Смертельное влечение

Мать часто говорила Келли: «Не связывайся с гонщиками. Они живут лишь амбициями на грани саморазрушения и что бы ты не делала – ты всегда будешь для них второй после куска металла, ради которого они готовы умереть». Когда бразильянка то слышала, она только кривилась и отмахивалась, искреннее считая, что даже если она свяжет в итоге свою судьбу с гонщиком, то у неё будет все иначе. Ведь это она. Она всегда делала всё правильно и по уму. У неё должна была в итоге случиться роскошная свадьба, двое детей и дом в Швейцарии, как у Коринны Шумахер, а её историю любви так же будут пересказывать годами, а может даже больше. Но. Но сейчас она чувствовала, как земля уходит из-под ног, когда отец, приехавший в Монако на уикенд, вдруг задал ей один-единственный вопрос в своем стиле. В стиле глубоководного удильщика, умеющего сначала дать жертве поверить, что та в безопасности, а потом вгрызться в самое нежное: – Так что? Ферстаппен на тебе думает жениться или у меня будет очередная внучка-бастард? Келли замерла, стоя на палубе в прозрачном розовом халате, одетом поверх роскошного купальника от Victoria Secret, и судорожно вздохнула. Дети спали в каюте, а потому сейчас она могла себе позволить немного отдыха и бокал пинаколады, который перехватила со столика и молча села на соседний шезлонг, избегая отцовского взгляда. Нельсон Пике был не слишком-то приятным человеком. Амбициозный, циничный, острый на язык и ужасно категоричный, он был легендой королевы автоспорта, но легендой сложной и довольно противоречивый. Не как волшебник Айртон Сенна, который красиво погиб в расцвете лет, не как Ален Прост, который под броней гоночного математика носил огромное любящее сердце, не как дерзновенный семьянин Михаэль Шумахер, а как хмурый темный рыцарь, которому нужна была победа и только победа. Какова бы ни была цена. Частично Нельсон был похожим этим на Макса, но Макс по своей природе был уязвимым, замкнутым, холодным и при этом грубовато-человечным. Нельсон же требовал формы, как безопасности и контроля, как синонима надёжности и уверенности в завтрашнем дне. Келли бы хотела как-либо поспорить с этой его осью мировоззрения, но, м, не получалось? Поскольку он был прав. Часто. И в самых сложных вопросах. – Я работаю над этим, – нашлась с ответом девушка и на мгновение сосредоточилась на коктейле. – Что-то я не слышал о помолвке, – въедливо усмехнулся Пике, перехватывая со столика коктейль олд-фешн, лёд в котором изрядно подтаял. – Значит, плохо работаешь. – А как нужно? – высокомерно вскинула бровь Келли, импульсивно сев ровнее. – Прямо и без прикрас, – отрезал престарелый чемпион, на что его дочь лишь невесело усмехнулась. «Прямо и без прикрас», – мысленно повторила она, обнимая коктейльную трубочку губами. За пять лет их отношений с голландцем лучше всего она усвоила одно: чем сильнее на Макса давишь, тем сильнее он упирается. Иногда они до хрипоты спорили о мелочах и потом же жарко мирились в постели. Более того – Лили они сделали случайно, когда в очередной раз ссорились из-за того, что он забыл об их годовщине. Когда они только встретились, Келли была очарована его бурлящей энергией и аурой неуклюжего мальчика, желающего произвести на неё впечатление. Тогда она подумала, что из них получится хорошая пара, даже вопреки существенной разнице в возрасте. Но правда была в том, что этот мальчик вырос и стал не тем, кем должен был вырасти. Последние два года он возвращался домой не к ней, а к её дочери или их уже совместного ребенка. И это ломало Келли изнутри, так как с одной стороны она не хотела быть из тех мамочек, которые конкурируют с собственными дочерями, а с другой – это разбивало ей сердце. Но Ферстаппен ей не изменял при том, и это делало их одиночество совместимым. Но этого ли она хотела? Было ли это похоже на ту самую историю любви, о которой потом напишут в биографиях? Его, конечно, не её. В детстве отец часто говорил ей: «Из всех моих детей лишь ты унаследовала мой чемпионский характер, но то, что ты родилась девкой – паскудство. Форменное паскудство». А теперь вот он же давил и требовал, чтоб она домогалась чемпионского, но не титула, а замужества. Какая ирония. – Хорошо, я постараюсь, – удосужилась ответить Келли, наконец. – Не думаю, что Макс будет против стать полноценным отцом для нашего ребенка. – Вот и молодец. Ты уже немолода, крошка моя, так что пора бы и позаботиться о себе и детях не только рекламными коллаборациями, – тепло улыбнулся Нельсон. И мир замкнулся в безысходности зеркал.

