Смертельное влечение

Макс чувствовал себя смертельно больным: тяжелые веки, раздражение на скулах и подбородке, сухие потрескавшиеся губы, непривычная ломота в мышцах… Объективно говоря, гран-при Японии было одним из самых тяжелых за последние несколько лет, а ссора в отельном номере с Келли, свидетельницами которой стали их дети, улучшению его настроения никак уж не способствовала. Так уж сложилось исторически, что всегда и везде Пике его оправдывала. Что бы Ферстаппен не сделал, бразильянка стояла за него, с утонченным изяществом уничтожая социально каждого, кто посмел бы что-то поперек него сказать. И Макс был рад этому, ведь до неё за него так никто не стоял, но. Дураком он не был никогда и если уж быть объективным, то Рассел пришёл первым в Японии не благодаря быстрому болиду, а потому, что сделал победу соперника уж слишком дорогостоящей. Пике же во второй позиции не-мужа видела вину команды и якобы непригодной для чемпионства техники. Её забота в данном случае выглядела не как забота или безусловная поддержка, а как удавка, в которой нельзя было урвать ни одного глотка воздуха. Голландец же смотрел на это всё с позиции опытного гонщика, а потому во время текущего перелёта из Японии в Бахрейн чувствовал себя разбитым. Он брезгливо покосился на смузи из киви и яблока, после чего отставил стеклянную бутылку подальше от себя. После – заметил Лиама Лоусона, с которым сейчас снимали какой-то тикток. Парень был бодрым, энергичным, амбициозным, а потому его было даже жаль, ибо «быки» никого не щадили, кроме своего чемпиона. То есть Макса. И то – он был любимчиком пока оставался чемпионом. После же его вполне могла ожидать судьба Себастьяна Феттеля… И всё же тому же Лиаму было бы проиграть не так больно, как Джорджу, который после весь в белом возвышался на подиуме, сверкал белоснежной улыбкой, махал рукой фанатам и будто бы говорил ему во время классических обливаний шампанским: «Теперь настал мой час, не твой». Учитывая всё это, Макс не понимал почему ему настолько больно было это видеть. Он сотню раз говорил себе, что всё пережил и что между ними ничего не осталось, кроме холодной неприязни и взаимных бифов, но в мыслях об уикенде каждый раз натыкался на одно и то же. Боль. Сожаление. Страх. Ферстаппен боялся, что Йос много лет назад своими дубовыми кулачищами выбил из него нечто важное. Даже более важное, чем годы доминирования на трассе. Тогда, в его шестнадцать лет, отец запретил ему общаться с Джорджем. Угрожал разрушить его карьеру, рассказав всем о гомосексуальных наклонностях сына. Потом говорил, что британец хотел его соблазнить и сделать слабым. Чуть позже – что Рассел мусор, который никогда не достигнет того, чего достиг Макс в рекордные сроки. Но правда состояла в том, что Джордж всё же вырос над собой, бросил ему вызов и, похоже, стал к нему совершенно равнодушным, реагируя так, будто бы он самая обычная назойливая муха, всё ещё почивающая на лаврах минувших побед. И обвинять в этом было некого, кроме себя, ведь это он поверил словам человека, методично его разрушавшего, а не первому, кто предложил дружбу и хорошо с ним обращался. Макс сел ровнее и оперся руками на стол, хрустя костяшками пальцев. Он понимал сейчас, что сам создал себе врага из единственного человека, которого когда-то подпустил близко-близко, ведь тот всем показывал, что голландец для него желанен. И потому, чего он хотел сейчас от него? Пощады? Милосердия? Тепла?.. Смешно.

