая гордость. — Координаты конечной точки?       — Я продиктую. Но, Мортиша... Энид сказала... Никакого явного вмешательства. Никаких сирен. Она боится за...       — Моя дочь не боится ничего, что можно убить пулей или заковать в цепи, — Холодно парировала Мортиша. — Ее страх иррационален и связан только с одним источником. Мы это учитываем. Операция будет тихой. Аддамсы не шумят, когда охотятся. Мы подкрадываемся. Держи линию открытой. Жди инструкций. — Связь прервалась. Танака опустила телефон, на секунду закрыв глаза. Первая часть была сделана. Теперь вторая. Возможно, еще более сложная. Родители Энид. Эстер и Мюррей. Их мир был полной противоположностью миру Аддамсов - яркий, шумный, эмоциональный. Как они воспримут эту новость? Она нашла номер "Мама Энид" и набрала его. Трубку подняли на втором гудке.       — Йоко, милая! — Голос Эстер был солнечным, бархатным, полным жизни. На заднем плане слышалась классическая музыка. — Какое приятное...        — Миссис Синклер, — Девушка перебила ее, тон заставил музыку в далеком доме замолкнуть мгновенно. — Говорить буду четко. Уэнсдей похитили. Энид поехала за ней одна, со выкупом. Похитительница - Эшли. Требует сто тысяч. Два часа. Энид в смертельной опасности. — Со стороны Эстер раздался не крик, не вопль. Раздался звук, похожий на то, как что-то хрупкое и невероятно дорогое падает на каменный пол и разбивается вдребезги. Тихий, леденящий душу стон. Потом - гробовая тишина.       — Повтори. — Голос женщины стал тонким, как лезвие бритвы. Девушка повторила. — О, Боже... Мои девочки...— Послышались прерывистые, задыхающиеся всхлипы. Потом голос перехватили, телефон, видимо, перешел к отцу Энид. Его голос, обычно такой теплый и басистый, стал низким и тяжелым, как удар молота.       — Адрес. Требования. Все, что знаешь. Сейчас же. — Йоко снова выдала информацию. На этот раз слышала, как на той стороне что-то рушится - возможно, ваза, возможно, стул. Проклятия Мюррея были тихими, но от этого еще более страшными.       — Сидеть. Ждать. Никуда не двигаться. К тебе едут наши люди и люди Аддамсов. — Его тон не допускал возражений. — Мы... Мы не сможем приехать сами так быстро. Но будем на линии. Каждую секунду. Передай Мортише... Передай, что семья Синклер приводит в действие все свои активы в Париже. Все. До последнего человека. Эта... Эта тварь не уйдет. Казалось, мир, который они с таким трудом выстроили - этот хрупкий мост между солнечным миром Синклеров и готическим замком Аддамсов, - снова зашатался. Но не рухнул. Нет. Он превратился в мост из закаленной стали. Две силы, столь разные, слились в одну - единый, всесокрушающий механизм возмездия. Деньги, связи, власть Аддамсов. Люди, технологии, невероятная, пронизывающая все слои общества сеть контактов Синклеров. Эшли, в своей слепой ненависти, даже не подозревала, что тронула не двух девушек. Она развязала войну с двумя империями.

***

Не прошло и двадцати минут, как в квартире раздался четкий, но негромкий стук в дверь. Не один. Не два. А целая серия - быстрая, ритмичная, словно кто-то выстукивал код. Йоко, вся на взводе, подошла к глазку. Сердце на мгновение замерло. За дверью стояла толпа людей. Не похожих друг на друга. Одни - в безупречно темных костюмах, с холодными, ничего не выражающими лицами, руки с сложены за спиной. Аддамсы. Другие - в более практичной, но не менее дорогой одежде, кто-то в толстовках с логотипами tech-компаний, с умными, быстрыми глазами; кто-то - более грубого сложения, в спортивных костюмах, с шеями быков и спокойной уверенностью во взгляде. Синклеры. Она открыла дверь. Люди без лишних слов, без вопросов, стали входить внутрь. Они не ломились, не толкались. Они втекали внутрь, как хорошо отлаженный механизм. Тридцать человек. Возможно, больше. Один из людей аддамсов, мужчина лет пятидесяти с седыми висками и пронзительным взглядом, кивнул девушке. Йоко отступила, пропуская внутрь молчаливый поток. Квартира, еще несколько минут назад бывшая свидетельством личной драмы, превращалась в штаб. Четко, без суеты, люди начали действовать. Сероглазый мужчина, которого Йоко мысленно окрестила "Командир Аддамсов", снял перчатки.       — Я Сэм, — Представился он голосом, который звучал так, будто скрипели старые, добротные замковые двери. — Оперативный координатор. Сообщите последние данные. — Пока шатенка повторяла адрес и условия, "синклеры" уже раскинули на центральном столе тонкие, гибкие дисплеи. Один из них, молодой парень с капюшоном на голове, чьи пальцы порхали над клавиатурой, не глядя, поднял голову.       — Объект - заброшенная квартира, снятая несколько дней назад. План БТИ, схемы коммуникаций, кадры со спутника десятиминутной давности - уже у нас. Видим одну тепловую точку у главного входа - вероятно, гражданские. Внутри... Помехи. Дроны-разведчики уже в пути. Три минуты. В это время двое "аддамсов" извлекли из черного кейса странные приборы, напоминающие астрономические секстанты, сделанные из черного дерева. Они начали неспешно обходить квартиру, шепча что-то на непонятном языке. Воздух затрепетал, запах страха и разбитого хрусталя стал слабеть, будто его вымораживали.       — Стабилизация эфира, — Без эмоций пояснил Сэм, заметив вопросительный взгляд Йоко. — Убираем психометрический шум. Мешает концентрации. — Один из "синклеров" грубоватого вида подошел к окну, и отодвинул занавеску на сантиметр.       — Улица чиста. Наши наблюдают за периметром. Никаких подозрительных активностей. Похоже, она действует в одиночку или с очень маленькой группой. Самоуверенная дура. — Заскрипели наушники у парня с ноутбуком.       — Дроны на месте. Запускаем "слепых мух". — На экранах возникли размытые, зеленоватые изображения, передаваемые с микро-дронов, пробирающихся через щели в воротах и вентиляцию. Картина прояснялась.       — Вижу их! — Голос технаря стал резким. — Главный зал. Энид... Она на коленях. Деньги перед ней. Напротив... Эшли. С ножом. Рядом... — Он замолчал, вглядываясь. — Рядом кто-то еще. Мужчина. Крупный. В черном. Он прикрывает вход. И... — Изображение на одном из экранов запрыгало, проникнув в дальний угол. — И миссис Аддамс. Привязана к стулу. Кажется, без сознания. Голова опущена. — В воздухе повеяло ледяным убийственным ветром. Сэм не дрогнул.       — Тактика? — Его вопрос повис в воздухе, обращенный ко всем и ни к кому конкретно. Пожилой "синклер", с лицом старого боксера, хрипло проговорил:       — Штурм. Двери. Окна. Мои ребята берут часового и влетают в квартиру. Отвлекают. Ваши - окна. Быстро и жестко.       — Нет, — Тихо, но четко сказала Танака. Все взгляды обратились к ней. — Энид... Она была права. Явный штурм - слишком большой риск. Для Уэнсдей. Эшли не станет торговаться. Она ненавидит ее слишком сильно. Она выстрелит сразу. — Сэм медленно кивнул.       — Логично. Ненависть иррациональна. Прямая угроза спровоцирует немедленную реакцию. Нужен нестандартный подход. — Он повернулся к технарю. — Есть ли у вас доступ к городским коммуникациям в том секторе? Вода? Электричество?       — Уже в процессе, — Парень не отрывался от экрана. — Вода - устаревшая система, клапаны ручные. Свет... Могу устроить скачок напряжения. На несколько секунд. Но это их насторожит.       — Это и нужно, — В голосе Сэма появился отблеск чего-то древнего и хищного. — Нам не нужна темнота. Нам нужен предсказуемый хаос. — Он посмотрел на двоих "аддамсов", которые закончили свой обряд. — Нежити готовы? — Те молча кивнули, доставая из складок плащей по небольшому стеклянному шару, внутри которого копошилась серая, туманная субстанция.       — Что это? — не удержалась Йоко.       — Отвлечение, — Ответил Сэм. — Старая семейная разработка. Всплеск напряжения вызовет перезагрузку их аппаратуры, если она есть. В этот момент мы выпускаем нежить. Они создадут акустические и визуальные помехи - шепот, движение в темных углах. Эшли и ее помощник будут дезориентированы. Это наш шанс.       — А мои люди в это время подходят вплотную, — Подхватил "синклер"-боксер. — Бесшумно. Пока они пялятся в темноту на шепоты.       — Тонко, — Оценил Сэм. — Почти элегантно. — Он посмотрел на часы. — Время синхронизируем. Готовность через девяносто секунд. — Внезапно зазвонил телефон Йоко. Все замерли. На экране светилось: "Мама Энид". Та подняла трубку на громкую связь.       — Йоко, — Голос Эстер был тихим, обезжизненным, но абсолютно четким. Фоновая музыка больше не играла. — Скажи всем, чтобы действительно аккуратно. Одна оплошность - сравнима со смертью. Любого, кто ее допустит.       — Миссис Синклер?...       — Сообщи мне о результате операции. Сразу же! — В голосе вновь прорвалась отчаянная энергия. — Действуйте! — В штабе наступила тишина, нарушаемая лишь тихим гулом техники. Сэм и "синклер"-боксер переглянулись. Холодная расчетливость Аддамсов и дикая, отчаянная надежда Синклеров в этот момент нашли точку соприкосновения. Мужчина кивнул.       — Решено. — Он повернулся к операторам. — Первичный отвлекающий маневр - скачок напряжения и выпуск нежити. Затем штурм. — Он посмотрел на Йоко, и в его взгляде впервые промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее уважение.       — Передайте миссис Синклер... Что все будет на высшем уровне. Никто не пострадает. Даю слово. — Пальцы технаря замерли над клавиатурой. — Готовы по команде. — Сэм сделал глубокий вдох.       — Начинаем.

***

Тишина в квартире была густой, звенящей, пропитанной запахом пыли, старого железа и чего-то металлического, сладковатого - запаха страха и свежей крови. Энид стояла на пороге, ее ноги подкосились, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и улететь в эту кромешную тьму. Помещение было полупустым, голым, освещенным лишь одной голой лампочкой под потолком, которая отбрасывала резкие, уродливые тени. И в центре этого адского круга, под этим безжалостным светом, сидела она. Уэнсдей. Привязанная к простому деревянному стулу грубыми, колючими веревками, впивающимися в ее тонкие запястья и туловище. Ее поза была неестественно прямой, даже в таком унижении она не позволяла себе сгорбиться. Но это было единственное, что осталось от ее безупречного облика. Ее черная шелковая блузка была разорвана у плеча, и темное, почти черное пятно крови расползлось по ткани, сливаясь с цветом. Но самое ужасное было ее лицо. Лицо, которое Энид боготворила, которое было для нее воплощением холодной, мраморной красоты, теперь было искажено до неузнаваемости. Кожа, обычно фарфорово-бледная, была распухшей, сине-багровой от бесчисленных кровоподтеков. Один глаз полностью заплыл, закрывшись опухшей, темно-лиловой кожей. Второй был прищурен, но в щелке между опухшими веками тускло мерцал знакомый темный зрачок, полный не боли, а леденящей, всевидящей ярости. Через всю щеку, от скулы к подбородку, зиял аккуратный, но глубокий свежий шрам - работа лезвия. Все остальное пространство было испещрено ссадинами, саднящими ранами и синяками всех оттенков фиолетового и синего. Из уголка ее рта стекала тонкая струйка крови, а волосы, выбившиеся из тугого пучка, слиплись на виске от чего-то темного и влажного. Энид издала звук, который был даже не криком, а тихим, предсмертным хрипом, вырвавшимся из самой глубины ее существа. Сумка с деньгами выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на пол.       — Нет... Нет, нет, нет... — Это был лишь беззвучный шепот ее губ. Слезы, горячие и соленые, хлынули из ее глаз ручьями, заливая лицо, но она их не чувствовала. Она видела только это. Только ее изуродованную, истерзанную жену. За спиной Уэнсдей, словно тени палачей, стояли трое. Клод - неподвижная, угрожающая глыба. Жан - бледный, нервный, отводящий взгляд. И она. Эшли. Стояла чуть в стороне, прислонившись к стене, и смотрела на девушку с таким торжествующим, хищным удовольствием, что у той похолодела кровь. Но блондинка уже ничего не видела. Она рванулась вперед, слепая от слез и ужаса, сбивая с ног попавшийся на пути старый табурет.       — Уэнсдей! — Ее голос сорвался на вопль, полный такой душераздирающей боли, что даже Клод невольно сморщился. Она рухнула на колени перед стулом, не обращая внимания на острые камни бетонного пола, впивающиеся в колени. Ее руки, дрожащие, как в лихорадке, обхватили ноги жены, ее холодные, острые колени через тонкую ткань брюк. — Прости... Прости меня, я так долго... Я... — Она бормотала бессвязные слова, покрывая ее колени безумными, жадными поцелуями, словно пытаясь вдохнуть в нее жизнь, забрать всю боль на себя. Она прижималась щекой к ее ноге, и сквозь ткань чувствовала ледяной холод кожи. Аддамс не шелохнулась. Только ее единственный видимый глаз медленно, с нечеловеческим усилием, перевелся с пустоты на рыдающую у ног жену. В этом взгляде не было утешения. Не было нежности. Была лишь бездонная, ужасающая тьма и едва заметное, почти нечитаемое предупреждение. Молчаливое повеление: "Держись". И это стало искрой. Что-то щелкнуло внутри Аддамс-младшей. Что-то глобальное и необратимое. Слезы не высохли - они просто замерзли на ее щеках, превратившись в ледяные дорожки. Боль и отчаяние не исчезли - они сжались в плотный, раскаленный добела шар чистейшей, нечеловеческой ярости в самом центре ее существа. Ярости, которой ее научила та, что сейчас сидела перед ней, разбитая, но не сломленная. Она поднялась. Медленно, как поднимается из глубин океана неведомое чудовище. Ее движения были плавными, лишенными всякой суеты. Слезы еще текли, но ее лицо стало маской из льда и стали. В синих глазах, обычно таких ярких и живых, теперь бушевала желтая буря - первобытная, хищная ярость, защищающая свою раненую пару. Эшли, все еще улыбающаяся, не сразу поняла, что что-то пошло не так. Она открыла рот, чтобы сказать что-то язвительное, какое-то свое коронное "ну что, солнышко?". Но слова застряли в горле. Энид двинулась к ней. Не побежала. Пошла. Каждый шаг был мерен, полон смертоносной грации. Воздух вокруг звенел. Эшли инстинктивно отшатнулась, улыбка сползла с ее лица, сменившись на мгновение недоумением, а затем - животным страхом. Она подняла руки, пытаясь защититься. Это не помогло. Удар был стремительным, точным и сокрушительным. Это не была беспорядочная, истеричная пощечина. Это был удар, вложенный в нее всей мощью природы, всей яростью, копившейся годами, всей болью, которую она только что увидела. Ее сжатая в кулак рука с размаху врезалась Эшли прямо в висок. Раздался глухой, костяной щелчок. Глаза шатенки закатились, ее ноги подкосились, и она рухнула на