Смертельное влечение

Пилот вышел на софте со старта – самоубийство или заявка на лёгкость? Этого он не знал, но очень надеялся, что стратегия, предложенная командой, сработает. Ближайшие соперники шли по-разному: Рассел и Леклер на мидиуме, Ферстаппен на таком же софте, Хемилтон – на харде. Пилот знал: его стратегическое задание на первый стинт – не дать резине быстро деградировать и добавить немножко магии. Атаковать Макса сразу же было бы или бессмысленно, или самоубийственно – резина бы сдохла за два-три круга. А вот сесть на хвост в двух-трёх секундах – вот это да, это было прекрасно. Далее всё раскрывалось проще: заход в 0,6-0,8 секундах, удержание DRS, кристально чистый воздух. Четырехразового чемпиона уже наказал dirty air, а потом идти тем же путем было бы крайне глупо. И потому на первые пять-щесть кругов пилот открыл руль раньше и мимолетно подумал, что сейчас не хватает пинаколады или чего-нибудь вроде того. На седьмом круге шины Ферстаппена поплыли. Это был шанс. Соперник пошёл в боксы, но пилот двинулся далее на два круга. – Бокс-бокс! – скомандовало радио. – Иду, – согласился пилот. 2,2 секунды на работу заботливых рук механиков – и пилот зашёл в зону 1,5-2,0 от Рассела. У того была на этот счет своя математика. У тех, кто не разбирался в магии, вообще весь мир был математикой. Но не у пилота. На двадцать восьмом круге британец зашёл в боксы и счет пошел на два круга. – Бокс-бокс! – снова скрипнуло радио. – Лечу! – улыбнулся пилот. Сладкие 2,1 секунды. Когда последний софт был на болиде, пилот мимолетно подумал, что он сейчас как старые шины – разгоряченный и плетется в поту. Вылетел на трассу он перед достопочтенным семикратным, который последние годы откровенно не тянул. Рядом с четырехразовым – тот умирал на мидиуме. Позади белого змея, но на лучшей резине. Льюис остался позади: «Асталависта, беби». На харде у него не было шансов сейчас. Непонятно, на что он и Феррари надеялись, учитывая, что их ведро в этом сезоне отличалось от прошлогоднего лишь тем, что пилоты хотя бы не сходили на каждой гонке. Пилот нырнул ужом впереди Макса, грузнувшего в грязном воздухе от его болида: «Упс, небольшая порча воздуха». Оставался новый самопровозглашённый Профессор. Он вылетел в долгую DRS-прямую. 1,1 секунды на круг были предсказуемыми, ведь его софт был всё ещё свежее. А дальше было дело техники. Тридцать девятый круг. Сороковой круг. Сорок первый круг. Сорок второй… Финиш. Финиш поплыл у Кими Антонелли в глазах, как только он остановился у заветной отметки, о которой грезил целый год. Ему хватило сил лишь на одно: остановиться и… отпустить сознание в свободный полёт.