***

Реальность замкнулась ледяным ошейником на шее Макса, как только он сел в своё авто и посмотрел на время: 10:30. Он должен был быть уже дома. Он должен был чувствовать вину за всё то, что случилось, но ведь нет, не чувствовал. В детстве и юности он хорошо знал, что его отец изменял всем трём своим женам, говоря, что супружеские измены в паддоке – это нечто привычное и само собою разумеющееся. Все всем изменяют и все об этом знают. И всю жизнь Макс хотел быть не как отец и боялся, что хищное нутро Йоса вылезет из него сначала в воспитании Пенни, а потом и в воспитании Лили, но ведь нет же. Он оказался изменщиком. Вот только не ясно было кому он теперь изменяет – Келли, которая уже, наверное, ждала его дома, или Джорджу, который только что накормил его сбалансированным завтраком и нежно поцеловал на прощание, с отчаянием прижавши легонько к стене в своём коридоре… Ферстаппен неспешно вывернул ключи, плавно зажал педаль и поехал на удобоваримой скорости, рассудив, что второй штраф за превышение скорости ему был не нужен. Всё, что случилось между ним и Джорджем за последнюю неделю, казалось чем-то из разряда фантастики. Будто кто-то кинул кости на игральный стол и те выпали таким образом, что из всех путей он выбрал тот, что пролегал близ набережной Джидды, где Рассел мог отдать Богу душу. И теперь он точно знал, что Расселу никогда не было наплевать на него, что он переживал их разрыв так же глубоко и тяжело, что он его, м, любил?.. Или нет? Макс не знал, как выглядит любовь в том её состоянии, когда человеку от тебя ничего не нужно и его тянет просто потому, что тянет. Более того – он даже в случае с Келли не верил в её чувства, покуда она сама их не озвучила напрямую. Хуже того – он не знал, что поцелуи и ласки мужчины будут для него и вправду приятны. И что они никак не будут противоречить тому факту, что женщины его привлекали, привлекают и, верно, будут привлекать в равной степени с мужчинами. С Джорджем. А ещё – то, как британец вскинулся, когда речь зашла о Пике. Память некстати подкинула воспоминания об ощущениях: винно-можжевеловый вкус и бархатную мягкость губ Джорджа, ощутимо крепкое тело, правильные и умелые движения на его члене… И ещё одно – то, как британец вскинулся, когда речь зашла о Келли. Ферстаппен переключил передачу, когда его вдруг осенило: Рассел ревнует его. Ну, то есть. Все эти годы он искреннее считал, что в их истории муки ревности были его прерогативой, но тут вдруг оказалось, что он тоже был объектом ревности. Иначе почему бы британец так вскидывался, неся тот бред о возрасте и сравнения Пике с его матерью?.. Впрочем, в чём-то он был прав. Они с Келли встретились, когда Максу было семнадцать и он, откровенно говоря, совсем не думал о серьёзных отношениях. Для него это был первый год в Формуле-1. Новые впечатления, жажда побед, жажда доказать отцу свою ценность, яркие интрижки с гонщицами и чуть позже с Дилларой Санлик, клубная жизнь и жаркие спонсорские вечеринки. В ухаживаниях и всех этих красивых жестах он был сущим бабуином, а потому, когда они с Келли познакомились на вечеринке её младшего брата-гонщика, он думал по большей части о сиськах новой знакомой, не о том, чтобы иметь с ней семью, детей и совместный быт. Чуть позже они с Пике несколько раз переспали, и он пребывал всё больше в эйфории от самого крутого минета в его жизни, нежели в любви. Да, это цинично, но, боже мой, ему едва-едва исполнилось восемнадцать, и он переживал крайне неприятный разрыв с Дилларой. Кроме того, сама Келли находилась в отношениях с Данилой Квятом, так что это ничего не значило и не должно было значить. Но потом она приехала к нему с чемоданом и ребенком, говоря, что они с русским расстались и ей в Монако больше некуда сейчас податься. Да так и осталась. Макс не собирался афишировать их отношения, понимая, что о нём будут говорить, как о том, кто увёл место в команде, женщину и ребенка у Данилы. Но затем кто-то слил их фото и, как джентльмен, он был просто обязан подтвердить факт их отношений. Отношения были… так себе, если честно. Первое время голландцу нравилось быть бунтарем, подцепившем милфу, но быт брал своё. В 2024 году он всерьёз думал, что им стоит разойтись, так как 99% его жизни занимала карьера и он не мог ей дать то, чего она так хотела. Да и не рвался особенно. Он никогда не равнялся на брак своих родителей и их браки, но он бережно удерживал в памяти день из раннего детства, когда они с родителями гостили у Шумахеров в Швейцарии. Для мира Михаэль тогда был ещё непобедимым чемпионом мира и символом агрессивного мастерства, для его отца – более успешным напарником, но для маленького Макса этот человек был просто дядей Михаэлем в смешной немецкой шапочке, который с энтузиазмом проводил время не только со своим сыном Миком, но и с ним. А ещё была тётя Коринна. Она была не слишком уж красивой, скорее милой, но в ней было что-то, что заставляло дядю Михаэля расплываться и из главного хищника трас становиться домашним котиком. И вот это маленький Ферстаппен считал за идеал. Но также он знал, что дядя Михаэль был влюблен в тётю Коринну до безумия и отбил её у своего бывшего напарника. Он, по факту, тоже отбил Келли у Данилы, но любил ли он её? Возможно да, возможно нет, но каким бы не был ответ – он был неважен, поскольку в том же 2024 году Пике забеременела от него. И как бы не было страшно, он не собирался избегать ответственности за это и бросать беременную женщину. Но вот он уже подъезжал к своему дому, где она его ждала с детьми. И он снова хотел сбежать, даже попросил Siri набрать Шарля. – Ну, надо же, Макс? Неужели заскучал? – тепло замурлыкал Леклер в своей привычной манере. – Не совсем, сладенький, – так же тепло подколол Ферстаппен. – О, Боже, как же мне теперь жить, а?.. – Женатым? – весело фыркнул голландец. Через полгода он должен был стать шафером на свадьбе Шарля, а потому троллить по-шаферски он решил заблагодя. Даже в такой ситуации. – Но я звоню не чтоб с тобой флиртовать. Есть дело. – Вот тебе на, – весело отозвался монегаск, после чего серьёзно добавил: – что-то случилось?.. – Мне нужно, чтобы при необходимости ты мог подтвердить, что я вчера приехал к тебе и мы всю ночь гоняли в приставку под пиво, – напряженно озвучил Макс, мимолетно увидев, как стыдливый румянец подёрнул его щеки в густой тишине телефонной линии. В их дружбе обычно именно Шарль был тем, кого нужно было прикрывать. Он изменял всем своим подружкам, а потому именно Максу приходилось подтверждать пароли и явки. А вот теперь прикрывать нужно было его. Иронично. – Я должен об этом знать? – серьёзно спросил Леклер, имея ввиду не необходимость сказать, а причину просьбы. – Нет, – покачал головой Ферстаппен. – Извини, я не готов. – Хорошо, бро. Был рад с тобой поиграть, чао, – бодро отозвался монегаск. – Чао, и… спасибо? – неуверенно произнес Макс. — Пожалуйста, — улыбнулся Шарль, и положил трубку.

