целуется он так себе

      Витька не мог, просто не мог так спокойно смотреть, как Мишка, его Мишка, знакомый с самого детства, вместе с ним пиздивший крапиву и пробовавший курить через ветки за гаражами, сейчас бесстыдно лизался с Диной прямо за школой.       Он сам не понимал, что конкретно не дает ему покоя, ведь Мишка — вот он, скатывает у него матешу на переменке, зовет к себе смотреть марафонами сериалы на дисках под домашнюю пиццу, приготовленную теть Кариной в микроволновке, Мишка — рядом. Но одновременно нет.       Лешка зовет его попинать мяч после уроков, и, конечно, это, скорее, из вежливости — он прекрасно знает, что со спортом у Витьки не ладится ни в какую.       Наверное, все же замечает, каким тоскливым взглядом — хуже побитых дворняг во дворе дома — он провожает Мишку.       Ну и что, что тот сосется с Динкой.       Вот так уезжаешь в лагерь по блатной путевке, а встречает уже тебя не твой друг, а его подружка.       И откуда только эта Динка взялась? Перевелась в конце весны, появилась на занятиях только в сентябре, странная, молчаливая, вечно хмурая и неловкая.       Витька и так не ладит с девчонками, а эта так вообще — совсем пришибленная.       За Мишкой все лето таскалась, почти не разговаривала ни с Лешкой, ни с Данькой, но никак не отлипала. Даже зависала с ними во дворе, откуда-то притащила фишки с покемонами и «Колокольчик», и парни растаяли.       Это Витька все позже узнал, когда из лагеря вернулся. Его забрал Женя на своем подержанном жигуле, выкупленном у соседа с летних подработок. Вот он-то за этот месяц как раз совсем не изменился, все такой же молчаливый и хмурый, хотя Витька знал, что он такой только на вид, и совсем мягкий и добрый дома, с ним и мамой.       Именно Женька учил его кататься на велике и плавать, отбивал у пьяного бати, когда тот еще жил с ними, и таскал из столовой те самые сосиски в тесте, особенные, какие бывают только в школьной столовке.       Витька ни разу ему не говорил этого прямо, — странно это как-то, не принято, — но очень ценил Женьку и его мягкую доброту, согревающую его зимой в отсутствие отопления и оставшуюся той самой постоянной, которой теперь, после лагеря, особенно не хватает.       Поэтому он и отказывает Лешке слабым голосом, почти бежит домой — Женька не спросит, но все равно поймет.       Он обязательно объяснится с парнями — когда-нибудь. Сейчас же хочется деться куда подальше от этих слюней и Мишки, его Мишки, сейчас не обращающего на него ни малейшего внимания.       Витя чувствует, как захлебывается воздухом, да, дыхалка у него так себе, со спортом, говорил же, у него не ладится ни в какую.       Но даже себе признавать не хочет — дело совсем не в дыхалке.       Витька с первого класса свою школу не любит, единственную на районе, поэтому неизбежно в ней оказался и он сам, и Мишка, — его Мишка, — и Лешка, и Даня. Как подружились во дворе около футбольного поля, с которого их гоняли старшие, так и пошли вместе.       Даню, правда, распределили к «ашкам», вроде, там самые умные учатся, Лешка в средней школе перевелся к «гэшкам», где кучковались все спортсмены, отстаивающие на соревах честь школы, а они с Мишкой так и остались в «б».       И всегда, всегда были вместе.       Витька даже пару раз соглашался прогулять с ним контрольные.       Знал, что мама ему ничего не сделает, просто не любил доставлять проблемы.       Но Мишка его звал — и он соглашался.       А теперь не зовет. Они же слишком взрослые, чтобы кататься на великах по району и обмениваться фишками, как и раньше. Теперь Мишка курит за гаражами, как крутые старшеклассники, иногда ходит с ними гулять и вот подружку зовет.       И пусть Дина странная, вечно молчит и пялится, не моргая.       Все-таки девчонка.       А это уже — ого-го.       Витька, правда, не понимает всего этого ажиотажа — ну девчонки и девчонки. И раньше они вокруг вертелись, он даже общался с ними часто, пока еще ходил в кружок рисования, пока это было еще не стыдно, пока это еще для детей.       А теперь все они быстро как-то выросли.       И только Витька так бы и ходил на рисование, если бы не боялся насмешек и пиздюлей от новых Мишкиных друзей.       Старшеклассники, надо же.       Женька вот не такой, он, он… нормальный он!       Витька сам не замечает, как начинает щипать глаза, только вот дверь подъезда почему-то расплывается и мутнеет, он моргает раз, два, думает — ну и ладно! Ну и пожалуйста!       Глаза уже совсем сухие, когда он открывает дверь квартиры.       Он уверен, что Женька еще возится в гараже, а мама сейчас на смене в больнице, но все равно не хочет казаться слабым. Сами стены, насмешливо-рыжая плитка на кухне, о которую его батя любил приложить виском в пьяном угаре, выцветшие обои в цветочек в его спальне, сплошь переклеенные плакатами, выменянными в школе, — на него ухмыляется Ди Снайдер, патлатый и в блестках: все здесь заставляет подобраться в защитную позу, как перед обычной дворовой дракой.       Витька зашвыривает рюкзак под кровать, не в силах сейчас думать о домашке, и тянется к привычному — цветным карандашам и тонкому альбому, сплошь изрисованному рок-музыкантами и… Мишкой.       Тот почему-то удается ему лучше всего.       Раньше даже был не против ему позировать, но теперь это занятие для девчонок, а не для крутых парней, курящих за гаражами.       Глаза, кстати, слезились от дыма, и хотелось то ли кашлять, то ли чихать, но Витька все равно стоял рядом.       Даже сделал пару холостых затяжек, чтобы не выбиваться, и чуть не задохнулся.       Сигарета была горькая, терпкая, противная — «Петр Первый» над ним точно насмехался.       Даже в этом он был как девчонка.       Витька зло черкает простым карандашом по листу, едва его не дырявя: как девчонка, как маленький, крутые парни себя так не ведут! Конечно, крутые парни сосутся со странной новенькой за школой!       Картинку опять размывает, как в расфокусе Женькиной новенькой цифры, но он все черкает и черкает, пока на альбомном листе не вырисовывается, конечно же, Мишка.       Его губы распахнуты, он целует кого-то невидимого — точно уж не Динку! — кого-то призрачного, нереального, и на месте этого «кого-то» может оказаться совершенно неважно кто.       Или, может, очень даже важно.       Но к этим мыслям Витька не готов точно.       Он немного успокаивается, замедляя резкие штрихи, почти с удовольствием выводя эти призрачные губы — одним намеком на бумаге.       Мишка не лезет своим языком в этот призрачный рот, тут много нежности, чего-то такого, что Витька никогда не видел в своей жизни — батя никогда не целовал маму так, а Женька так бы засосал свой жигуль или цифру, если бы мог.       С девчонками у него тоже не особо ладится.       Хотя как-то они подвозили Нину, Мишкину сестру, но в этом как раз ничего удивительного — самого Мишку ведь тоже.       Даже с этой его пришибленной Диной.       Грифель карандаша с хрустом ломается, оставляя уродливый черный след на Мишкиных губах.       Вся призрачная магия ломается с таким же противным хрустом, Витька моргает, раз, два, испуганно захлопывает альбом.       Ну что за жопа.

