Костёр пылающий

      Сперва из зала вышел статс-секретарь Императорского Величества. Он поклонился по-японски: это было необязательно, но приводило господина в восторг, как импортная механическая игрушка ребёнка. Когда же вслед за статс-секретарём вышел посол, Цуруми, в скромном амплуа гражданского переводчика, двинулся следом. В руках у него оказался запечатанный конверт, передача которого ни для кого не была очевидной.       Уже на ступенях здания заседаний Цуруми столкнулся с тайным советником — тот поднимался и уже почти поднялся на этаж второй, где и проходили официальные заседания. Цуруми же, миновав один пролёт, спускался с третьего, где случались встречи не столь официальные и куда более скромные; статс-секретарь и посол беседовали тет-а-тет. Теперь же так беседовали они с советником — молодым круглолицым мужчиной с желтоватой щёткой усов над верхней губой. Никакой предосторожности в их разговорах не было, советник, как и секретарь прежде, испытывал лишь удовольствие от общения с иностранцем.       Советнику не было и тридцати, однако, он успел уже развестись и неплохо при том продвинулся по службе. О том, кем служил его батенька, сам предпочитал умалчивать и держался с балагурной скромностью, на собраниях больше шутя, чем высказывая свои собственные мнения. Но уши у него были, как и небольшая губерния, которой он руководил — руководил, впрочем, успешно, хоть и вымученно. Цуруми иногда пытался воспользоваться его ушами и выведать, что они слышали — для того и завёл это знакомство. Пытался пока безуспешно.       — Не знал, что уединенция назначена вам на сегодня, — с улыбкой сказал советник после взаимных приветствий, — позволите составить компанию и сопроводить вас к нужному залу?       Бестолочью, равнодушной к делам государства, советник явно не был, и так некстати столкнулись они именно теперь, обнаружив тайный визит столь явно! В дружеском тоне советника Цуруми не чуял подозрений, и всё же…        — С предложением вы опоздали, мы уже откланялись и уходим. Посол в предыдущий свой визит оставил на третьем этаже пару своих перчаток — не самая необходимая вещь, потому и забрали мы их только сегодня, когда проходили мимо, — кокетливо сообщил Цуруми с конвертом за пазухой, конвертом, который невозможно было заметить снаружи: только к телу он прилегал большим весом.        — Что же, перчатки ваши три дня лежали в кабинете, и никто не поручил снести их на адрес резиденции посла? — блеснул глазами советник, а затем на полтона тише добавил: — впредь можете сообщать о своих потерях мне напрямую. Я бы не хотел утруждать вас лишними визитами.       Разговор состоялся при свидетелях — по мраморной лестнице сновали люди, — разговор двух не близких, но знакомых людей, и в нём нельзя было заподозрить угрозы. Лишь мягкий и нежный, как дуновение летнего ветерка, намёк.       Флирт то был или обещание докопаться до правды — вопрос, который ждал следующего хода противника. Самому Цуруми выступать пока рано.       На прощание он шутливо выразил надежду на то, что сибирскую железную дорогу продлевать до границы не станут. Советник от души рассмеялся: после упразднения комитетов железных дорог все строительство легло на плечи совета.       Здание заседаний — громоздкое и величественное, как могильная плита, выводило уходящих на площадь. Ещё секундой ранее было душно и тесно от внутренней темноты этого здания, теперь же, на площади с разъезжающими экипажами и скромно бредущими по краям её пешеходами, стало хорошо.             День был солнечный. Зима Петербурга по климату удивительно напоминала японскую. Забавное напоминание в совсем европейском городе — городе, где стоит кондитерская Вольфа и Беранже с песочными пирожными. Как хороша бывает столичная жизнь на европейский манер! Милое кафе с высокими потолками, в доме, отстроенном на века. Так дико бывало сравнить местные громады с привычной японской архитектурой, тонкой и лёгкой, как будто сделанной из бумаги. Цуруми редко думал об этом и глядел на Россию глазами не японскими, но иногда вдруг ловил лёгкий трепет от монументальности зданий, которые непременно простоят ещё несколько веков, вытерпят войны и вторжения, сменяет тысячу постояльцев и хозяев, и ничего с ними не случится. Земля под Петербургом не содрогнется, сбрасывая с себя нагромождения, Нева не выйдет из берегов, смывая всё на своём пути. Дома останутся, чего нельзя сказать про людей — напрасно они верят, что будут жить вечно. От вечной же стабильности, в которой живёт русский человек, он совершенно забывает о смерти. Напрасно.       Но что бы ни происходило на границе, до Петербурга это не дойдет. Докатится эхом в газетах и слезами солдатских вдов. Милая кондитерская с бельэтажом останется на том же месте, разве что хозяин будет платить на рубль больше в казну. От этих мыслей все дела Цуруми на чужбине казались незначительными. На них никто не мог обратить внимание.       Цукишима сидел напротив, а перед ним, как и перед Цуруми, стояло пирожное — только нетронутое.       — Попробуй обязательно, хоть откуси, — с улыбкой подначивал Цуруми, и Цукишима пробовал. Пробовал так, будто в этом и заключался долг перед родиной. Попытки Цуруми заставить его улыбнуться всегда оканчивались провалом.       