Смертельное влечение

Джордж знал: если ты хочешь победить, ты должен довести себя до предела, символично умереть и выйти за этот предел, чтобы никогда не вернуться назад. Среди гонщиков Формулы-1 он был одним из немногих, у кого было несколько титулов ещё со времен картинга и младших серий, а потому танец пограничья был ему хорошо знаком. А теперь этот же танец был единственным, что у него осталось. И потому в четверг рано утром британец сошёл с самолёта в Майями в очень странном, немного приподнятом настроении человека, которому было нечего терять. А что? Его место в команде Мерседес было под вопросом. Опять. Его отношения с Кармен были под вопросом. В первый, но интуитивно он понимал, что и в последний раз, так как если он ей изменил в тот же день, когда съехала из его дома, то возвращаться к ней и делать вид, что ничего не случилось, было бы низостью, на которую Рассел идти был не готов. Его отношения с Максом вышли намедни в открытый космос неопределенности: уже не враги, но ещё и не возлюбленные. А потому он был окружен со всех сторон, что значило лишь одно: атаковать можно в любом направлении. Заселение в отель заняло не так уж много времени, а засим после пары часов сна Джордж был уже на фотосессии в костюме, который разработали специально под гран-при Майями, и позировал так, будто их снимал Vogue. Конечно, фанаты его после этого снова назовут дивой, но что ему было до этого? Люди всегда вешали на друг друга ярлыки, поэтому обращать на то внимание было бессмысленно. Рассел едва заметно улыбнулся своим мыслям и приспустил костюм по пояс, радуя вездесущий Netflix своим горячим видом. Неспешно сделал несколько крупных глотков прохладной минералки и картинным движением вылил её остаток себе на голову, сдерживая стон наслаждения: погода в Майями была стабильно жаркой. – В следующий раз рожусь мальчиком, – иронично бросила Дориана, подходя и расстегивая свой костюм до груди. – Не советую: мы не пониманием намеки, преимущественно плохо танцуем, воняем и думаем, что хорошо шутим, – весело отозвался Джордж и потянулся за ещё одной бутылкой. – Ага, а ещё можете устраивать стриптиз на камеру, – сварливо пробурчала гонщица, уводя столь желанную бутылку воды прямо из-под носа британца. – Ты тоже можешь, – британец окинул в ответ француженку наигранно-похотливым взглядом из-под длинной кудрявой челки. – Ой, да иди ты… – пробурчала Пин, краснея и отворачиваясь. – Дори, дорогая, мне очень жаль, что двойные стандарты всё ещё существуют, – мягко и миролюбиво проговорил Рассел, ступая в тень зонтика и мимолетно наблюдая за тем, как Вольфф кудахчет над Антонелли, будто бы курица над цыплёнком. – Ну, такое. В вопросах дискриминации сытый голодного не поймет, – тяжело вздохнула гонщица, садясь рядом на изящную лавочку. – А кто тебе сказал, что я сыт? – вкрадчиво поинтересовался британец, откидываясь на спинку лавки. – Белый, гетеросексуальный мультимиллионер в агрессивном спорте? Ну, да, очень голодный, прямо в глазах темнеет и ребра торчат, – съязвила Дориана. Щечки её ещё сильнее обожглись румянцем, а несколько курносый носик устремился к небу. «Задавака», – нежно подумал Джордж, а вслух произнес: – Я не говорю, что наш опыт симметричен, но в плане объективации я тебя немного понимаю, как белый, м, гетеросексуальный мультимиллионер в агрессивном спорте. Хотя… Мне всегда было неловко из-за того, что когда речь заходит о женской объективации, то вас низводят до мяса, когда нас – до набора функций. В любом случае, это ужасно. Он с нажимом провёл рукой по шее, закусил губу, задумчиво затрепетал ресницами, не заметив даже какая тишина образовалась между ними. Некоторое время Пин задумчиво болтала ножками под лавочкой, а после заправила пшеничные волосы за уши и спросила: – Как ты это делаешь? – Что именно? – Ты всегда выходишь из неудобных ситуаций, будто бы канатоходец. Это тебя так Кармен научила?.. Рассел застыл на миг. Имя всё-ещё-не-бывшей отозвалось в нём глухой болью где-то под рёбрами, но усилием воли ему удалось скрыть эту боль. – Да нет, – иронично кивнул он, надевая любимые солнцезащитные очки, – просто я дива.