* * *

      Витька учится не пялиться обиженно на Мишку, игнорировать его в коридорах и отвыкать от ночевок у него на даче по выходным. Он тусуется с Женькой в гараже, хотя жигуль его совсем не вдохновляет, пару раз даже пинает с Лешкой мяч во дворе и неожиданно для себя находит успокоение в посиделках в компьютерном клубе с Даней.       Тот даже не для игр в него ходит — они вместе делают домашку, практически молча, Витька иногда просит помощи с математикой, а Данька его совета при написании сочинений, на выходе из клуба они разъезжаются на великах по домам, а потом он допоздна смотрит телик в ожидании мамы со смены.       Так проходит осень, спокойная, молчаливая, под ногами чавкает грязь, а Дане совершенно нет дела до того, чем там занимаются крутые парни, в число которых теперь входит Мишка, поэтому Витя забывает и противный вкус «Петра», и каково это: иметь лучшего друга.       Когда он вновь дырявит взглядом Ди Снайдера, висящего над столом, — патлатого и в блестках, в комнату вбегает Шарик, носится как угорелый, ластится к Витьке, чтобы ему как можно скорее почесали пузо.       И так изо дня в день.       К злосчастному альбому он так и не притрагивается.       Тот валяется под кроватью, и там ему самое место.       Он не находит в себе ни малейших сил на то, чтобы вновь посмотреть на Мишкины губы, испачканные карандашным грифелем.       К этим мыслям Витька не готов точно.