***

Супружеская измена всегда казалась Келли чем-то вроде приправы из битого стекла, добавленной в изысканный обед на двоих в не менее изысканном ресторане, где эти двое сидят и старательно делают вид, что их рот ещё не наполнился кровью и всё у них хорошо. Она видела такое много раз: сначала дома, когда мать снова тихо плакала по ночам на кухне и вела нескончаемую борьбу с соперницами; потом у нескольких подруг, которых утешала; немного позже – у других WAG, чьему горю злорадствовала в святой уверенности, что с неё-то ничего такого не случится. Макс был линейным, предсказуемым, имел потребность в женской заботе. И это успокаивало Пике примерно до этого дня, когда он вернулся домой непонятно откуда, что-то пробурчал о Шарле и исчез в душе. Можно было бы подумать, что он устал или не в духе после неудачного гран-при, если бы не одно злосчастное «но», которое вылезло в тот момент, когда он играл с Лили: на его белоснежной шее красовался собственнический засос. Тогда, сидя на софе в их огромной гостиной с бокалом апельсинового сока, Келли понимала одно: она больше не в безопасности. И что об этом можно было догадаться ещё несколько недель назад, когда Ферстаппен вдруг стал ещё более раздражительным, искал с ней ссоры, не замечал её образов для него и они не были интимно близки за это время ни разу. Но Пике знала, что для её лопушка-голландца была важна карьера и списывала всё на неё. Дура. Наивная дура. Бразильянка прикрыла на мгновение глаза и редко отставила бокал на стол. Спина её была ровной, а лицо – нечитаемым в тот момент. Совсем. – Всё хорошо? – вдруг спросил Макс, сидевший рядом с Лили, коя сосредоточенно возила вымазанными в съедобной краске руками по белому ватману. Его глаза улыбались, белая футболка была небрежно испачкана теми самыми красками, он был расслаблен. Будто ничего не случилось. Будто всё, как всегда. – Немного устала сегодня. Наверное, пойду полежу. Уложишь Лили? – фальшиво усмехнулась Келли, испытывающее глядя на гонщика. – Да, конечно, – рассеянно заморгал Макс, явно пытаясь понять, что именно случилось. Подлец. – Хорошо тогда, – сдержанно кивнула Келли и степенно вышла. Она знала: истерики ничего не дают, кроме доказательства, что от такой грымзы, как жена, нужно уходить к женщине-празднику, к женщине-восторгу. К любовнице. А потому единственное, что она могла сделать, это взять себя в руки, а позже стать идеальной и неизбежной. Красивой, надежной, планирующей выходные, следящей за детьми. И тогда та шлюха, с которой связался Макс, сама отпадёт, так как он никогда не бросит такую прекрасную женщину, как Келли. Никогда.