***

Кольцо банки чуть щёлкнуло, а из-под открытой крышечки послышалось характерное шипением любимого энергетика, когда он вышел из моторхоума РедБулл и задумчиво огляделся по сторонам, стараясь по возможности избегать прямых лучей Солнца, норовящих выжечь ему глаза. Макс не любил городские трассы и никогда это не скрывал. Гран-при Майями и гран-при Лас-Вегаса были для него отдельным сортом дерьма, в котором он, что характерно, разбираться бы не хотел, хоть и имел победы на этих трассах. Но трассы были терпимы, поскольку, в конце концов, приносили очки в личном зачете, а вот медийные активности, связанные с ними, не приносили ничего, кроме ощущения себя выставочным пуделем в золотой кунсткамере, но не человеком. – Макс, уделите нам пару минут? – белокурая журналистка с мерзопакостным алым маникюром цинично выхватила его прямо посреди первого глотка «РедБулла» из только-только открытой банки. Не дожидаясь внятного ответа, она сразу же затараторила: – Как вам новые костюмы для гран-при Майями?.. В ответ голландец неспешно глотнул любимый напиток, тяжело вздохнул и натянул не слишком-то искреннюю улыбку: – Думаю, что он подойдет к такому яркому событию, как гран-при Майями. Этот идеально-нейтральный ответ должен был бы угомонить эту наседку от мира журналистики, но как бы не так. Неосознанно поправляя прическу, она выстрелила ещё одним вопросом: – А как вам новый костюм вашего основного соперника в этом сезоне – Джорджа Рассела? На миг Ферстаппен замер. Они с Джорджем не разговаривали с момента, когда они поцеловались в его коридоре, и эти полтора дня он больше думал о том, почему Келли так спокойна и миролюбива, хотя явно видела засос на его шее. Засос, который ставила не она в надежде застолбить его и показать всему миру, что «этот чемпион занят, ищите другого». Голландец аккуратно сделал глоток энергетика, а после иронично, в своей фирменной высокомерной манере, усмехнулся: – Джордж – прекрасный гонщик и достойный соперник, поэтому не думаю, что новый костюм помешает ему составить отличную конкуренцию мне в этот уикенд. Журналистка восторженно хмыкнула, после чего снова не отстала, будто бы испытывая терпение пилота, который был явно не настроен на нелепую болтовню о костюмах: – Ох, ну и последнее: как вы оцениваете возможности РедБулл в этой гонке? – Крайне положительно, – отрезал Макс, окидывая журналистку крайне неприятным, сальным взглядом, от которого женщины преимущественно чувствовали омерзение и убегали. Он его подцепил у отца. И, пожалуй, это был единственный психологический прием Йоса, который пригодился в жизни, ибо действовал безотказно. – Спасибо за уделенное время, Макс, – улыбнулась губами девушка, хотя её глаза выдавали явную тревогу. – Хорошего вам уикенда. – Взаимно, – уже теплее улыбнулся голландец, радуясь её понятливости, и стоило журналистке переключить внимание на кого-то другого, машинально уставился на моторхоум Мерседеса, всё ещё по причудливой иронии судьбы находящийся напротив моторхоума РедБулл. Джордж увлеченно что-то обсуждал со своим инженером. Солнце игриво ласкало его темно-русые волосы, скулы казались ещё острее и скульптурнее, стройная фигура манила даже сквозь мягкость очевидно натуральных тканей белой футболки и темных брюк… Британец, кажется, почувствовал его взгляд и тихо повернул голову в его сторону, когда перед ним вдруг возникла… Келли?.. Макс растеряно моргнул, повёл бровью и замер истуканом. Выглядела бразильянка так, будто собралась здесь и сейчас позировать для Vogue. Идеальные черные кудри, будто черные змеи, ползущие по плечам. Выразительные стрелки, пухлые губы винного оттенка. Ярко-синий костюм в цвет мерча РедБулл на 2026 год. Ляля. – Что ты тут делаешь? – не удержался от прямого вопроса Ферстаппен. – Хотела сделать тебе сюрприз. А что? Ты не рад меня видеть? – встревоженно переспросила Пике, оставляя алый поцелуй на его щеке и ныряя под руку. – Ну… Эм-м, мы же виделись буквально, м, вчера?.. – озадачено почесал маковку голландец, чувствуя, как к щекам приливает краска стыда и тревоги. Уже в который раз он не понимал поведение благоверной и в который раз чувствовал себя маленьким мальчиком, которому вот-вот начнут объяснять очевидное. Скверно. Очень скверно. – А я уже соскучилась. Представляешь? – с придыханием произнесла Келли ему на ушко и оставила ещё один поцелуй на скуле. Макс же вдруг почувствовал себя так, будто его кто-то ударил изо всех сил огромной подушкой по голове. – Хорошо, – неловко выдохнул он. – А с кем сейчас наши девочки?.. – Дорогой, в мире давно существуют няни, не беспокойся, – как-то обиженно отозвалась бразильянка, и он окончательно перестал понимать хоть что-то в происходящем сейчас цирке. Периферийное зрение снова выхватило долговязую фигуру Джорджа. И его напряженный косой взгляд пустил по венам разряд тока, который и близко не был ровней ощутимому поцелую Келли у линии его челюсти.