***

Серебристо-голубые стены госпиталя не успокаивали Джорджа, ходящего по палате, как зверь, загнанный в клетку. Как только все стандартные процедуры вроде взвешивания, охлаждения, беглого интервью и захода на подиум с дражайшим Максом Ферстаппеном были исполнены, они с Дорианой двинулись в сторону, куда направили отключившегося Кими. Рассел всё это время ругался так, что Пин косилась на него с недоумением, видимо не понимая, как в обычно вежливом и даже несколько чопорном британце могут храниться столь витиеватые выражения, которые местами хотелось даже записать. Впрочем, на записи не было времени. Когда они влетели в госпиталь, им сообщили довольно оптимистичные новости: Кими был в порядке и сейчас отдыхал. Медсестра хотела возразить Джорджу на счет визита, но тот её смерил таким взглядом, от которого даже стоящая рядом Дори нервно сглотнула. Таким злым она, вероятно, не видела коллегу примерно, м, никогда. И потому даже не закатила глаза в своей манере, когда Рассел «поприветствовал» проснувшегося спустя полчаса после их прихода Антонелли язвительными словами: – Из всех возможных вариантов косплея Сенны ты выбрал самый худший, – он оперся на быльце койки, на которой лежал юноша. – Засранец мелкий. Был ли он расстроен вторым местом? Нет. Был ли он зол на мелкого, который чуть не сдох от перегрева? О, да. – Я не специально, – выдавил из себя итальянец, неловко улыбаясь и выглядя при этом, как мышонок. – Я не специально, – перекривлял его британец. Кими стеснительно улыбнулся и потянул на себя простыню, закрывая лицо. – Смотри, из Сенны пошёл в анимешники, – Дориана оперлась на изголовье кровати, иронично разглядывая кудряшки юного коллеги. – Главное, чтобы не к кумиру на облачко, – неожиданно высоким голосом буркнул Джордж, даже самому себе напоминая сейчас сварливую мамку. Дори прыснула от смеха, прикрыв рот кулачком. – И сколько я так пролежал? – неловко улыбнулся Антонелли, всё же высунув нос из-под простыни, неприятно липнувшей к телу. – Ну, награждение ты точно проспал, – Рассел взял стул, поставил его спинкой к кровати Кими и оседлал. – Тото разобрался, выйдя вместо тебя. Но в шампанском я тебя лично утоплю, как только встанешь на ноги. Он хмуро опустил голову на сложенные в замок руки, кои картинно расположил на спинке стула. Первую победу Кими праздновали больше, чем все его вместе взятые, и потому радость за мелкого была щедро замешанная на переживаниях за его состояние и легком привкусе эмоционального выгорания, давшего о себе знать впервые после прошлогодних гонок в Лас-Вегасе и Катаре, когда пиарщики с подачи Тото устроили цирк имени Макса Ферстаппена и Кими Антонелли. И потому, сидя в палате итальянца сейчас, когда тревога отступила, пока тот общался с более оптимистичной и мягкой Дори, Джордж думал лишь об одном: вне зависимости от того получит ли он титул чемпиона в этом году, Мерседес он оставит. В конце концов, дорогу нужно было хоть иногда уступать молодым. Не так ли?..

