Голод

1997 год.

      Драко, тяжело дыша, шёл в слизеринские спальни. В висках стучало, пальцы дрожали. Если он не убьёт Дамблдора, то его семью и его самого медленно запытают с особым удовольствием. Он не мог позволить этому случиться.       Март. Время уходило. Ожерелье, медовуха — хорошие идеи, но каждый раз что-то шло не так. Белл, сунувшая свой уродливый нос куда не следует. Потом Поттер — святой, блять, защитничек всех убогих, который, как назло, вечно оказывался рядом.       Он ударил кулаком по стене. В ушах стоял звон, мысли срывались в паническую кашу, сквозь которую не сразу удалось расслышать голоса:       — Гарри, я говорю тебе, твоя паранойя бессмысленна.       — Но, Гермиона… — Он резко прервался, заметив Драко.       Очкарик с Грейнджер. А где Вислого проебали?       — Что, Поттер, — язвительно протянул Драко, — потерял своего ручного рыжего? Или неужели ты наконец осознал, что дружба с нищим — дурной тон?       — Оставь нас в покое, Малфой, — презрительно сказала Грейнджер.       — Заткнись. Я вообще не с тобой разговариваю.       — Так этот поток оскорблений, что льётся из твоего рта, ты называешь разговором? — скрестила она руки и вздёрнула подбородок.       «Бесит».       — Слушай, ты…       Поттер шагнул вперёд, закрывая её собой, и сжал кулаки.       — Закрой рот, Малфой.       — О, смотрите-ка. У Святого Мальчика появился голос, — с притворным удивлением произнёс Драко.       Поттер шагнул ближе, и теперь между ними оставалось не больше пары дюймов. Его глаза пылали, будто он действительно собирался врезать.       Ну-ну. Пусть попробует.       Драко чуть склонил голову набок, едва заметно усмехнувшись.       — Не стоит, Гарри, — тихо сказала Грейнджер. — Он того только и ждёт.       — Послушай свою няньку, — процедил Драко. — А то ведь наделаешь глупостей.       Он медленно обошёл их по кругу, улыбка застыла на губах.       — Знаешь, Поттер, я на днях видел твоего дорогого Сириуса… на старом фамильном гобелене…       У Поттера дёрнулся глаз. Отлично. Попал.       — Ты сам нарвался, — сквозь зубы прошипел он.       — О, конечно, — фальшиво вежливо согласился Драко, — я просто шёл по коридору. Это, как я понимаю, теперь уже преступление.       — Как это низко с твоей стороны, Малфой, — недовольно скривила губы Грейнджер, а затем что-то шепнула в ухо Поттеру. После чего, ещё раз окинув Драко неодобрительными взглядами, оба зашагали прочь.       — И всё же забавно, — повысил голос Драко, чтобы его слова донеслись до удаляющихся фигур, — как быстро благородный гриффиндорский пёс превратился в очередной череп на стене.       Поттер резко остановился, но Грейнджер снова что-то прошептала ему и сильнее потянула за рукав. Драко сладострастно наблюдал, как напряглась его спина.       — Да, бегите! — бросил он вдогонку. — Бегите играть в героев! Только смотрите не споткнитесь о собственную значимость.       Когда они скрылись за поворотом, улыбка мгновенно испарилась с его лица. Он прислонился к холодной стене и выдохнул.       Ничего Драко не видел ни на каком гобелене. Насколько он знал, Сириуса вообще с него выжгли, но подразнить Поттера всегда было приятно.       А что касалось Грейнджер…       Драко стоял тогда в дверях замка, окружённый Крэббом и Гойлом. Снаружи Хагрид шёл к своей берлоге, опустив плечи, а позади него волочились Поттер с компанией. Всё это зрелище вызывало у Драко непередаваемое удовлетворение.       — Вы видели что-нибудь более жалкое?! — бросил он громко, так, чтобы все услышали. — И это наш учитель!       Он даже не успел насладиться эффектом, как воздух перед ним взорвался движением.       Хлоп!       Удар пришёл неожиданно. Голова дёрнулась в сторону, щёку мгновенно обожгло, в ушах зазвенело. И на миг наступила тишина.       Он медленно повернулся, всё ещё не веря. Перед ним, сжав кулаки, стояла Грейнджер. Глаза её горели чистой яростью. Драко видел, как дрожит её подбородок.       Крэбб и Гойл застыли, даже Поттер с Уизли не шевелились. Казалось, весь мир замер, ожидая, что он сделает дальше. Он хотел усмехнуться, бросить что-то ядовитое в ответ, но слова застряли в горле.       Грейнджер снова подняла руку, замахнулась ещё раз и выкрикнула:       — Не смей так говорить о Хагриде, ты, злобная дрянь!       — Гермиона! — сипло выдохнул Уизли, хватая её за руку.       — Не мешай, Рон! — отрезала она и вынула волшебную палочку.       Он едва заметно отступил на шаг. Крэбб и Гойл стояли рядом, их тупые лица выражали смесь замешательства и страха. Драко заставил себя выпрямиться, поднял подбородок.       — Пошли, — процедил он сквозь зубы.       Он не смотрел больше в её сторону, развернулся, и молча направился в замок.       Лишь когда они свернули к лестнице, ведущей в подземелье, Драко машинально коснулся лица.       Он не стал жаловаться. Драко знал, что месть должна быть изощрённой и медленной. Грейнджер должна была почувствовать это.       Он стал наблюдать за ней. Где бы она ни была, он был рядом. Следил за её движениями, друзьями, за тем, как она реагирует на мелочи. Это было для того, чтобы узнать её лучше, найти её слабости. Чтобы, когда наступил момент, он мог бы отомстить.       «Она ещё пожалеет об этом», — подумал он тогда. Но как бы не так.       Следующие годы Драко посвятил себя слежке и разрушению её жизни. Повезло, что Грейнджер всегда не особо жаловали в школе. Он распускал слухи через других, аккуратно стирая любые следы своего участия; подменял её идеально выполненное домашнее задание на лист с оскорблениями или чем-то провокационным прямо перед сдачей; на уроках всячески пытался усложнить ей выполнение работы.       Он отмечал её расписание, но вскоре столкнулся с парадоксом. Грейнджер одновременно находилась в двух местах: он видел, как она шла на Древние Руны, и в то же время кто-то говорил, что она на Зельеварении. Она появлялась в библиотеке, когда только что её видели в оранжерее. Сначала он списывал это на свою невнимательность, но закономерность повторялась.              Эта загадка лишь подстегнула его одержимость.       Четвертый курс стал для Драко временем одновременно разочарования и триумфа. Когда стало известно, что на Турнире Трёх Волшебников Хогвартс будет представлять не кто-то достойный вроде него самого, а Поттер, ярость Драко не знала границ. Однако вскоре его мелочная злоба нашла новый фокус.       Он, как и все, видел, как чемпион из Дурмстранга, Виктор Крам, не сводил глаз с Грейнджер. Сначала это вызывало лишь презрительную усмешку. Он что, слепой? Но по мере того как Крам всё настойчивее крутился вокруг неё, в Драко начало закипать новое, отвратительное чувство. Досада. Как эта выскочка, эта грязнокровка, смогла привлечь внимание настоящей звезды?       Когда заклинание Дантисимус угодило в Грейнджер вместо Поттера, Драко ликовал. Это была маленькая, но такая сладкая победа. Наблюдение за её беспомощностью приносило ему почти извращённое удовлетворение.       На Святочный бал Драко явился с Пэнси, но его внимание целиком принадлежало другой паре. Когда Грейнджер появилась в элегантном голубом платье, с уложенными волосами и сияющей улыбкой, он почувствовал, как что-то неприятно кольнуло внутри. Ему было стыдно в этом признаваться даже самому себе, но выглядела она… потрясающе. Это было неправильно. Это шло вразрез со всем его мировоззрением.       В какой-то момент мыслей о Грейнджер стало так много, что он начал засыпать и просыпаться, думая о ней.       Пятый курс всё изменил. Вернувшийся Тёмный Лорд отбросил тень на весь мир, но для Драко это стало ориентиром. Теперь его семейное положение обязывало. Он стал чувствовать себя важнее, ощутил причастность к чему-то великому, что шло свыше, от отца.       Его слежка за Грейнджер приобрела новый, странный оттенок. Наблюдая, как она с Поттером и Уизли организует «Отряд Дамблдора», он поначалу язвил об их подпольной армии. Но понемногу его начало поражать её бесстрашие. Эта девчонка, не имеющая за душой ни имени, ни состояния, бросила вызов самому Министерству Магии. Рисковала всем — образованием, свободой — ради идеи. Глупо? Безумно? Да. Но Драко это почему-то восхищало.       Он ловил себя на том, что в разгар очередного ядовитого комментария в её адрес его взгляд задерживался на ней дольше, чем нужно. Он начал замечать мелочи: как она закусывала губу, сосредоточенно листая книгу, как её глаза загорались азартом во время спора на уроках, а нога нервно подрагивала. Эти детали вдруг перестали быть просто раздражающими. Они стали… интересными.       