***

Джордж никогда не был мелочным ревнивцем и не собирался им становиться. Ещё в детстве стало ясно, что из троих детей Стива и Эллисон Рассел красавчиком будет именно он, собрав всё лучшее из довольно средних, нормальных внешних данных родителей. Внимание же девочек догнало его приблизительно тогда же, а с ним и проблемы объективации и пустяковых ревностей: не так посмотрел, не так сказал, не с той яблоком на уроке поделился, не той юбку поправил, не с той за соседней партой посидел. Цирк, в общем-то, говоря. При этом британец довольно поздно понял, что секрет его привлекательности для девушек состоял даже не в хорошеньком личике и спортивной фигуре, а в том, что он был, м, просто адекватным? Вероятнее всего. По крайней мере, он не видел в себе ничего, что делало его бы особенным. Благодаря маме и старшей сестре, британец уважал девчонок, был вежливым и мог общаться безо всяких там неловкостей. И это было нормой. Для него. Для юных леди, привыкших к пренебрежительным плейбоям, это был вау. И это могло бы быть историей о рождении бабника, могущего получить любую, если бы не одно «но»: азартные игры Джордж любил в спорте и немного погодя в казино во время спонсорских вечеринок на гран-при Лас-Вегаса. Для отношений же была актуальна безопасность. И потому, когда в пятнадцать лет он понял, что ему нравится мальчик, это было экзотично, но он не собирался что-либо менять в своем подходе. И этим мальчиком был Макс. Костный Макс, неловкий в отношениях Макс, плавящийся от его заботы Макс. Его хотелось целовать, прижимать к себе, смазывать его вечные синяки лечебной мазью, обнимать во сне… О влечении тогда речь почти не шла. Влечение было потом, но вот нежную, несколько возбуждающую на уровне чувств привязанность Ферстаппен в нём будил. А потом их сломали, и теперь его трогательный мальчик был в мерзостных когтях Келли Пике. Рассел не слышал, о чем говорил голландец с этой лярвой, но его тревожную растерянность чувствовал даже на расстоянии нескольких футов между их моторхоумами. Он говорил себе, что не имеет права на эти чувства, что это не его дело и что дела Макса – это дела Макса, но один простой факт рушил всю конструкцию рационализаторского самообмана: он ревновал. Он жутко ревновал и при этом формально не мог предъявить голландцу, так как они не были партнерами и ничего друг другу не обещали. Засим, единственное, что ему оставалось – это готовиться к завтрашней квалификации. Джордж вернулся в свой номер, сложил ключ-карту на стол и прошагал прямиком в ванную комнату. Раздражение пульсировало в каждой его жиле, каждом его вздохе, каждом движении. Что он мог сделать? Макс был в отношениях. Эти отношения были семьей не по форме, но по сути. И как бы он не ненавидел Келли, она всё ещё была матерью максового ребенка. Любимого ребенка. А ещё – Келли умела играть в игры. Макс был её чемпионским активом и не нужно было быть шибко умным, чтобы понимать, что эта женщина не побрезгует ничем, чтобы удержать такого мужчину. И это раздражало, вымораживало и заставляло Джорджа остервенело растирать тело мочалкой. Эта женщина была репликой Йоса. Беспринципной, циничной, бессовестной контролёршей, коя зарабатывала на бренде чемпионской WAG. Её называли первой леди Формулы-1. И в её руках был Макс. Его Макс. Его милый мальчик, который вырос в ещё более горячего мужчину, сонно-хриплый голос которого хотелось слушать между поцелуями. И любить, пока тот не уверует, что он того стоит. Без условий и чемпионских титулов. – Блядь! – британец раздраженно кинул мочалку на пол душевой кабинки. Всё было ни к черту.

