целуется он так себе

      И как это понимать! Вот Мишка совсем не понимает!       Динка, конечно, классная, и с ней весело — она отличается от других девчонок, разглядывает с ним жуков, с удовольствием гоняет в компьютерный клуб и считает, что он выглядит круто с сигаретой, а не смешно.       Говорит, ее батя курит.       Но уводить у него друга?!       — Может, все-таки Витька ее увел? — рыжая вредная Машка, девчонка Лешкина, смотрит на него так, будто он умственно отсталый. Ну вообще, она всегда так смотрит.       — Да чтоб Витька?!       Мишка, конечно, ей не уступает.       Он потому и начал вообще гулять с Диной — их компашка развалилась, когда Лешка нашел себе подружку и стал всюду за собой таскать, теперь ни мяч во дворе не попинать, ни пиво, стащенное у родителей, не распить. А все Машка! Покусилась на его друзей!       И сейчас вот тоже зачем-то постоянно всюду таскается: куда ни плюнь, ее пестрые патлы и недовольный взгляд.       — Витька не мог! — продолжает Мишка, все сильнее хмурясь. Переменка, всюду малышня носится, о нее едва не споткнешься. Он ловит одного такого первоклашку собой, притормаживая.       — Ой, извините! — бормочут ему куда-то в живот — Мишка всегда был долговязым, а потом шкет улетает, продолжая носиться по коридорам.       — Не мог Витька, — настаивает он. Ему бы с Данькой поговорить, тот всегда умел поставить мозги на место, отличник с первого класса, сын маминой подруги, которого всегда ставят в пример. И Данька действительно совсем не тупой, в «ашках» учится — одним словом всегда мог угомонить и его, и Лешку.       А Витька… Витька не мог! Он всегда был спокойным, уравновешенным, самым тихим из них. Мама его просто обожала! И всегда-всегда отпускала Мишку гулять, если Витька шел тоже.       Они ж с детсада как приклеенные! Как сели вместе есть песок и ковыряться в собачьих какашках на детской площадке, так и дружили до сих пор.       А теперь вот Витька на переменках все с Динкой болтал, даже домой ее провожал! А у них это много значило — они точно мутят! Мишка был уверен.       Но… почему?       И Динка ничего не сказала, просто вдруг на его предложения погулять отвечала: мы идем к Вите, у его брата Женьки есть магнитола. И Мишка знал, что у Женьки есть магнитола!       Он им Цоя, вообще-то, включал! А теперь Динке?       И Мишка вроде думал — нормальная девчонка, симпатичная, ну и что, что странноватая. Но Витька-то что в ней нашел?       Этот вопрос не давал ему покоя, Машка злилась и обзывалась, Лешка молча терпел, Данька все пытался найти логичное объяснение. Но Мишка знал — никакого логичного объяснения здесь быть не может!       А потому спустя месяц таких отворотов-поворотов от Динки решил прижать Витьку к стенке. И где — уже дома, чтоб не смылся. На пороге его встретил Женька, нисколько не удивившись, хотел уж накормить в ожидании Витьки, у которого сегодня была художка — снова начал ходить, надо же! но Мишка не дался.       Какой там борщ, когда внутри все крутит и вертит!       И вот теперь он нервно бродит из угла в угол.       У Витьки в комнате все как раньше — рисунки и плакаты на стенах, там Ария, тут Цой, много американского, Мишка плохо разбирается, но ему нравится все, что нравится его другу. А другу ли?       От этого вопроса все как раз крутит и вертит.       Он не может усидеть, меряет шагами Витькины три метра, в сотый раз пялится на рисунки.       Женька стучит, говорит:       — Я с Шариком прогуляюсь, Витя скоро должен прийти. Что-то он задерживается, — Женя хмурится, вглядываясь в пузатый циферблат на стене комнаты. — Вы точно сегодня договорились доклад готовить?       — Точно-точно, — отмахивается Мишка, присевший на кровать, а потому нервно дергающий ногой. — Ты иди, я… я пока книжки разложу, все подготовлю, — книжек, у него, конечно, никаких нет, если не считать учебники, притащенные с уроков. Рюкзак валяется на пестром ковре, и Мишка устало прислоняется к такому же, но настенному.       Еще, блин, доклад! Так еще и по ненавистной истории! Его он готовит, правда, с Данькой, проект между классами, и они уже поделили части. Вся надежда на прилежность Данька — тот всегда делает больше, чем нужно.       Минуты тянутся как противный столовский кисель, и сам Мишка весь в этом киселе. В голове, как говорится, смотрю в книгу — вижу фигу. Витькина комната ответов не дает, а потому к его приходу он совсем уж на измене.       Кажется, что тот его, как увидит, сразу погонит, да еще ссаными тряпками. Но когда Витька действительно приходит, то совсем не удивляется его наличию, лишь хмурится:       — Женя сказал, что ты пришел что-то там по урокам делать.       — Я… да… — Мишка тут же закономерно мнется, а комната все еще не дает никаких подсказок, сволочь! — Я хотел поговорить.       — И зачем врать? — хмурится Витька. Он всегда чутко относится к любой лжи, Мишка знает — это все после истории с его батей. Мама ему говорила, что тот где-то там служит, крутой вояка, а тот просто ушел за хлебом в соседний район, да там и обосновался. У продавщицы теть Вики, уже и детишек ей наплодил. Там беленькая льется через край и без ограничений.       — Тебя не поймать вообще! — все равно упрямо возмущается Мишка, хотя малость все же пристыжен. Друг ему Витька или нет, но он ненавидит, когда тот расстраивается. — Ты все время с Динкой! Ты у меня подружку увел!       — Что? — Витька то ли краснеет, то ли белеет, то ли синеет — ну точно триколор! и все от возмущения.       Но Мишка торопится, ему важно донести мысль, а потому тут же перебивает:       — Ты не подумай, я не в обиде! Просто… со мной-то зачем переставать дружить? — и все ж не удержаться, обида, горькая, как дядин самогон, который он как-то хлебнул по неосторожности совсем малым, прорывается. Льется, как тот самый самогон, что шестилетний Мишка разлил, выронив от шока стакан.       — Миша, я не!..       — Но ты — да! — и Мишка ненавидит себя за это, за то, что глаза печет, как тогда, когда на площадке в них песок попал, жжет — и все тут.       Как будто ему и правда снова шесть.       Но он уже взрослый, он пиво пьет и «Яву» у пацанов во дворе стреляет!       — Миш, — Витька вдруг сдает оборону, обмякает рядом на кровати, и его бедро жжет кожу через ткань школьных брючин. — Ты же первый перестал общаться. Я думал, тебе это больше неинтересно.       — Как? — от возмущения Мишка забывает дышать, растерянно хватая воздух губами. Наверняка сам теперь как триколор — хоть как инсталляцию на урок ИЗО неси. — Как можно? Я просто… я…       — Ты слишком взрослый, — обиженно подсказывает Витька. — Чтобы со мной гулять. Я пиво не люблю, и сигареты мне противные. И… девчонки у меня нет, — помедлив, добавляет он.       — А Динка? — въедливо уточняет Мишка. Он, конечно, троечник, но не совсем тупой!       — Да не встречаемся мы! — с жаром возражает Витька, глазищами своими лупает огромными, они — как мамин чай, а Мишка любит мамин чай, и его, Витьку, любит, ну, в смысле, как друга, ничего такого…       — Я… — Мишка сдувается, глядя в эти глаза. Совсем расползается по Витькиной кровати, залипает взглядом на паутинчатый от трещин потолок, кое-где в темных потеках — соседи топили не раз и не два, там этажом выше совсем жуткая семейка живет, он с ними пару раз пересекался на лестнице. — Как вы вообще сдружились?       Витька мнется минуту, другую, задумчиво губу кусает — и нет, Мишка совсем-совсем не смотрит!       — Ну? — не выдерживает он, лишь бы перестать пялиться. От нечего делать! Не в потолок же смотреть!       — Она сказала, — и следующую часть фразы Витька совсем жует, говорит едва-едва, что Мишка, не выдерживая, переспрашивает:       — А?       — Целуешься ты так себе! — намного громче, даже слишком, повторяет Витька, и уж мог бы по-дружески наврать, даром, что не любит! Мишка снова триколор, рот разевает — а ни звука.       Запоздало багровеет, возмущается:       — И ничего не так себе! Это она все навыдумывала! Она!.. Да откуда ей вообще знать, Динка ни с кем, кроме меня, не целовалась! — и вдруг осеняет: — Или?.. — Мишка супится, еще не дождавшись ответа.       А Витька лупает-лупает, тоже рот разевает, а потом вдруг хмыкает, закатывает глаза — вот еще язва!       — Да не целовались мы! Мне вообще!.. — размашисто всплескивает рукой, аж сквозняк идет. Подбирается, деревенеет: — Откуда мне вообще знать, как ты целуешься? Или она…       — Нормально я целуюсь! — настаивает Мишка, грудь колесом выпячивает. Все, гордость попрана! И кажется, что доказать Витьке обратное — почему-то вопрос жизни и смерти.       А тот вдруг предательски щурится и вредно отвечает:       — Ну не знаю, — ну точно язва. — На слово тебе верить? Женьке ты вон соврал.       — А как еще? — теряется Мишка, в голове опять пустота и гулкое эхо, как в подъезде. — Как еще тебе доказать? Я ж не голубой, чтобы!..       Вот теперь точно триколор. И все же в мыслях заедает, как поцарапанный диск, — чтоб он и Витька? От этого крутит и вертит, все внутри судорогой, но почему-то от нее не в баранку сворачивает, а… греет? Так, что щеки и уши печет, хоть картошку на нем жарь! Взгляд невольно липнет к Витькиным губам, точно медом намазано. Они пухлее, чем у Динки, но бледнее, такие… Витькины. Мишка любит, когда те в улыбке или возмущенно распахнуты во время спора, любит, когда Витька их прикусывает, щелкая задачки по математике, любит, когда… всегда. Но ничего такого, он не!..       — Миша! — Витькин голос отрезвляет, он какой-то горький, слишком звонкий. Но сам Витька весь будто подбирается, нервно срывается, шагает по комнате раз, два, пока Мишка глупо пялится на эти метания. Напоминает его самого еще двадцать минут назад. Витька замирает, смотрит прямо в глаза — чай, и в нем Мишка тонет, как муха из школьной столовки. — А может, я — голубой?       Внутри все ухает вниз, как в сорвавшемся лифте.       В голове эхо, а стена, сволочь, молчит.       Но Мишка даже не успевает толком ничего осознать, кроме того, что Витька стоит ровно, спокойно, руки свесил, глаза зажмурил, сильно-сильно, и трясется весь, будто… будто ждет, что он сейчас ему вмажет.       И любому другому пацану со двора Мишка бы вмазал. И за такие предположения о нем, и за слова, всю б дурь из башки выбил, но Витька… Витька с ним с детсада, с одной песочницы с собачьими какашками, и они вместе и песок этот жрали, и мамин суп, и слезы, когда поднимались к нему на пятый с разбитыми коленками, свалившись с великов из-за проклятой горки у стройки за домом.       И вот Витька стоит, и Мишка сидит, и никак не может заставить себя двинуться с места, внутри все крутит-вертит, и Женька, наверное, уже должен вернуться, а как бы ему в глаза смотреть, если он сейчас возьмет, встанет и… и! не может он — не Витьку.       — Вить, — жалобно тянет. Руки придавливает к кровати, как стотонные, и не шевельнуться. Его точно камазом придавило. — Вить… ты… ты же не серьезно…       — Миша, — Витька распахивает свои глазищи, огромные, жалобные, и у Мишки все обрывается внутри — все полные слез. — Я… серьезно.       И едва снова не зажмуривается, напрягаясь, чуть группируясь, ожидая удара.       