***

Джордж растянулся в кресле самолета, тихо отбивая ритм пальцами по столу. Победа в Японии принесла ему некоторое удовольствие. Очки были набраны, команда его обожествляла, фанаты создавали множество контента в соцсетях, коэффициенты в букмекерских конторах впечатляли, спортивные аналитики предполагали, что у него большие шансы на чемпионство в этом году. Вот только сладости победы, спустя день, британец не ощущал. Он зацепил пальцами стик с сахаром и аккуратно сломал его над чашкой крепкого кофе. Вид Макса на подиуме всё ещё был высечен у него на внутренней стороне век и это было неожиданно, м, больно. Джорджу хотелось думать сейчас, что он сделал то, что должно, так как это важнейшая серия в автоспорте, так как он пришёл сюда побеждать и к чемпионству шёл десять лет сквозь эмоциональную мясорубку, но. Что-то было не так. Ферстаппен его все эти годы не жалел. Каждое гран-при Рассел видел в его глазах лишь самоуверенное празднование собственного величия и ничего больше. В прошлом году он будто бы издевался, когда откровенно восхищался подиумами Кими пополам со small talk с Вольффом в паддоке, после чего социальные сети взрывались комментариями в стиле: «Интересно, как там комплексы дивы?». Джордж хлебнул кофе, скривился и отставил стакан – пересластил. В дверях появилась крепкая фигура Тото, и британец поспешил натянуть жизнерадостно-наивную маску. Особенно, когда босс сел напротив него и начал будто бы издалека: – Джордж, скажи: как давно ты общался с Аленом? – Какое это имеет значение? – сдержанно отозвался пилот. Австриец переложил смартфон с кармана брюк, откинулся на спинку стула и сложил руки на груди: – Ваше общение может благотворно сказаться на имидже команды и внести тебя, как наследника его опыта. Потому было бы неплохо факт вашего сотрудничества вывести на поверхность. Рассел на мгновение отвёл взгляд, а после улыбка разлилась острыми иглами: – Не думаю, что это хорошая идея. – Не получить статус наследника? – криво усмехнулся Вольфф. – Не хочу, – подтвердил Джордж. – Сладкие сравнения с Сенной – вотчина Кими, блуждания по паддоку с Лаудой – Льюиса, а мои беседы с Простом – это мои беседы с Простом. Тото замолчал. Британец же меланхолично заерзал в кресле и сел ровнее, когда в позвоночнике отложились неприятные тянущие ощущения. Все эти годы люди говорили, что он подражает Максу, когда побеждает, хотя их манера вождения была совершенно разной. Теперь же их могли и частично уже начали равнять с Аленом. Подтвердить их связь было бы ещё одним унижением его индивидуальности. – Поймите меня правильно, Тото, я… – попробовал оправдаться Рассел, но умолк при виде властного жеста босса. – Ты, наконец-то, вырос, Джордж, – произнес Вольфф. – И я надеюсь, что в Бахрейне ты повторишь Японию. Пилот прищурил глаза и улыбнулся: – Попробую. – Попробуй, – повторил его выражение лица босс. И они рассмеялись, словно бы две акулы, подспудно ощущающие, что при любом удобном случае прокусят друг другу сонную артерию.