***

Холодные, рыбьи глаза отца видел ещё с момента, когда тот застыл в толпе перед подиумом, словно был Смертью из любимого мультика Пенелопы и Лили, который Макс знал практически наизусть после зимнего перерыва и десятка вечеров укачивания младшенькой, пока Келли пропадала в СПА или ещё где-нибудь. Шампанским они тогда не обливались, дружно согласившись, что не время, учитывая, что золотой призер с финиша практически сразу попал в заботливые руки врачей. Голландец тому не то чтобы был не рад: отправляться отдыхать без ощущения вонючей на жаре алкогольной шипучки было довольно приятно. И потому он практически сразу отправился в свою комнату в паддоке, где для него уже была готова дополнительная ванна со льдом. Там-то его и настиг Йос. Когда Ферстаппен вошёл, отец уже сидел в комнатушке, рассматривая чан с водой и льдом перед собой. – И что делать будем? – язвительно поинтересовался Макс, лицезря эту картину, тесно перекликающуюся со всеми хоррорами, которые он пересмотрел за всё тот же зимний перерыв, когда не было ни тестов, ни интересных гонок, где можно было бы убить время и пощекотать нервы в поисках заветной дозы адреналина. Отец на то ничего не ответил. Пилот пожал плечами, спокойно стащил липнувший к телу гоночный костюм и голышом плюхнулся в ванну, на мгновение прикрыв глаза: после жары Бахрейна и температур в кокпите это было тем, о чем он мечтал более, чем о паре литров воды, всученных ему после взвешивания. – А что ты хочешь, чтобы я сделал, сын? Келли говорила, что от моей помощи с усмирением Марко и остальных ты отказался, – Йос улыбнулся так ласково и так фальшиво, что желудок Макса совершил кульбит и пригрозил возвращением всей выпитой ранее воды. Проведя уже холодными руками по волосам, Ферстаппен неспешно ответил: – Я хочу, чтобы ты перестал лезть в мою жизнь, а тем более – к моей девушке и детям, – он бросил взгляд на папашу, игнорируя зашедшееся от напряжения сердце. Из ванны при том вылезать не спешил. Плескался, стараясь унять дрожь и игнорировать напряженную тишину, застывшую в комнатушке и стремящуюся к такой плотности, что её с лёгкостью можно было резать ножом. – Вот как, – выдержав театральную паузу произнес Йос, чуть шевельнувшись на стуле. Макс знал этот тон. Он уже не ежился от него, но настроение его упало ниже температуры в ванной, потому он глубоко вздохнул и вылез. Подхватил жесткое полотенце с аккуратной стопки рядом и рваными движениями стал растирать тело, чувствуя себя при том на прицеле у холодных рыбьих глаз. – Скажи, пожалуйста: чем же я заслужил такое отношение? – спросил отец, стоило ему повесить полотенце на шею и оглядеться в поисках чистой и сухой одежды. – Неуважением ко мне, – прохрипел пилот, всё ещё несмотря на отца. – Ты ошибаешься, Макс, – тоном оскорбленной невинности поспешил возразить Йос. – Я тебя уважаю, и поскольку это так, переживаю за твою карьеру… – А что с ней не так? – Ферстаппен-младший бросил на родителя беглый взгляд. Тот даже не поёжился, а вместо того сплеснул руками: – А разве ты не видишь? Ты уже не чемпион и проигрываешь каждый раз двум девчонкам в костюмах гонщиков. – Странно это слышать от того, кто не выиграл ни одного гран-при. Ни девчонкам, ни мальчишкам, – зло отозвался Макс, наконец вытянув футболку и любимые джинсы. – Речь сейчас не обо мне, – Йос всё же встал на ноги. – Ты сдаешь, сынок, и это ужасно. Пилот тяжело выдохнул и стал одеваться. Он знал, к чему ведет разговор, но факт был в том, что поддаваться на все эти речи был не намерен. В голове неясным очертанием расцветала рука, обтянутая рукавом белого костюма гонщиков Мерседес, приподнятая в немом тосте не так давно в паддоке, когда он столкнулся с папашей впервые с тех пор, как сбежал с горестно поджатым хвостом вместе с Лили из собственного дома в Монако. Щёлкнув ремнем, Макс без помощи рук надел мягкие мокасины, а позже ответил: – Хорошо. Я подумаю над возможным компромиссом, но только если ты ответишь на всего один вопрос. Йос цыкнул и улыбнулся довольно: – Ну, давай. Удиви меня. Ферстаппен-младший прикрыл глаза. В памяти отчетливо вспыхнули слова в тот самый страшный вечер, когда отец вытащил его едва ли не за шкирку из раздевалки, где они были с Джорджем одни: «Знаешь, Макс, ты меня удивил». Преисполненный мрачной решимости, он натянул футболку и медленно обернулся к Йосу, а после сократил между ними расстояние в два широких шага: – Зачем ты меня бил в детстве? Тот растеряно моргнул, будто бы не понял вопроса. – Не помню, чтобы такое было. Стукнул может пару раз, да и всё, – надувшись, ответил всё же он. В груди у Макса предательски запекло. Он выдохнул, перевёл взгляд на стенку комнаты и спустя мгновение, между ударами собственного сердца, с разворота впечатал кулак в нос отца так, что тот повалился на пол и несколько секунд нелепо корчась, закрыл лицо ладонями. – Чтобы, когда я вернулся, тебя тут не было, – злобно улыбнулся Макс, тронув ногу отца носком своих мокасин. – И я скажу Хельмуту, чтобы тебя больше не пускали в паддок. Уверен, он позаботиться об этом. И Ферстаппен вышел, не обращая внимание на жалкое бурчание монстра, что его породил. Это было вкуснее любого подиума. И вдвое вкусней всех его четырех чемпионств.