пол как мешок с костями, безвольно и тяжело. Она не застонала, не дернулась - просто легла и затихла. Сознание выбило напрочь. В комнате повисла оглушительная тишина. Жан ахнул и вжался в стену, глаза стали круглыми, как блюдца. Даже Клод, непробиваемый Клод, медленно выпрямился, и в его пустых глазах мелькнуло неподдельное удивление, граничащее с уважением. Энид не смотрела на них. Она стояла над распластанным телом Эшли, ее грудь тяжело вздымалась, а кулак был сжат так, будто казалось, это была не рука - а стальной молоток. Потом ее взгляд упал на сумку с деньгами. Она наклонилась, подняла ее и с силой швырнула прямо в фигуру на полу. Сумка, туго набитая пачками купюр, была тяжелой и инертной. Она прилетела в лежащую Эшли не с глухим ударом, а с жестким, болезненным шлепком, пришедшимся по ребрам. Шатенка ахнула, ее тело содрогнулось, и сознание, выбитое ударом в висок, стало стремительно возвращаться - через туман боли, оглушительного унижения и дикой, животной ярости. Она не закричала. Вместо этого из ее груди вырвался хриплый, сдавленный смешок, больше похожий на предсмертный хрип. Ее голова медленно повернулась на бок, и ее взгляд, мутный от боли, но уже полный нового, липкого безумия, встретился со взглядом Клода. Она лишь ухмыльнулась. Кривая, окровавленная улыбка растянула тонкие губы, обнажив острые, сжатые зубы. Медленно, с преувеличенным усилием, она кивнула ему в сторону Энид. Молчаливый приказ был понятен без слов. Мужчина двинулся вперед. Его движение было не броском, а спокойным, неумолимым шагом ледника. Он не бежал, не проявлял агрессии - он просто шел, заполняя собой пространство, его пустой взгляд был прикован к блондинке. Та, все еще стоявшая в стойке, с кулаками, сжатыми в белой ярости, встретила его ударом. Тот самый кулак, что только что отправил Эшли в нокаут, со всей силы, с разворота, врезался Клоду в челюсть. Звук был ужасающим. Не глухой удар по мышцам, а короткий, сухой, костяной хруст. Не челюсти Клода. Костей в руке Энид. Боль, острая и ослепляющая, пронзила ее до самого плеча, заставив мир на миг поплыть перед глазами. Она вскрикнула - коротко, непроизвольно, и отшатнулась, инстинктивно прижимая поврежденную руку к груди. Пальцы онемели, скрючились, отказываясь разжиматься. Клод даже не пошатнулся. Его голова лишь слегка отклонилась от удара, как будто его толкнула назойливая муха. Медленно, с невозмутимым спокойствием профессионала, он повернул голову обратно. Его челюсть была цела. На скуле даже не проступило следа. Мужчина не стал церемониться. Одна его рука - крупная, тяжелая, как молот, - метнулась вперед. Не для удара. Он просто схватил ее за горло. Пальцы впились в шею, перекрывая дыхание, не давая крикнуть. Второй рукой он поймал здоровое запястье и с силой, против которой она была бессильна, заломил его за спину. Энид забилась, пытаясь вырваться, но его хватка была стальной. Он поволок ее, задыхающуюся, к тому самому стулу, на котором сидела Уэнсдей. Одним движением он поставил девушку на колени перед ним, спиной к деревянной спинке. Грубая веревка, свисавшая с подлокотника, где она удерживала Уэнсдей, была в его руках в мгновение ока. Он набросил петлю на ее здоровую руку, все еще заломленную за спину, и туго затянул узел одним резким движением. Вторая рука, сломанная и бесполезная, болталась у бока. Он даже не удостоил ее вниманием. Энид оказалась на коленях, привязанная к стулу своей жены, лицом к ее ногам. Унижение было огненным, жгучим. Она пыталась дышать, но его пальцы все еще сжимали хрупкое горло, заставляя мир плыть в красных пятнах. В этот момент Эшли поднялась. Она сделала это медленно, с театральным, зловещим усилием, опираясь на стену. Она потерла висок, на котором уже наливалcя сине-багровый кровоподтек. Ее глаза, остекленевшие от боли, теперь горели новым, лихорадочным блеском. Она подошла к Энид, остановившись в шаге, и склонила голову набок, изучая ее.       — Ну надо же, — Прошипела она, ее голос был хриплым, но в нем снова зазвучали сладкие, ядовитые нотки. — Какая сила. Какая ярость. Я и забыла, какая ты... Горячая. Дикая. — Ее взгляд, наглый, оценивающий, медленно прополз по ее фигуре, задержавшись на изгибе бедер, на округлости ягодиц, отчетливо видной в обтягивающих джинсах в позе на коленях. — И какая сочная. Даже сейчас, вся в слезах и с соплями... Аппетитная девочка. Как же она могла променять это... На ледышку? — Она бросила взгляд на Уэнсдей, полный ненависти и торжества.       — Иди к черту, — Выдохнула младшая, голос был едва слышен из-за сжатого горла, но каждое слово было обожжено ненавистью. Ее свободная, сломанная рука дрожала, но она из последних сил подняла ее и положила ладонь на ногу Уэнсдей. На холодную, неподвижную кожу под тонкой тканью брюк. Это был жест защиты. Признания. Единственная нить, связывающая их в этом аду. И тогда Уэнсдей дернулась. Едва заметно. Почти невидимо. Просто легкое, судорожное вздрагивание мышцы под ее ладонью. Словно ток прошел по тому месту, которого она коснулась. Энид замерла, все внимание сфокусировав на этом крошечном движении. Она подняла взгляд по телу жены, к ее изуродованному лицу. Та не смотрела на нее. Ее голова была все так же опущена, подбородок почти касался груди. Но единственный видимый глаз - тот самый, что мерцал в щели между опухшими веками - был теперь прищурен еще сильнее. В нем не было ни боли, ни страха. Только концентрация. Абсолютная, леденящая концентрация хищника, вычисляющего момент для прыжка. И в глубине этого взгляда, в самой его черной сердцевине, пылала та же ярость, что и у Энид. Узнанная, отраженная, умноженная на два. Эшли заметила этот безмолвный диалог. Ее ухмылка стала еще шире, еще уродливее. Она сделала шаг ближе, нависая над ними обеими.       — Ну что, милые? — Тон зазвенел фальшивой, слащавой нежностью. — Устроились поуютнее? Последнее свидание? — Она пнула ногой сумку с деньгами, отшвырнув ее в угол. — Деньги - это хорошо. Но, знаешь ли, глядя на вас двоих... У меня появилась идея получше. — Она присела на корточки перед Энид, так, что их лица оказались на одном уровне. От нее пахло потом, кровью и дешевым парфюмом. — Может, я оставлю тебя здесь? Привяжу к этой же ледышке. Посмотрю, как долго ты продержишься, пытаясь ее разогреть. Или... — Она провела пальцем по щеке Энид, оставляя липкий след. — Может, я заберу тебя с собой. В качестве сувенира. Ты будешь напоминать мне о сегодняшнем дне. О моей маленькой победе. Ее палец скользнул вниз, к шее Энид, к тому месту, где все еще давила железная хватка Клода. Та сглотнула, пытаясь отстраниться, но это было невозможно. Эшли хмыкнула - короткий, грязный звук, полный презрительного удовольствия. Ее взгляд вновь скользнул по фигуре Энид, привязанной и беспомощной, задерживаясь на округлости ее ягодиц. Рука шатенки, уродливая и костистая коснулась грубой ткани джинс.       — Все еще в форме, солнышко. — Прошипела она, и со всего размаха, с громким, звонким хлопком, шлепнула девушку. Удар был не столько болезненным, сколько унизительным, оглушающим в своей наглости. Тело дернулось вперед от силы толчка, лицо исказилось от ярости и стыда. Она почувствовала, как жар разливается по месту удара, а в ушах зазвенело от бешенства. Она резко обернула голову, насколько позволяла хватка Клода, и ее синие глаза, полные слез и ненависти, впились в Эшли. Губы, дрожащие от гнева, искривились в оскал.       — Ах ты жалкая, ничтожная тварь, — Голос был низким, хриплым, каждое слово было похоже на выплевывание отравленного гвоздя. — Последняя тюремная крыса, которая думает, что власть - это привязывать тех, кто сильнее тебя духом. Ты думаешь, этот шлепок что-то доказывает? Это жест отчаявшегося ничтожества. Ты нужна только себе, Эшли. И то - как напоминание о том, какую жалкую пародию на человека ты из себя строишь. Никто тебя никогда не хотел по-настоящему. Даже когда ты сияла и строила из себя королеву - за твоей спиной смеялись. А теперь... Теперь ты просто вонючая тень, которая мстит за то, что ее не полюбили. Это до смешного банально и до ужаса грустно. — Слова висели в воздухе, острые и режущие. На лице Эшли сначала застыла ухмылка, потом она медленно сползла, обнажив скрежет зубов. Ее глаза, зеленые и пустые, сузились до щелочек. Она замерла, глядя на Энид, и вдруг рассмеялась. Это был не тот прежний, истеричный смешок. Это был низкий, леденящий, почти искренний смех, полный такого черного, беспросветного отчаяния, что мурашки побежали по коже даже у Клода.       — Смеешься? — Прошипела голубоглазая, но в голосе уже прокралась тень неуверенности. Этот смех был страшнее любой ярости. Эшли вытерла слезу, выступившую в уголке глаза, но это была не слеза веселья. Это была слеза давно похороненной, гниющей боли.       — О, Энид, Энид... — Покачала она головой, голос стал тихим, задумчивым, почти интимным. — Ты все так же слепа. Или просто предпочитаешь не видеть. Она... — Шатенка кивнула в сторону неподвижной Уэнсдей, — ...Она испортила мне жизнь не тогда, когда отправила меня за решетку. Нет. Она сделала это гораздо раньше. Она украла у меня будущее, которое у нас с тобой могло бы быть. Ту искру, которая была между нами, прежде чем она снова появилась со своим ледяным взглядом и ядовитыми словами. Она отравила все. Она сделала так, что ты посмотрела на меня и увидела... Что? Истеричку? Назойливую муху? А себя - что ты увидела? Спасительницу? Избранницу? — Шатенка сделала шаг ближе, ее дыхание стало горячим и прерывистым. — Ты променяла настоящее пламя - пусть несовершенное, пусть греющее не так, как хотелось бы, - на этот холодный, безжизненный мрамор. И знаешь что самое смешное? Ты думаешь, что согреваешь его? Нет, солнышко. Ты просто медленно замерзаешь рядом. Становишься такой же холодной, такой же расчетливой. Смотри на себя! Ты связана у ее ног, с разбитой рукой, и вместо того чтобы рыдать и молить о пощаде, ты строчишь мне ядовитые цитатки, как она. Ты уже не моя Энид. Ты ее жалкое эхо. Ее тень. И это... Это больнее, чем любая тюрьма. — Она закончила, в комнате повисла тяжелая, давящая тишина. Слова, отравленные какой-то извращенной, болезненной правдой, висели в воздухе, как ядовитый туман. Энид смотрела на нее, в глазах бушевала буря: ярость смешивалась со смутным, невыносимым стыдом и ужасом от происходящего. Эшли отвернулась, ее лицо снова стало каменным. Она глянула на Клода - быстрый, отстраненный взгляд, полный усталости и раздражения. Она просто хотела, чтобы он придержал Энид, пока она придет в себя после этой словесной атаки. Но Клод, с его примитивной, прямолинейной логикой солдата, воспринял этот взгляд иначе. Он увидел в нем приказ к дальнейшему усмирению. Его свободная рука - та, что не держала горло Энид, - молниеносно взметнулась и со всей силы ударила девушку по лицу открытой ладонью. Звук был громким, влажным, резким. Голова Энид дернулась в сторону, ярко-алая полоса мгновенно выступила на ее щеке. Она ахнула от неожиданности и боли, мир на секунду поплыл перед глазами. Слезы, которые уже подступали, хлынули с новой силой.       — Идиот! — Взвизгнула Эшли, резко обернувшись к мужчине. Ее глаза горели негодованием. Она не хотела этого. Не такого. Эта грубая, животная жестокость была ниже ее, она портила всю изысканность мести, сводила ее к уровню обычной бандитской разборки. — Кто тебе разрешал? Я не для этого тебе заплатила, тупое быдло! — Клод лишь хмуро нахмурился, его пустой взгляд скользнул по ней без единой искры понимания. Он сделал то, что, по его мнению, должно было помочь. Усмирить пленницу. Все остальное было не его проблемой. И тогда сквозь боль, слезы и унижение прорвался звук. Тихий, сдавленный, а затем набирающий силу. Смех. Горловой, истеричный, полный горькой иронии и торжества. Смеялась Энид. Она смеялась, давясь слезами и собственной кровью, вкус которой ощутила на губах. Ее тело тряслось от конвульсивных спазмов смеха, привязанная рука дергалась, а сломанная больно ныла.       — Смотри-ка, — Выдохнула она, наконец переведя дух, голос был хриплым, но в нем звенела нестерпимая, ядовитая насмешка. — Твоя же собственная дворняга не понимает, чего хочет хозяйка. Бедная, бедная Эшли. Даже здесь, в твоем жалком королевстве страха, ты не можешь добиться порядка. Ты командуешь, а тебя не слушают. Идиот, говоришь? А сама-то? Сама как последняя цепная собака, которая лает на того, кто ее когда-то пнул, и воет на луну, потому что та красивее и холоднее, и ей на тебя плевать. Ты бегаешь вокруг нас, строишь из себя грозную мстительницу, а на деле - просто жалкая, невротичная тень, которая боится, что ее снова оставят одну. Переживаешь за меня? Боишься, что твой громила меня испортит раньше времени? Какая трогательная забота от палача. Прямо до слез умиляет. — Каждое слово било точно в цель, в самые больные, незажившие раны Эшли. Та побледнела, ее лицо исказилось гримасой такой чистой, неконтролируемой ненависти, что оно стало почти нечеловеческим. Ее пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Она шагнула к Энид, ее тело напряглось, как у кошки перед прыжком. Дыхание стало прерывистым, свистящим.       — Заткнись, — Крикнула она, голос дрожал от ярости. — Заткнись, заткнись, ЗАТКНИСЬ! — Но Энид не слушала. Она подняла голову, смотря девушке прямо в глаза, и улыбнулась. Кривая, окровавленная, победная улыбка.       — Или что? — Тихо спросила она. — Прикажешь своему псу ударить меня еще раз? Или сама попробуешь? Давай. Покажи, на что способна хозяйка. Покажи всем, включая себя, что ты не просто жалкая, завистливая тварь, а настоящая угроза. Я жду. — Вызов висел в воздухе, наэлектризованный, невыносимый. Эшли замерла, ее рука сжалась в кулак, но не поднялась для удара. Она дрожала вся, от кончиков волос до пяток, и в ее глазах бушевала буря - ярость, бессилие, отчаяние и та самая, старая, грызущая боль одиночества и непризнания. Она хотела причинить боль, унизить, разрушить. Но в этот момент, под насмешливым, всепонимающим взглядом Энид и ледяным, безмолвным наблюдением Уэнсдей, она с ужасом осознавала, что любое ее действие, любая вспышка ярости лишь подтвердят их правоту. Лишь покажут, насколько они ее раскусили, насколько она слаба и предсказуема. Эшли была палачом в своей собственной ловушке, а ее жертвы вдруг стали зеркалами, отражающими самое уродливое, что было в ней самой. И от этого осознания ее ярость начала медленно, неумолимо перерождаться во что-то более темное и холодное - в осознание возможного, неминуемого поражения.