***

Макс вышел из самолета ещё более хмурый, чем заходил в него. Бахрейн встретил просто безобразной жарой, от которой во рту сразу пересохло, а футболка неприятно прилипла к телу, провоцируя навязчивые мысли о ледяной ванне задолго до квалификации и уж тем более гонки. Вспышки фотоаппаратов, список ивентов, съемки всякой дряни в соцсети. Уже в паддок он прибыл обессиленный и чувствующий, что жизнь идёт по накатаной: отдых, тренировка, симулятор, роль выставочного пёсика, Йос… Йос? Ферстаппен нервно обернулся, увидев фигуру отца рядом с Хельмутом Марко поодаль. – Какого черта он тут делает? – спросил он у ДжиПи, который совсем рядом пялился в экран своего серебристого Макбука, что-то явно читая, судя по движению пальцев на тачпаде и направляющих клавишах. – Как всегда: ищет внимание и делает из Хельмута козла отпущения, – брезгливо отозвался инженер, не отрывая взгляда от гаджета. – Не бери в голову. Я тебе вон блестящее охлаждение организовываю сейчас. Рассел в Сахире так себе обычно, так что имеем высокие шансы против него. – Как в Сингапуре в прошлом году? – язвительно спросил Макс. Марина-Бей не поддалась ему ни разу за всё время в Формуле-1, тогда как Рассел сначала картинно подыхал в 2024 году на и после неё, а в 2025 возьми, да и выиграй. Омерзительно. – Как в Сахире в этом, – цыкнул ДжиПи, не поддаваясь на провокацию, и деловито закрывая ноутбук. – Ладно, – уже мягче отозвался Ферстаппен, дружески похлопал коллегу по плечу и с улыбкой пошёл обходным путем на выход. Солнце уже скоро должно было садиться, а потому время было отправляться в отель за прекрасным горячим душем, легким прохладным завтраком и крепким сном на чистой постели, после двух-трех таблеток для засыпания. Макс вышел из моторхоума, огляделся и вдруг встретился взглядом со своим голубоглазым проклятьем. Джордж же утомленно и крайне небрежно стоял у гаражей Мерседес, весь в белом и с прозрачным пластиковым стаканчиком, в коем плескалось что-то зеленое. Очевидно, смузи. Поймав на себе взгляд, британец стал ровнее, а потом вдруг прищурился, переведя взгляд за его спину. Очень хотелось поинтересоваться, что же он там такого увидел, но ответ пришёл сам собой. – Здравствуй, сынок. Чего не подходишь? – Йос подкрался словно черт из-за левого плеча. Дыхание привычно перехватило. Руки похолодели. – Я тебя не заметил, – хрипло соврал Ферстаппен, медленно обернувшись к нему. – Ты что-то хотел? Йос изобразил невинность на лице, от которой обед из самолета запросился наружу неестественным путем. – Только болеть за тебя сегодня и завтра. Ты же понимаешь, насколько эта победа важна для команды, – доброжелательность так и лилась медом из холодных рыбьих глаз Ферстаппена-старшего. – Главное, чтобы обошлось без аварий. Макс почувствовал, как кровь в жилах превращается в лаву. – Боишься, что стану на тебя похож, отец? – саркастично отозвался Макс, сладко наступая намеком на то, что в отличие от него Йос был известен миру автоспорта лишь аварией и тем, что был напарником Михаэля Шумахера в своё время. Какая ведь незадача. – Чепуху не неси, – злобно буркнул Ферстаппен-старший. – И выспись. А завтра поговорим кто на кого похож. – Как скажешь, пап, – не отступил Макс. Йос цыкнул языком и пошёл прочь, явно не удовлетворенный разговором к вящему удовольствию Макса. Макс же нервно выдохнул и вдруг снова обратил взор на гаражи Мерсов. Джордж стоял, лениво оперевшись на стеклянный дверной проем и небрежно слушая Дориану Пин. Солнце красиво огибало его острые черты лица и почти кинематографично отблескивало в русых волосах, а в поза лоснилась изяществом, от которого дух захватывало. «Или от жары», – мимолетно подумал голландец, когда Рассел перевел взгляд целенаправленно на него и приподнял стаканчик с чем-то, будто бы он предложил ему выпить. К ним подошёл Кими, и Джордж снова отвлёкся. Жаль.

***

Квалификация оказалась прекрасной по результатам, но омерзительной по ощущениям. В тот день объявили тепловую угрозу, поэтому инженеры и механики всех команд суетились всё время перед заездом вокруг охладителей, но лучше не стало. Во время квалификации сошёл Боттас на Кадиллаке. После – нескольких пилотов стошнило прямо в шлемы, из-за чего была ужасная суета, вскрики, быстрые и хаотичные передвижения, отгон журналистов и вездесущего Netflix. Сахир был безжалостен. Как всегда. Макс вылез из болида, едва дыша. Завтра он должен был стартовать первым, и это было добрым знаком, отрезающим ощущение сухости в глазах и соляного пекла выступившего буквально везде пота. Слева Рассел был в том же состоянии: красные глаза, малиновая кожа, едва ли не впервые не идеальные волосы. И пил он так, что, казалось, сейчас всосет бутылку одним махом. – Джордж! – прохрипел Кими Антонелли, и почти повалился на напарника. Он пришёл на квалификации четвертым. Британец мгновенно откинул бутылку и подхватил беднягу под руки: – Ш-ш, я держу. Макс рвано выдохнул и без лишних экивоков подошёл к ним, подпирая Кими под другую руку. Тот крайне скверно закряхтел в ответ, благодарно опираясь на него и Джорджа. – Пошли, малой, – хрипло скомандовал Ферстаппен итальянцу, и кивнул Расселу. Тот понял без слов и кое-как они двинулись к паддоку, попутно спотыкаясь и тихо ругаясь под нос. На границе паддока их уже перехватили команды и пока несколько человек суетились вокруг ни живого, ни мертвого Антонелли, Джордж протянул руку Максу и произнес: – Спасибо. – Обращайтесь, – устало осклабился Ферстаппен и пожал предложенную руку. И они разошлись по своим моторхоумам.