***

Медиа-день был ужасным. Вернувшись в отель в компании Келли, сразу решившей перенести свои вещи в его номер, Макс чувствовал себя так, будто бы из него разом выкачали все силы. Заказав еду в номер, он поспешно решил смыть пот и грязь в душе, но и там ему не было покоя. Блаженного, безопасного, радующего ранимую душу замкнутого гоночного гения. Где-то через минут двадцать, когда голландец уже ласково намывал тело массажной губкой под потоками горячей воды, двери душевой кабинки открылись и явили за собой обнаженную Келли с загадочной улыбкой на устах. – Может, сэкономим воду? – кокетливо произнесла она, без спроса войдя в кабинку и скользнув руками по его влажным бедрам прямиком к члену. Ощущение её руки, оглаживающей естество, смешалось чем-то средним между привычным возбуждением от умелых движений и… отвращением. Непривычном отвращением. – Я устал, Келли, – мягко отозвался Макс, хотя руки девушки не убрал, позволяя ласкать себя. – Да и я думал, что ты примешь наш заказ, когда его привезут в номер. – Уже привезли, – промурлыкала Пике, невзначай целуя его плечо. Не замереть в этот момент стоило Ферстаппену недюжинных усилий. Он обернулся и заглянул в голубые глаза бразильянки, а после накрыл её губы поцелуем. Хотел ли он близости? Да, хотел, но не с ней. И это было его персональным адом. Келли соблазнительно сползла на колени, без лишней скромности взяла его член в рот и занялась делом, но голландец не мог думать ни о чем, кроме того, что его собственное тело не принадлежало сейчас ему. Снова. Макс прислонился затылком к покрытой влагой, запотевшей стены душевой кабинки. В детстве он любил такие кабинки, поскольку они были единственным местом, где он мог побыть наедине с собой и расслабиться. Но, кажется, и это у него постепенно забирали. Точнее как? Он сам отдавал. Прямо сейчас. – Достаточно, – велел голландец, положив руку на затылок Пике и мягко, но уверенно отстранив её от своего тела. – Извини, я не в настроении. И хотел бы ещё немного погреться в душе. Келли неловко облизала губы и перевела взгляд на стенку кабинки. Он помог ей встать на ноги, поцеловал в висок, но. Это был едва ли не первый раз, когда ясно стало одно: они всё ещё пара, но уже не любовники. Нет.

***

Джордж медленно и с наслаждением потянулся, после чего дёрнул застежку комбинезона и потопал в свой гараж, где Маркус Дадли уже проверял настройки его болида, кои вчера уже были проверены FIA. Возвращение к работе было необходимым, а потому сегодня он игнорировал любые процессы, кои не касались его самого и его машины. Хотя процессы всё равно пытались его догнать. Утром он видел, как проклятая Келли повисла на плече Макса, когда тот что-то обсуждал с Анной Шмидт. В тот момент он неосознанно вспомнил Кармен. Испанка была куда младше этой бразильской сучки, но ей хватало мудрости не лезть в его отношения с коллегами и работу в целом. Да, она периодически выслушивала его рассказы и жалобы. Да, у неё до сих пор был проект с Сьюзи Вольфф, женой его босса, но это был её проект, и он никак ему не мешал. Но поползновения Пике… Бр-р. Он тряхнул головой и вернул внимание заговорившему инженеру: – Есть некоторые проблемы с аэродинамикой, – напряженно сообщил Маркус. – К гонке я тебе их устраню, но квалификация может быть так себе. Прости. – Главное, чтобы к гонке всё было хорошо. И к последующим гонкам, – ответил Джордж, непрозрачно намекая на проблемы с рулем, преследовавшие его в прошлом году примерно с гран-при Бразилии, на котором он окончательно прошляпил шанс на очки, кои математически могли бы ещё принести ему чемпионство. – Будет, не переживай, – доброжелательно фыркнул Дадли, наблюдая за тем, как подопечный натягивает шлем. – Тото, кстати, спрашивал как ты. – Интересно, какая религия запретила ему спросить лично? – огрызнулся Рассел. – Кимицианство, надо думать, – съязвил инженер, проведя взглядом по выходу из гаража. – Но я хочу, чтобы ты помнил, что именно ты претендент на чемпионство и лидер команды, а не он. Поэтому не обращай внимание на происки Тото и сосредоточься на своей форме. Машину я тебе сделаю. – К сожалению, он всё ещё влияет на моё будущее, – горько отозвался Джордж, натягивая гоночные перчатки. – К сожалению, – согласился Маркус. – Но ещё тебя искал Льюис, так что найди его после квалификации. Он сказал, что у него к тебе важный разговор. – Непременно, – кивнул британец, и полез в болид. Вера Маркуса была бальзамом на сердце и топливом для души. И он собирался использовать сей священный эликсир по полной программе.