Но была одна вещь, которая выводила его из себя сильнее, чем что-либо ещё: её увлечённость Уизли, которую не заметил бы только слепой. Он видел, как Грейнджер смотрела на того рыжего увальня взглядом, полным такого обожания и трепета, что у Драко сводило скулы. Это было невыносимо. Уизли! Этот нищий неудачник, который не мог связать и двух слов на уроках! Эта мысль жгла изнутри яростным, иррациональным огнём.       И как же сладко было наблюдать за её падением, когда тот выбрал корову Браун вместо неё. Драко надеялся, что теперь Грейнджер поймёт свою ошибку. Поймёт, что выбрала не того. Что её место не рядом с этим рыжим отребьем, вечно тянущим её на дно.       Но реальность, как всегда, оказалась куда менее покладистой.       Грейнджер не рухнула в пыль, не пришла к нему с опущенной головой и не признала его правоту. Наоборот, она будто бы собрала себя по кусочкам, выпрямила спину и стала ещё увереннее, чем прежде. Она не искала жалости и не растворилась в своих переживаниях.       Каждый её шаг «‎вперёд» бесил его. Всякий раз, когда она смеялась с Поттером или с кем-то ещё, его накрывало раздражением. Она должна была сломаться. Хотя бы немного. Хоть чуть-чуть. Ведь для девочки её возраста естественно грустить из-за такой чуши, нет?       Но Грейнджер, как назло, оказалась абсолютно несгибаемой. Казалось, что никакие его выходки или другие препятствия на неё просто не действовали.       Иногда в голове рождались противоречивые мысли: а может, именно это и притягивало? Её непоколебимость и способность с достоинством переносить трудности?       Драко понял, что, начав следить за Грейнджер на третьем курсе, он втянулся в эту игру куда глубже, чем собирался, и сам оказался в ловушке, которую изначально готовил для неё.

🍰🍰🍰

      Драко сидел в Большом зале, давясь безвкусным сэндвичем. Впрочем, дело было не в нём. Вся остальная еда была такой же на вкус, словно кто-то выкачал из мира все краски, оставив вместо этого лишь серость.       Он родился обычным ребёнком (разве что был невероятно красив, богат, умён и в принципе восхитителен) и до девяти лет жил свою лучшую жизнь. Мать с отцом любили его, у него были только самые лучшие вещи и вкуснейшая еда. С тех пор ничего не изменилось, кроме последнего.       В свой девятый день рождения Драко проснулся от солнечного света, пробившегося сквозь тяжёлые зелёные портьеры. Он вприпрыжку сбежал по мраморной лестнице, едва касаясь перил. На столе золотились стопки воздушных панкейков, а в хрустальной вазочке переливался его любимый малиновый джем — тот самый, что готовила мамина эльфийка Нана, пропуская ягоды через сито.       Он отломил кусочек, уже предвкушая на языке обещанную сладость… и ничего не произошло. Ни взрыва спелой малины, ни лёгкой кислинки, ни даже намёка на сахар. Во рту лежала безвкусная масса, словно кто-то выжег все вкусовые сосочки. Испугавшись, Драко сунул в рот ложку чистого джема, но ничего не изменилось.       — Что-то не так, дорогой? — наклонилась к нему мама.       — Они… безвкусные, — прошептал он.       Родители обменялись встревоженными взглядами. Отец попробовал джем сам, а затем нахмурился.       — Вкус безупречен. Не капризничай, Драко.       Но это повторилось за обедом. За ужином. Через неделю. Через месяц. Шоколадные трюфели, устрицы под лимонной пеной — всё превратилось в безвкусную массу.       Но, что интересно, вместе со вкусом еды, он утратил и вкус к жизни. Всё стало серым и каким-то неинтересным. Не хотелось больше играть в квиддич или читать книги. Драко чувствовал это так, будто над ним сгустились свинцовые тучи.       Отец любил повторять, что чистота крови — их главная сила. А оказалось, что это главная причина, по которой он жевал различные вкусности, а мог бы с тем же успехом и зерно, которое жрали павлины в саду. Один хрен разницы не было бы.       Веками Блэки женились на кузинах и троюродных сёстрах, чтобы не испачкать родословную. В итоге магия сошла с ума от такого инцеста и решила, что его рецепторы — лишние. Ирония?       Но Драко не отчаивался. Всё оказалось банально: генетический код, испорченный веками инбридинга. Не проклятие, а скорее рецессивный признак, как цвет глаз или форма носа. Просто у Блэков он выражался в своеобразной сенсорной депривации.       Мать как-то раз, заметив, как он равнодушно ковыряет вилкой шоколадное суфле, рассказала ему по секрету: до замужества она тоже не знала вкуса еды, и всё изменилось, когда на балу они поцеловались с отцом. За ужином после этого она впервые почувствовала вкус шампанского.       — Наша магия, милый, слишком изысканна, — объяснила Нарцисса, поправляя его галстук. — Она признаёт лишь избранные родственные ауры. Тебе просто нужно найти свою пару. Как нашла я.              Бывали и другие случаи, когда магия проявляла себя странным образом, но мама не знала всех подробностей. Она лишь на собственном опыте подмечала некоторые моменты, рассказывала Драко о своих наблюдениях, но оставляла самые тонкие и личные нюансы скрытыми.       Так что его случай не был уникальным. Просто делом времени.       Теперь, спустя годы, он механически жевал сэндвич, глядя, как все остальные с восторгом уплетают свой завтрак. Иногда он ловил себя на том, что специально выбирал самые острые блюда — перечный стейк, карри с призрачным перцем — в тщетной надежде почувствовать хоть что-то. Но мир вкусов для него умер в тот день, оставив лишь текстуры: липкую, рассыпчатую, жидкую.       Всё изменилось на Святочном Балу во время поцелуя с Паркинсон. Драко хотел, чтобы неподобающие мысли о грязнокровке ушли навсегда из его головы, поэтому не придумал ничего лучше, чем заместить их правильными. Пэнси всегда к нему неровно дышала.       Удивительно, но получилось.       Он тогда почувствовал — не огонь и не электричество, а нечто совершенно иное. На его язык хлынула волна приторной, удушающей сладости, словно он разгрыз сахарную голову, и теперь кристаллы забивали каждый рецептор. На секунду он остолбенел. После стольких лет пресности любое ощущение казалось чудом.       На следующем же обеде его вкусы вернулись. Внезапно и полностью. Драко сидел, заворожённо глядя на тарелку с жареной куропаткой, и с дрожью в пальцах отломил кусочек. Пряная, хрустящая кожа, насыщенный вкус дичи, клюквенный соус с лёгкой кислинкой — он чуть не расплакался. Драко ел, как одержимый, сметая всё со стола, пока однокурсники бросали на него недоумённые взгляды.       Но восторг был недолгим. Он было подумал, что нашёл своего человека, но… Каждый раз, во время поцелуев или секса, его рот вновь заполняла та же приторная сладость, будто он жевал чистый сахар фунтами.       Вскоре Драко начал избегать её прикосновений. Лучше уж серость, чем эта сахарная кома. Вдобавок, начал проглядываться вкус чего-то несвежего. Он снова вернулся к «пережёвыванию пергамента» — безрадостному, но предсказуемому. По крайней мере, это не заставляло его сжимать зубы и сдерживаться, чтобы не побежать чистить зубы в ту же секунду.       С другими девушками всё было менее противно, но и не вызывало восторга. Поцелуй с какой-то девкой из Когтеврана подарил слабый аромат её помады. Слизеринка, что подошла к нему в Хогсмиде, оставила на его языке лишь нейтральное ощущение тепла и влаги.       Каждый раз Драко подсознательно надеялся, что хоть что-то вызовет отклик, вернёт тот миг, когда мир снова приобрёл бы краски. Но нет.       Он решил вернуться к Пэнси спустя два месяца, увидев разницу и поняв, что лучше хоть что-то, чем ничего.       Она встретила его с радостной улыбкой, будто всё это время только и ждала, когда он приползёт обратно. Драко почти почувствовал облегчение и поверил, что сможет снова заставить себя быть нормальным.       Он поцеловал её.       И сразу понял, что зря.       На языке расплылся тошнотворный вкус скисшей, подгнившей сливы. Словно кто-то оставил плод на солнце на неделю, а потом сунул ему в рот. Горечь и кислота сцепились, расползаясь по нёбу, и желудок скрутило. Драко отпрянул, едва не упав, и судорожно сглотнул, сдерживая рвотный позыв.       Он тогда не понял, что это такое было, но больше к Паркинсон не приближался.       А вот мысли о Грейнджер вернулись. Ему захотелось узнать, какова она на вкус, потому что Драко знал, что пахнет та очень приятно. Да, это было неправильно, и первое время он корил себя, что такое вообще могло прийти в голову. Но, может, и у грязнокровок бывали исключения? Слово «грязнокровка» и Грейнджер в сознании сталкивались с треском, не желая складываться в единую картину. «Грязнокровка» пахла пылью, нищетой, чужим потом. А она… она пахла чем-то свежим. Лесным. Ягодным.       Он посмотрел на Пэнси и подумал, что мамина метафора насчёт «аур» была чересчур романтичной. Скорее уж, это напоминало поиск нужного ключа к сложному замку. И он всё ещё искал свой.