Но у Мишки пунктик на Витькины слезы. С детства терпеть не может. Ну никак! И он находит в себе силы, подрывается с места, и, ни секунды не думая, стискивает в объятиях.       — И что, Витька! Ну и что, что голубой? Это… да плевать вообще! Ты же… ты же все равно тот же Витька, мой друг, — шепчет сбивчиво, но на последнем слове напрягается, отстраняясь, пытается заглянуть в глаза. У Витьки взгляд опущен, и слезы текут по щекам. Он весь красный, дрожащий, и Мишке хочется свернуть его в комочек, спрятать от всего и всех, защитить. — Ты же… ты же хочешь со мной дружить?       И сбывается худшее:       — Я… — Витька мнется, взгляд все не поднимает, хмурится. — Да. Да, Миш, конечно.       Но Мишке хватит лжи и утаиваний, домолчались!       — Но?       — Никаких «но», — вяло отбрыкивается Витька, и Мишка сильнее стискивает в объятиях, пялится не перестает. Показательно кашляет. — Я… я бы хотел.       — Чего б ты хотел? — а может, Мишка все-таки тупой. Хотя с Витькой они всегда друг друга понимали не то что с полуслова, с полувзгляда! А сейчас что?       — Узнать, — ничуть не помогает Витька.       — Да что узнать? — не выдерживает и начинает злиться Мишка, а когда Витька поднимает взгляд, опять губу прикусывает, будто задачку по математике решает, смотрит и смотрит — чай, Мишка в нем тонет, совсем тонет. Воздух — ну кисель!       А во взгляде Витьки решимость, как тогда, когда они в речку с обрыва сигали позапрошлым летом.       — Как ты целуешься, — наконец выдыхает он, а Мишке кажется, что у него помутнение какое. Свихнулся наверняка и сидит сейчас где-то в углу Витькиной комнаты, сопли жует.       — Правда? — глупо переспрашивает он, голос сипит, совсем сдается.       — Правда, — решительно кивает Витька.       И Мишка… и Мишка, как во всех его самых отчаянных, смелых фантазиях, рвется вперед, бросается грудью на амбразуру, впиваясь поцелуем в Витькины губы. Они совсем не такие, как у Динки. Правда пухлее, а еще горячее и суше. Нет противного липкого блеска, есть только испуганный выдох, после которого их губы стыкуются так, как надо, как пазл Нинки, тот, что с цветочками и бабочками, потому что внутри Мишки сейчас — все эти цветочки и бабочки, и из них вьется буря, внутри все крутит и вертит от нее, его то ли мутит, то ли знобит. Он теряется совсем, воздух — ну кисель! Мишка хватается за Витькины плечи — те чуть ниже его собственных, жмется грудью, а глаза опять жжет, как от песка.       Поцелуй с Витькой ощущается самым правильным решением в его жизни, и может, он не такой уж и тупой, раз решился на это.       И даже то, что Витька голубой, совсем не пугает. Он сам тоже, наверное? Но они оба — совсем не похожи на этих манерных пацанов, в которых от пацанов одно название.       Да и какая разница? Если губы Витьки на вкус соленые от слез, но от них все внутри крутит и вертит, и — приятно.       Когда возвращается Женька, они испуганно отлетают друг от друга, точно кипятком ошпаренные. Шарик с лаем врывается в комнату, вьется у ног. Женек все же усаживает их жрать борщ, а потом щедро разрешает утащить его магнитолу в комнату.       И уже на прощание, в подъезде, Мишка не выдерживает:       — Ну и как я целуюсь?       Витька мнется, превращается в триколор, а потом вдруг на секунду хватает за ладонь, сжимая. Всего на секунду — мало ли кто шатается по лестничной клетке — но Мишке и этого с головой.       — Ну, мне не с чем сравнивать, — хмыкает Витька — вот язва! — но тут же застенчиво опускает взгляд, весь розовеет в ржавом свете подъездной одинокой лампочки. — Но мне понравилось.       И Мишке этого достаточно.       Но Динке стоило бы поменьше болтать! хотя сейчас он ей за это очень благодарен.