***

Точка сбора на расстоянии трех кварталов от цели. Воздух в черном фургоне с затемненными стеклами был густым от запаха холодного металла, пота и сосредоточенности. Йоко, прижавшись к стенке, смотрела в монитор планшета, где в режиме реального времени транслировалась картинка со "слепой мухи", застрявшей в щели под дверью квартиры Эшли. Изображение было зернистым, зеленоватым, но достаточно четким, чтобы различать силуэты. Она видела Уэнсдей, все еще привязанную, но уже не опустившую голову. Видела, как Энид, рыдая, бросилась к ней на колени. Видела удар в висок, падение Эшли, пощечину от Клода. Каждый раз, когда на экране происходило нечто ужасное, Дивина, сидевшая рядом, издавала низкое, животное ворчание, а ее хрупкие пальцы впивались в кресло, прорывая кожаную обивку. Танака молчала, стиснув зубы до боли, но ее взгляд был холоден и ярок, как лезвие. Она вела запись. Каждое слово, каждый удар. Это был будущий приговор. Сэм, сидевший напротив, изучал ту же картинку. Его лицо, изрезанное морщинами и шрамами, было непроницаемо.       — Первоначальный план не сработает, — Произнес он своим скрипучим, лишенным эмоций голосом. — Слишком эмоционально. Слишком непредсказуемо. Скачок напряжения и нежить вызовут панику, а паника - инстинктивную реакцию. Угроза (Эшли) в таком состоянии способна на все. Она может убить заложницу от испуга, просто нажав на курок. Или перерезать горло. — Он ткнул пальцем в экран, где Энид пыталась вырваться из хватки Клода. — Цель Омега (Энид) уже на месте. Она внесла дополнительный хаос. Мы не можем рисковать двойным заложником. — "синклер"-боксер, хмуро кивнул, потирая ладонью заросший щетиной подбородок.       — Согласен. Нужно усыпить бдительность. Войти тихо, под благовидным предлогом. Оценить изнутри. А потом действовать быстро и точечно.       — Там двое мужчин у двери, — Напомнил молодой технарь Люк, не отрываясь от своего ноутбука, где он просматривал тепловые сигнатуры. — Мужчины, один крупный, другой жилистый. Профессионалы. Они не откроют дверь просто так.       — Значит, нужно, чтобы открыла она, — Сказал Сэм. Его взгляд встретился с взглядом Йоко. — Миссис Танака. Вы слышали диалог. Она истеричка, но не глупая. Она помешана на контроле. Но у нее есть ахиллесова пята - ее ненависть к "быдлу" и ее болезненное тщеславие. Она хочет, чтобы ее боялись, но также хочет, чтобы ее... "Уважали?" Или хотя бы признавали ее значимость. — Он сделал паузу, обдумывая. — Я войду под видом соседа. Недовольного, раздраженного, но обывателя. Того самого "быдла", на которое она смотрит свысока. Шум, крики - идеальный предлог. Если я смогу войти, хотя бы на порог, я оценю расстановку сил, состояние заложников, расположение угроз. Один взгляд. — Он посмотрел на коллегу от Синклеров. — Ваши люди готовы к моментальному штурму по сигналу? Дверь, окно?       — Альфа и Браво на позициях. Тишина, как в могиле. Ждут команды, — Кивнул мужчина.       — А мои "нежити"? — Спросил один из оперативников Аддамсов, пожилой мужчина с седыми усами.       — Придержать, — решил Сэм. — Они - наш козырь на случай, если все пойдет не по плану. Если начнется стрельба или они попытаются убить заложниц, выпускаем их как последнее средство дезориентации. Но сначала - тихий вход. — Йоко сглотнула. План казался дико рискованным. Один неверный взгляд, одна фальшивая нота в поведении Сэма - и все могло рухнуть.       — Сэм, она... Она в состоянии аффекта. Она может просто выстрелить в дверь.       — Риск есть, — Согласился мужчина. — Но меньший, чем от прямого штурма в ее текущем состоянии. Она сейчас на взводе, но также и уязвима. Она только что получила унизительный удар от своей же жертвы. Ее авторитет пошатнулся даже в глазах ее наемника. Она будет стараться его восстановить. Показать, что она все контролирует. Открыть дверь "надоедливому соседу" и прогнать его - это демонстрация власти. Я на это рассчитываю. — Он встал, поправляя простую, поношенную куртку, которую накинул поверх бронежилета. На вид он был просто суровым, уставшим мужчиной, живущим в этом мрачном районе. Ничего особенного. — Сигналом к штурму будет мой крик: "Да заткнитесь вы, черт возьми!". Это будет означать, что я увидел достаточно и ситуация критическая. После этого - пять секунд, и дверь должна быть вскрыта. Окно - одновременно. Приоритет - нейтрализация активных угроз, затем изоляция пассивной (Жан). После - эвакуация заложников. Понятно? — Все кивнули. В воздухе повисло напряжение, острое, как лезвие бритвы.       — Я иду с тобой, — вдруг сказала Йоко, поднимаясь. Ее голос звучал тихо, но не допускал возражений. — Не внутрь. Я останусь на лестничной клетке, за углом. Если что-то пойдет не так... Мой голос она тоже знает. Я могу отвлечь. — Сэм на секунду задумался, потом кивнул.       — Держитесь вне поля зрения. И будьте готовы бежать по первому сигналу. — Он посмотрел на Дивину. Та молча подняла огромный монтировку, которой можно было снести дверь с петель. Ее роль была в группе "Альфа" - первой волне штурма. Лестничная клетка, пятый этаж. Запах плесени, старой краски и отчаяния. Йоко прижалась к холодной бетонной стене, за поворотом, в пяти метрах от двери квартиры №514. Сердце колотилось так громко, что ей казалось, его слышно на весь подъезд. Она слышала приглушенные звуки из-за двери: голоса, рыдания Энид, металлический скрежет. Каждый звук вонзался в нее, как нож. Рядом, в тени, замерли двое "синклеров" из группы "Альфа". Один с миниатюрным ломом и щитом, второй - со смотровой камерой на гибком стержне, готовый подсунуть ее в щель, как только дверь приоткроется. На этаж ниже, под окном цели, уже висели на тросах двое из "Браво". Все было готово. Сэм сделал глубокий вдох, сбросил с лица последние следы оперативника и надел маску раздраженного, уставшего от жизни жителя трущоб. Его плечи ссутулились, во взгляде появилась тупая злоба. Он подошел к двери и, не церемонясь, громко, властно постучал костяшками пальцев. Не в ритм. Агрессивно, настойчиво. Стук прозвучал как выстрел в звенящей тишине лестничной клетки. Все замерло. Звуки из-за двери прекратились мгновенно. Наступила гробовая тишина. Сэм подождал три секунды и постучал снова. Еще громче.       — Эй, там! — Крикнул он хриплым, простуженным голосом, с явным парижским предместным акцентом. — У вас там бордель что ли, или бойня? Одни крики да вопли! Люди спать хотят, черт побери! — За дверью послышались шаги. Не осторожные, а тяжелые, быстрые. Йоко затаила дыхание. Это был Клод. Глазок потемнел - кто-то смотрел. Сэм, не моргнув, уставился прямо в него, его лицо было искажено наигранным, пьяным возмущением.       — Открывай! Я сказал! Или полицию вызову, ей-богу! Целый день орете! — Раздался звук отодвигаемых засовов - не всех, только верхнего. Дверь приоткрылась на цепочке, сантиметров на десять. В щели показалась часть лица Клода - каменного, безэмоционального, но на лбу залегла глубокая складка раздражения.       — Убирайся. Не твое дело, — Прорычал он, его голос был низким и угрожающим. Сэм не отступил. Он даже сделал шаг вперед, будто пытаясь заглянуть внутрь через щель.       — Мое дело! Мой покой - мое дело! — Он повысил голос, играя свою роль до конца. — Я там слышу, бабу бьют! Это что, у вас такие развлечения? Я сейчас... — Он сделал вид, что пытается просунуть в щель ногу, и в этот момент его взгляд, быстрый, как вспышка, метнулся за спину Клода. Этот один взгляд длился меньше секунды. Но для Сэма, профессионала с тридцатилетним стажем, этого хватило. Он увидел: Центр комнаты: Энид на коленях, лицо в слезах и крови, одна рука привязана за спину к стулу, вторая - сломанная - беспомощно свешивается. Уэнсдей в том же положении, лицо - маска из крови и синяков, но один глаз открыт, и в нем - ледяная, сфокусированная ярость. Она жива, в сознании. Это был главный фактор. Угроза Альфа (Эшли): Стояла в метре от Энид, лицо искажено бешенством, правая рука зажата в кулак, левая - в кармане. Пистолета в руках нет, но он мог быть в кармане или где-то рядом. Угроза Гамма (Жан): Прижался к стене в дальнем углу, выглядел зеленым от ужаса, не представлял немедленной опасности. Обстановка: Пустая комната, минимум мебели, никаких очевидных ловушек у входа. Дверь открывается внутрь. Мозг Сэма проанализировал это за мгновение. Ситуация стабильна, но взрывоопасна. Эшли на грани срыва. Любая провокация - и она может наброситься на Энид. Нужно было уходить и давать сигнал. Сейчас.       — Ладно, ладно! — Сэм внезапно отступил, сделав вид, что испугался взгляда Клода. Он даже поднял руки в умиротворяющем жесте. — Вижу, вижу, у вас свои дела... Только потише, а? А то, право... — Он буркнул что-то неразборчивое и, развернувшись, зашагал прочь по коридору, нарочито громко топая сапогами. Клод, удовлетворенный, хмыкнул и захлопнул дверь. Йоко услышала, как щелкнул засов. Мужчина, не оборачиваясь, прошел мимо нее, спустился на полпролета и остановился, притворившись, что поправляет шнурки. Его лицо снова стало холодным и сосредоточенным. Он поднес миниатюрную рацию к губам.       — Командир - всем группам. Видел. Омега и Дельта живы, в сознании. Омега травмирована, привязана. Дельта в тяжелом состоянии, но стабильна. Угроза Альфа (женщина) - в состоянии повышенной агрессии, без видимого оружия в руках, возможно, при себе. Угроза Бета (мужчина у двери) - вооружен, вероятно, пистолет за поясом. Угроза Гамма (второй мужчина) - пассивен. Помещение чистое. — Он сделал паузу, переводя дух. — План "Тихий сосед" провален. Дверь на цепи, откроют не полностью. Переходим к плану "Б". Я возвращаюсь. Отвлекающий маневр - я снова стучу, требую тишины, веду себя наглее. Когда Бета откроет на цепочке, я силой упираюсь в дверь, не давая закрыть. Это ваш сигнал. Вскрытие двери - приоритет. Готовность - через десять секунд. — Он посмотрел на Йоко. — Миссис Танака, как только начнется штурм, ваша задача - крикнуть Энид, чтобы она падала на пол или как-то обозначила себя. Она должна знать, что это мы. — Шатенка кивнула, ее горло пересохло. Она сжала в руке маленький газовый баллончик - слабое, но лучше, чем ничего, оружие. Сэм снова поднялся по лестнице. Его походка изменилась. Он больше не был просто раздраженным соседом. В нем чувствовалась опасная, сдерживаемая сила. Он снова подошел к двери и на этот раз ударил по ней не костяшками, а почти что кулаком. БАМ. БАМ. БАМ.       — Эй, я же сказал, потише! — Заорал он, нарочито грубо. — Вы что, совсем оборзели? Я не шучу! — За дверью снова зашевелились. Послышался приглушенный, яростный шепот Эшли: "Опять этот ублюдок! Заткни его, Клод, раз и навсегда!" — Щелчок засова. Дверь снова приоткрылась на цепочке. Лицо Клода было еще более мрачным.       — Последнее предупреждение. Исчезни.       — А ну открой дверь, поговорим по-мужски! — Сэм надавил плечом на дверь, создавая видимость попытки вломиться. Его движение было рассчитанным. Цепочка натянулась, но выдержала. — Или бабу свою выпусти, раз ей тут плохо! — Он кричал уже совсем истерично, играя свою роль до конца, но его глаза, холодные и острые, смотрели прямо на Клода, оценивая расстояние. Нанятый амбал зарычал и попытался резко захлопнуть дверь, но Сэм уперся в нее ногой, ботинок заблокировал полотно. На мгновение возник тупик.       — СЕЙЧАС! — Рявкнул мужчина в рацию, и это был уже не крик пьяницы, а четкая, стальная команда. Все произошло за одно дыхание. Дверь. Один из "синклеров"-штурмовиков, тот, что с ломом, рванулся вперед. Не к замку, а к самой дверной коробке, рядом с петлями. Мощный, короткий удар специальным тараном - и древесина косяка вокруг верхней петли разлетелась в щепки с оглушительным треском. Одновременно Дивина, двигавшаяся с неожиданной для ее размеров скоростью, подскочила с другой стороны и всей своей массой, с низким рыком, ударила плечом в центр двери. Ослабленная ударом по петле, дверь не просто открылась - она буквально вырвалась из проема, сорвав цепочку и нижнюю петлю, и с грохотом рухнула внутрь квартиры, придавив собой не успевшего отскочить Клода. Он рухнул под ее весом с глухим стоном. Окно. В тот же миг с оглушительным лязгом и звоном разбитого стекла в комнату, обрубив тросы, влетели двое из группы "Браво". Они приземлились в низкой стойке, сразу занимая сектора обстрела. Йоко, следуя за штурмовой группой, ворвалась в проем следом. Ее глаза моментально нашли Энид.       — ЭНИД! ВНИЗ! — Закричала она изо всех сил, ее голос пронзил хаос. Но блондинка, казалось, и так уже понимала. Услышав грохот и увидев падающую дверь, она инстинктивно рванулась всем телом в сторону, насколько позволяли веревки, пытаясь упасть на пол, подальше от стула и Эшли. Эшли. Та застыла на секунду, ее мозг не успевал обработать катастрофу. Ее торжество, ее месть, ее контроль - все рухнуло в одно мгновение под натиском этой грубой, безжалостной силы. Ее взгляд, полный безумия и паники, метнулся от вломившихся в дверь людей к Энид, которая пыталась упасть. И в этом взгляде вспыхнула последняя, отчаянная решимость. Если все кончено, то она не уйдет одна.       — НЕТ! — Взревела девушка, и ее рука, уже не сдерживаемая разумом, потянулась за пояс, где был заткнут нож. Не пистолет. Нож. Тот самый, которым она резала Уэнсдей. Она рванулась к Энид, лезвие блеснуло в тусклом свете. Но шатенка не успела сделать и шага. Из-за падающей двери, словно тень смерти, возник Сэм. Он не стал стрелять. Даже не стал бить. Он просто сделал одно молниеносное движение: его рука в тяжелой перчатке метнулась вперед, и жесткий, точный удар ребром ладони пришелся Эшли по сонной артерии. Удар был рассчитанным, хладнокровным. Ее глаза закатились, ноги подкосились, и она рухнула на пол без звука, нож выскользнул из разжавшихся пальцев и звякнул о бетон. Жан просто упал на колени, рыдая и закинув руки за голову.       — Я сдаюсь! Не стреляйте! Все заняло менее десяти секунд. Тишина, которая наступила после штурма, была оглушительной. Ее нарушали только тяжелое дыхание штурмовиков, всхлипывания Жана и тихие, прерывистые рыдания Энид. Йоко, не обращая внимания на нейтрализованных угроз, бросилась к подругам. Дивина, отшвырнув дверь, уже держала под прицелом оглушенного Клода, натягивая на его запястья наручники.       — Энид! Лучик, все кончено, все кончено... — Шептала Танака, ее тонкие пальцы лихорадочно развязывали узлы на веревке. Узел был тугим, жестоким, впившимся в кожу. Пальцы девушки были в крови - своей и чужой. Тем временем один из оперативников Аддамсов, тот самый с седыми усами, уже склонился над Уэнсдей. Его движения были быстрыми, но нежными. Он не стал сразу развязывать ее. Первым делом - оценка. Пальцы нащупали пульс на шее (слабый, нитевидный, но есть). Он быстро осмотрел ее лицо, шрам, синяки.       — Миссис Аддамс, вы слышите меня? — Спросил он четко, без паники. Единственный открытый глаз Уэнсдей медленно перевел фокус на него. В глубине зрачка, сквозь боль и шок, промелькнуло узнавание. Ее губы, распухшие и в крови, шевельнулись. Ни звука. Но он прочел: "Да".       — Хорошо. Держитесь. Сейчас вас освободим. — Он вынул из аптечки ножницы с тупыми концами и аккуратно начал перерезать веревки на груди, стараясь не причинять дополнительной боли. Младшая, наконец освободившись, не бросилась к Уэнсдей. Она знала, что нужно дать работать профессионалам. Вместо этого она, рыдая от облегчения и боли, обхватила Йоко. Та прижала ее к себе, гладя по волосам, шепча слова утешения.       — Твоя рука... — Прошептала шатенка, увидев неестественный изгиб кисти.       — Не важно... Уилла... Как она? — Выдохнула голубоглазая, пытаясь вырваться из объятий и посмотреть на жену. В этот момент оперативник закончил перерезать последние путы. Уэнсдей, лишенная поддержки веревок, медленно, с тихим стоном, стала сползать со стула. Но мужчина был готов. Он мягко подхватил ее, не давая упасть. Ее тело было легким и холодным, как мрамор.       — Нужны носилки. Сейчас. — Сказал он по рации. Сэм, убедившись, что все угрозы нейтрализованы (Клод и Жан в наручниках, Эшли без сознания под присмотром), подошел к ним. Его взгляд скользнул по изуродованному лицу Уэнсдей, и в его глазах на миг мелькнуло что-то древнее и мрачное - не жалость, а скорее холодное уважение к стойкости.       — Полевая медпомощь оказана. Эвакуация по протоколу "Тихая вода". Машины уже у входа. — Доложил он, обращаясь больше к воздуху, чем к кому-то конкретно. Потом посмотрел на Энид. — Миссис Аддамс... Вы проявили большое мужество. — В его голосе не было лести. Была констатация факта. Та не ответила. Ее мир снова сузился до одной точки. Она подошла к носилкам, которые уже внесли в комнату, и упала на колени рядом, не в силах сдержать новых рыданий. Она взяла холодную, окровавленную руку Уэнсдей в свои - одну здоровую, другую - сломанную и беспомощную - и прижала ее ладонь к своему мокрому от слез лицу.       — Прости... Прости, что так долго... — Бормотала она сквозь рыдания. И тогда пальцы в ее руке слабо дрогнули. Почти неощутимо. Энид замерла. Она подняла взгляд на лицо жены. Уэнсдей смотрела на нее. Ее единственный видимый глаз был полон не боли, не страха. В нем была бездонная, бесконечная усталость. И в самой глубине - крошечная, едва мерцающая искра. Искра, которая говорила яснее любых слов: "Дурочка. Я же знала, что ты придешь". Йоко положила руку на плечо подруги.       — Пора ехать. Ей нужна настоящая помощь. — Оперативники бережно подняли носилки. Энид не отпускала руку жены, шагая рядом. Дивина шла впереди, расчищая путь, ее хрупкая фигура была "щитом". Йоко замыкала шествие, ее взгляд, полный облегчения и остаточной ярости, скользнул по связанной фигуре Эшли, которую тащили к другому выходу. Для нее все только начиналось. Начинался долгий, темный разговор с семьями Аддамсов и Синклеров. Но сейчас это не имело значения. Важно было только одно: они были вместе. И они были живы. А все остальное... Все остальное можно было пережить. Вместе.

***

Тишина, воцарившаяся после штурма, была не настоящей. Она была хрупкой, временной, как тонкая пленка льда над кипящей водой. Внутри нее пульсировала коллективная дрожь - отчаяние Энид, холодный расчет оперативников, бессильная ярость Дивины, концентрированная боль Уэнсдей. И всеобщее, обжигающее осознание: самое страшное позади. Именно в этот миг, когда все присутствующие - от Сэма до рыдающей Энид - на долю секунды выдохнули, внимание ослабло. Клод был в наручниках и под прицелом. Жан лежал лицом в пыли, сдавленный коленом одного из "синклеров". Эшли... Эшли лежала там же, где и упала, после точного удара Сэма по сонной артерии. Ее тело казалось куклой, брошенной в углу. Глаза были закрыты, дыхание поверхностным. Для всех, кроме нее самой, она была нейтрализованной угрозой. Решенной проблемой. Но тюрьма научила Эшли не только ненависти. Она выковала в ней стальную, животную хватку за жизнь и умение использовать любую, самую ничтожную возможность. Годы в камере, постоянные обыски, отчаяние - все это заставило ее изучить вещи, о которых обычный человек и не подумает. Например - как спрятать на теле кусок закаленной пластмассы, выточенный в душевой из ручки старой зубной щетки. Примитивную, но смертельно опасную в умелых руках "шило". Она носила его в специальном кармашке, пришитом к внутреннему шву рукава. На ощупь это был просто жесткий шов. Надежда отчаявшегося. Или оружие последнего шанса. Когда Сэм ударил ее, она не полностью потеряла сознание. Мир погрузился в туман, звуки стали приглушенными, тело отказалось слушаться. Но в глубине этого тумана, как красная угольная точка, тлела одна-единственная мысль: "НЕТ. Не так. Не может закончиться так. Я не позволю". Адреналин, который уже заканчивался, выплеснулся новой, чудовищной волной. Он не придал сил - он сжег последние остатки разума, оставив только чистый, нечеловеческий инстинкт. Ее пальцы, лежащие под телом, нашли тот самый шов. Дрожащие, но упрямые, они вцепились в спрятанный шип. Все произошло за одно сердцебиение. В тот момент, когда оперативник бережно уложил Уэнсдей, на подошедшие носилки, Эшли взорвалась. Это не было прыжком. Это было внезапное, судорожное сокращение всех мышц, как у раздавленной змеи, бьющейся в последнем конвульсивном броске. Ее тело, казавшееся беспомощным, с невероятной, дикой силой рванулось из лежачего положения. Она не побежала. Она понеслась. Низко, почти по-кошачьи, на полусогнутых ногах, игнорируя боль в виске, в ногах, в теле, во всем. Ее глаза, широко раскрытые, были пусты и полны безумного, лишенного всякой логики света. Она не видела Йоко, не видела Дивину, не видела наведенных на нее стволов. Она видела только одну цель - бледное, окровавленное лицо на носилках. Лицо своего поражения. Лицо, которое должно было исчезнуть, даже если исчезнет вместе с ним и она сама.       — ВСЕ МОЕ! — Хриплый, разорванный крик вырвался из ее горла. Это был не человеческий голос. Это был вой. Дивина, стоявшая ближе всех, отреагировала первой. Ее маленькое тело, уже расслаблявшееся после штурма, снова превратилось в сжатую пружину. Она метнулась на перехват, ее рука, похожая на бульдозерный ковш, потянулась, чтобы схватить, сломать, остановить. Но она опоздала на долю секунды. Эшли была уже рядом. Ее рука с зажатым самодельным шилом взметнулась вверх. Это было не колющее движение. Это был удар всей ярости, всего отчаяния, всей несостоявшейся жизни. Короткий, резкий, направленный на убийство и на причинение максимальной, непоправимой боли. На окончательное осквернение. Пластмассовый шип, заточенный до остроты иглы, с тупым хрустом, похожим на звук ломаемой хворостины, вонзился Уэнсдей в бок, чуть ниже ребер. Он вошел глубоко, почти до самого основания, в мягкие ткани. Время остановилось. Уэнсдей, которая уже почти отключилась, погружаясь в облегчающий мрак шока, вздрогнула всем телом. Ее единственный открытый глаз, до этого полный лишь усталой ярости, вдруг неестественно расширился. Из ее горла вырвался звук, который никто и никогда от нее не слышал, - короткий, прерывистый, задыхающийся выдох, больше похожий на хлюпанье. Не крик. Не стон. Звук абсолютного, физиологического нарушения, вторжения в святая святых ее хрупкого, истерзанного тела. Затем наступила тишина. На микросекунду. Тишина, в которой был слышен только свистящий вдох самой Эшли, полный дикого торжества. И этот звук, этот тихий хлюпающий выдох, разорвал что-то внутри Энид. Ее рыдания, ее дрожь, ее боль - все это схлопнулось в одну точку, а затем выплеснулось наружу звуком, от которого заледенела кровь даже у видавших виды оперативников.       — НЕТ! — Это был не крик. Это был вопль матери, видящей смерть ребенка. Вопль зверя, потерявшего свою пару. Длинный, пронзительный, разрывающий глотку и душу. Она рванулась вперед, но ее сломанная рука не слушалась, а здоровая была схвачена Йоко, которая инстинктивно пыталась удержать ее, не дать броситься под удар. Танака онемела. Ее лицо, обычно такое сдержанное, исказилось маской чистого, немого ужаса. Ее глаза, широко раскрытые, смотрели на торчащий из бока Уэнсдей кусок грязной пластмассы, и мозг отказывался принимать эту реальность. "Нет. Не может быть. Мы все проверили. Мы все..." Дивина не кричала. Она ревела. Низкий, гулкий, животный рев, полный ярости и беспомощности. Она была уже в полуметре от Эшли, ее рука, не успевшая схватить на подлете, теперь обрушилась на нее со всей чудовищной силой. Удар пришелся Эшли в тот же висок, который уже был поврежден. На этот раз звук был более глухим, тяжелым. Голова девушки дернулась, ее безумный взгляд помутнел, и она рухнула на пол, как подкошенная, на этот раз по-настоящему. Но было уже поздно. Хаос, который воцарился в следующие секунды, был оглушительным. Команды Сэма тонули в истеричных криках Энид, которая вырвалась из слабеющих рук Йоко и бросилась к носилкам. Оперативник Аддамсов, не теряя самообладания, но с лицом, побелевшим от ярости и шока, уже работал: одной рукой он прижимал ладонь к месту ранения Уэнсдей, пытаясь заткнуть отверстие, из которого сочилась темная, венозная кровь, другой - доставал из аптечки пакет с гемостатиком и давил на рацию, его голос был резким и металлическим.       — Код красный! Проникающее ранение брюшной полости! Нужен хирург на выходе, СЕЙЧАС! — Аддамс не кричала. Она лежала, ее тело периодически вздрагивало от коротких, болезненных спазмов. Ее взгляд, еще секунду назад ясный и понимающий, теперь стал мутным, невидящим. Сознание уплывало, не в силах справиться с новой волной боли и травмы. Но прежде чем веки сомкнулись, ее глаз, полный тьмы, нашел лицо Энид, склонившееся над ней, залитое слезами и искаженное ужасом. И в последний миг перед отключкой, в самой глубине этого взгляда, промелькнуло нечто, что было хуже боли. Быстрая, молниеносная вспышка чего-то, что могло быть... Сожалением? Страхом не за себя, а за ту, что сейчас смотрела на нее? Или просто последним, ледяным проклятием всему миру, позволившему этому случиться. Потом ее глаза закрылись. Дыхание стало поверхностным и частым. Энид, не помня себя, пыталась прижаться к ней, целовать ее руки, ее лоб, но оперативник грубо, но необходимо отстранил ее.       — Отойдите! Ей нужен воздух и помощь! — Его голос прозвучал как удар хлыста. Танака, наконец опомнившись, обхватила подругу сзади, затягивая ее в мертвую хватку, прижимая к себе, пытаясь заглушить ее рыдания своим телом. Она смотрела на оперативника, который теперь работал с четырьмя аддамсами, быстро и слаженно подготавливая Уэнсдей к экстренной транспортировке, накладывая давящую повязку, подключая капельницу.       — Жива? — Хрипло спросила Йоко, ее собственный голос был чужим.       — Пока да. Но счет на минуты, — Коротко бросил мужчина, не отрываясь от работы. — Эта сука знала, куда бить. — Он бросил ледяной взгляд на тело Эшли, которое двое других оперативников уже скручивали дополнительными наручниками и ремнями, не стесняясь в жестокости. На ее виске уже наливался огромный, сине-багровый кровоподтек от удара Дивины. Уотсон стояла над ней, тяжело дыша, ее кулаки были сжаты до болезненного хруста. Всегда такая нежная и хрупкая девушка сейчас выглядела опаснее амбалов Эшли. В ее глазах кипела такая первобытная ярость, что казалось, она вот-вот растерзает Эшли голыми руками. Но она сдерживалась. Потому что знала - быстрая смерть была для этой твари слишком легкой карой. Сэм подошел к месту событий. Его лицо было каменным, но в уголках губ залегла глубокая, жесткая складка. Провал. Личный и профессиональный. Они все продумали, кроме одного - абсолютной, нечеловеческой живучести и иррациональной ненависти.       — Эвакуация. Немедленно. Всех. Эту, — Он кивнул на Эшли. — В отдельный транспорт под усиленным конвоем. Живой. Миссис Аддамс будет с ней разговаривать лично. — В его тоне не было угрозы. Было обещание. Обещание такого ада, по сравнению с которым палата реанимации для Уэнсдей казалась курортом. Носилки с брюнеткой стремительно понесли к выходу. Энид, вырвавшись от Йоко, поплелась следом, спотыкаясь, не обращая внимания на свою сломанную руку. Она не плакала. Она шла, как автомат, ее глаза были прикованы к бледному, неподвижному лицу жены, к алому пятну, проступающему через свежую повязку на ее боку. Воздух в квартире, уже пропитанный страхом и болью, теперь отяжелел еще и от вкуса поражения. Победа, такая близкая, была отравлена. Вырвана из рук в самый последний момент актом чистейшего, бессмысленного зла. И пока они спускались по лестнице, унося с собой хрупкое тело Уэнсдей и сломанную душу Энид, в промозглой квартире оставались лишь следы борьбы, запах крови и связанная, но все еще дышащая Эшли. Ее месть, в конечном итоге, удалась. Не так, как она хотела, но удалась. Она не просто причинила боль. Она посеяла семя сомнения, страха и неизбывной горечи в самое сердце тех, кто ее победил. Она доказала, что даже в самом глухом поражении можно найти способ укусить так, чтобы шрам остался навсегда. Но она забыла одну простую вещь. Те, кого она тронула, были не просто людьми. Они были семьей. А семьи, особенно такие, как Аддамсы и Синклеры, своих не сдают. И мстят не в порыве ярости, а хладнокровно, методично и навсегда. Ее последний удар был началом. Началом ее конца.