За углом льдом встала река Мойка. Река с русским берегом, протекающая через немецкий квартал. Широкий Невский проспект, дышащий морозом, сиял. Чугунные столбы фонарей вдоль проспекта было видно в окно — казалось, что отлиты они из золота. И чем ярче сверкало солнце на них, обмороженных, тем сумрачнее пролегали тени в глазах напротив. Глазах цвета печали.       Но Цукишима ничего не знал.       После Цукишима ушёл один. Со всё тем же запечатанным конвертом. Цуруми же отправился домой — туда, где, должно быть, весь день слонялся без дела загадочный рядовой, с прибытия которого прошло уже несколько дней. Его загадка оставалась такой же неприступной.       Но вот образ Огаты дал неожиданное представление.       Дело в том, что помимо прочей, самой банальной и ожидаемой от гостиной мебели, в ней разместился также и рояль. Хозяйка Данилевская, по её словам, оставила инструмент в память о своём прошлом, в котором она недурно играла, но теперь, в силу бессилия старческих негнущихся пальцев, уже не могла исполнить ничего, хоть отдалённо напоминающее музыку. Цуруми в этом ей сочувствовал и, к восторгу старушки, играл сам, что она пожелает.       И вот, когда в очередной раз романс Алябьева окончился финальной своей нотой, а артритные старушечьи ладони отбили свои аплодисменты, Цуруми вдруг услышал по-японски:       — Что это?       Ходит неслышно, как кот. Подкрался сзади, как убийца. Будь Цуруми не готов к смерти, непременно бы вздрогнул.        — Русское, — ответил он. — Русский романс.        — Ты играешь только русскую музыку?        — Нет, — поспешно возразил Цуруми и пересел на скамье боком, обернувшись к Огате лицом, — мы с тобой можем сыграть любую. Что бы ты хотел услышать?       Огата подобрался совсем близко и стоял теперь в укрытии тени, как будто свет заходящего солнца был слишком грубым для белой фарфоровой кожи. Его лицо было бесстрастно и отстранено.       — Я не знаю музыки.       — Но ты к ней стремишься.       — Глупости.       — Тебя некому было учить, потому и не знаешь. Садись, — сказал Цуруми и двинулся, освобождая место.       Огата на удивление не противился и подошёл даже с рвением, которое неожиданно обрадовало Цуруми: в этой непривычной сердечной радости он последовательно нажал три клавиши и кивнул, побуждая повторить триоль. Соль-диез — до-диез — ми. Огата ткнул их указательным пальцем и вопросительно взглянул на Цуруми.       — Запомнил? Сделай так ещё пару раз.        Огата не ответил. Но снова ткнул те же клавиши, а затем снова и снова — как будто бы инстинктивно уловив, как должна звучать музыка, он всё сокращал и сокращал промежутки между повторами, сливая три ноты в единую мелодию. Однако, всё не могло случиться идеально, поэтому дойдя до полной слитности он всё же сбился, нажав не ту клавишу. Сбился и замер, оставив ладонь с выставленным вперёд пальцем на том же месте. Цуруми притворился, что ничего не произошло. Ничего и не произошло, кроме прекрасного и умильного знакомства взрослого человека с музыкальным инструментом.        — Хорошо вышло, — улыбнулся он, — ты молодец.       Огата сидел так близко, что Цуруми слышал его дыхание. Ровное и напряжённое. Как у хищника перед броском.       — Я знаю эту мелодию, — вдруг сказал Огата.       — Она называется лунной сонатой, — пояснил Цуруми и легким движением наиграл то же, что и он, — ты сможешь сыграть её целиком. Если захочешь.       — У меня не такие пальцы.       Огата так и не опустил руки — она осталась висеть в воздухе, разве что подвинулась, дав место чужим пальцам. Теперь обе их ладони замерли в ожидании над чёрно-белыми клавишами.       — У нас одинаковые пальцы, — заметил Цуруми.       Огата глядел на их руки. Собранный и спокойный, как снайпер перед выстрелом.       — Нет. Совсем не одинаковые.       — Как же, смотри, — Цуруми вдруг сдвинул свою ладонь и тем же движением запястья, которым наигрывал триоли, опустил свою ладонь на тыльную сторону ладони Огаты. Кончики их пальцев перекрыли друг друга.       — Видишь, совсем мало разницы, — тихо добавил Цуруми. Он и сам не знал, отчего сделал это. Вернее, понимал себя не до конца — знал только, что дотронуться до Огаты нужно, пока он так близко.       Огата не ответил. Он молча перевернул свою ладонь под ладонью Цуруми, которая терпеливо ожидала его на том же месте, замерев на весу — перевернул, соединив пальцы.       Огата достаточно близко для того, чтобы убить его любым возможным способом. Даже для того, чтобы выгрызть кадык собственными зубами.       Цуруми задумчиво спросил:       — У тебя всегда такие холодные руки?       — Об этом ещё никто не говорил.       Огата повернулся к Цуруми. Посмотрел пристально. Отчего так? Наверняка читал его личное дело.        Тёмный, томный, молчаливый. Тихий огонь горит синим, искусственным светом. Медиативный. Что в этом омуте? Загадка осталась и даже умножилась после их общей сцены с роялем. Сцены, разыгранной перед старушкой, бесстыдно наблюдающей танец их рук под аккомпанемент слов на незнакомом ей языке.       Тёмные глаза Огаты с их зловещим свечением не моргали. Цуруми вдруг сказал:       — Тебя ждёт большое будущее, мальчик.       Но вот уже в прихожей щёлкнула дверь и зашуршал пальтом Цукишима.       Казалось, всё образуется.       После Огата снова покинул квартиру и не возвращался до позднего вечера.