* * *

      Ну что за жопа.       — Да, конечно, Семен Константинович, — уныло тянет Витька, стараясь не оборачиваться. Динка ведь тоже училась в «бэшках», с ним и с Мишкой. Это было неизбежным злом.       Витька и так не особо любил свою единственную на районе школу, но раньше всегда рядом был Мишка, теперь же — «эм плюс дэ равно сердечко», как гласила надпись на школьном заборе. Самое вечное и нерушимое признание в любви, таких этот забор насчитывал сотни и тысячи, как, впрочем, и пояснений, кто гнида, лох или пидарас.       И все же это «эм плюс дэ» рябило перед глазами не меньше, чем сами Динка с Мишкой.       Еще бы на парте нацарапали.       Его парте, да.       Но случилась жопа покрупнее — доклад по физике.       Доклад, который он должен написать вместе с Диной.       А Витька-то с ней толком и не разговаривал ни разу.       Говорил же — пришибленная она какая-то.       Он даже не знает, было бы хуже, если бы это был сам Мишка. И даже не хочет искать в себе ответ на этот вопрос, зная наверняка — ему не понравится.       Витька даже подумал попросить Семена Константиныча поменять ему напарницу на любую другую одноклассницу, но тут же передумал. Динка новенькая, у нее и так друзей нет совсем, и если он, самый неконфликтный из их класса, тоже от нее отвернется, то та так и останется одна до самого выпуска.       Какая-то его часть хочет этого — чтобы Динка страдала так же, как страдает он сам, но… это ведь не она заставила Мишку перестать с ним общаться.       Это Мишка сам.       И Витька не будет опускаться до его уровня — как-нибудь переживет. Всего один доклад, и можно будет снова игнорировать «эм плюс дэ».       Как-нибудь переживет.

      * * *

      Ну что за жопа — почти с отчаянием думает Витька. То ли он совсем погряз в своей отчаянной попытке пережить отсутствие Мишки и совсем перестал обращать внимание на окружающих, то ли Шарик втайне его ненавидел и наконец нашел отличную возможность отомстить.       Витька склоняется все же к первому, потому что пес, как и всегда, преданно подставляет пузо под поглаживания и довольно виляет хвостом, совершенно игнорируя учиненную им же подставу.       Лучше бы он пошел с Диной в компьютерный клуб, как предложил Данька. Да, она трогательно-смущенно пробормотала, что папа не дает ей денег на лишние расходы, но и сам Витька поскупился на нее тратиться, думая: еще чего. Лучше потом на сэкономленное купить «Кириешки» с «Колокольчиком» или «Золотым ключиком».       И вот теперь на полу его комнаты валяется не только неугомонный Шарик, но и злосчастный альбом, весь пыльный и, конечно, распахнутый на самой разогнутой странице.       На Мишке с его призрачным поцелуем.       Он думает быстро зашвырнуть его обратно под кровать, пока Дина, обняв свой рюкзак на коленках, умиляется его псу, но, как назло, Шарик колбасится прямо на страницах, очевидно привлекая внимание.       — Фу, Шарик, фу! — зло дергается Витька, пытаясь незаметно вытащить злосчастный альбом и только больше обращая на себя внимание Динки. — Шарик! Лови, — швыряет он скомканный носок, отвлекая внимание пса и наконец захлопывая страницу.       Ну. Что. За. Жопа.       Сил посмотреть на нее не остается.       Витька не готов к этому.       Как, впрочем, и к словам Динки:       — А ты красиво рисуешь, — будто даже с восхищением протягивает она, с силой прижимая рюкзак к груди. У нее глаза огромные, сияющие, и сейчас Витька даже не может Мишку винить. Она, и правда, милая.       Пусть и пришибленная.       — Ты не показывал Мише?       — Что? — испуганно переспрашивает Витька. Она, наверное, не только пришибленная, но еще и дура. Или просто над ним смеется. — Нет, конечно!       — Почему? — будто бы искренне недоумевает Дина. — У него дома навалом твоих рисунков. Только ни одного портрета. Он мне все уши прожужжал про эти портреты, — она закатывает глаза. — Чего он только от меня хотел? Я вот рисовать не умею!       — Не думаю, что Мишка оценил бы такой свой портрет, — осторожно отвечает Витька, так и сидя на полу на коленях. И в обнимку с альбомом.       — Да вроде очень красиво получилось. Да и он так много о тебе болтает, что, наверное, ему неважно, какой это портрет. И так будет счастлив.       — Ты правда не понимаешь, в чем проблема? — усмехается Витька почти зло. Ну правда дура полнейшая.       — Ну поссорились вы, и что? Миша никак не может перестать из-за этого переживать, только об этом и говорит. Ну и, может, посмотрит на себя со стороны, поймет, как смешно выглядит, когда целуется, и перестанет делать это так часто, — Дина сваливает свой рюкзак на пол, попутно продолжая говорить и копошась в нем в поисках книжек.       Точно, доклад.       Когда она вновь поднимает на Витьку взгляд, в нем нет ни капли насмешки. Какая же она… странная.       — А тебе, что, это не нравится?       — Ну, — вот теперь Дина фыркает от смеха. — Целуется он так себе. Так что не расстраивайся.       И к этим ее словам Витька не готов тоже.       Но, все-таки, может, Динка и пришибленная, совсем странная, но ведь он тоже странный.       Кто знает, может, они однажды и подружатся.       Ну… если Дина совсем разочаруется в поцелуях с Мишкой.