Костёр пылающий

      — Тебе нет нужды уходить после того, как я прикоснусь к тебе.       Цуруми говорил, сидя на полу рядом с Огатой, и глядел на равнодушные завитки обоев — преступно равнодушные к тяжёлой работе шпиона в чужой стране.       — Нужда в этом есть, — коротко возразил Огата.       Рука всё лежала на его бедре. За окнами ритмично отстукивали экипажи, то приближаясь, то отступая в своём движении, и этот стройный стук будто напоминал о времени, которое продолжало идти несмотря ни на что — подходящее время, особо хрупкое, которое никак нельзя было обронить, проходило мимо. Цуруми взглянул на Огату. Есть тот перестал.       — Ты солдат, — мягко сообщил Цуруми, — все твои нужды — забота офицеров. Ты всегда можешь обращаться с просьбами. Просьбы будут удовлетворены.       Рука на бедре шевельнулась — вспорхнула и подцепила край неброского пиджака, глядя на который Цуруми всякий раз мысленно отмечал, что Огата выглядит в нём, как совсем обрусевший мелкий чиновник — рука полу пиджака отвернула, открыв пояс и туго натянутую ткань брюк. Совершенно не предназначенные для этого положения вещи. Огата продолжал сидеть прямо и смотреть на всё те же равнодушные завитки. Пошлое эстетство.       — Обращаться к сержанту Цукишиме? — только и спросил он.       Пиджак вернулся на своё место, бросив тень на промежность. Рука вернулась на своё — с той лишь разницей, что раньше оставалась внизу, у колена, а теперь не стала отходить далеко и осталась посередине бедра. Цуруми ответил:       — В его отсутствие ты обращаешься напрямую ко мне.       — Только в его отсутствие? — незамедлительно уточнил Огата, всё так же глядя в стену.       Мороз и тишина.       Теперь — снова — рука на бедре, уже едва не мертва, отяжелевшая от равнодушного тона: смелый бросок, из которого уже невозможно вернуться восвояси, который нужно дожать до окончательного умерщвления позыва или… до победы.       Тишина, предшествуя фразе, прибавила ей таинственного значения, прибавила смысла, очевидно взвешенного во время этой паузы и найденного подходящим. После этой осмысленной паузы Цуруми тихо проговорил — вот он, удар, после которого наступит либо победа, либо окончательное поражение.       — Я возьму на себя эту ношу в любое время.       Утро вспенилось и разошлось бурными волнами: прежде тихое и статичное, тут оно разошлось массой событий. Сперва Огата весь будто бы вздрогнул и отшатнулся, затем проворно вскочил на ноги и отдалился, унеся с собой все отмеченные части. Вернее, быстрым и не терпящим возражений шагом ушел на вторую половину комнаты — из столовой в гостиную, убранную роялем, шкапами и прочей дурацкой мебелью, — ушел и закрыл за собой двустворчатую дверь, чего они с Цукишимой прежде не делали никогда. Пресмешное существо: не знает ли, что комната проходная, или думает сбежать через неё в коридор? Тогда к чему идти в комнату, если можно напрямик, или же он решил забаррикадироваться там? Как было бы глупо, и главное, из-за чего, не сказав ни слова… так неужто никакой загадки нет, и это всего-навсего испуганный солдат?       Поражение наступило.       Как можно было упустить сына генерала!.. конечно, всё не потеряно и не однозначно, но до чего сложно его поймать. Ладонь, лежавшая на бедре, опустилась на пол после того, как бедро из-под неё выскользнуло — осталась на том же месте, как когда Огата сбежал в застегнутой чужими пальцами рубашке. Как будто тело не могло добровольно сдать свои позиции, когда затрагивало его.       Цуруми прислушался к тому, что происходило в другой комнате, но там не происходило ничего. Ни одного звука, как будто он остался в квартире совершенно один. Уж не иллюзией ли, призраком был этот странный рядовой — оттого и не шло от него человеческого тепла, оттого и взгляд его был так отрешен, оттого и разговоры с ним были так эфемерны? Но пока двери оставались заперты, за ними могло скрываться что угодно. Или же ничего.       Он шагнул в коридор, с удивлением обнаружив прямоугольник света напротив соседнего дверного проема. Обнаружив эту пробоину, из которой неумолимо утекало из гостиной солнце, Цуруми двинулся к ней — ни капли не скрывая своего шага, не желая пугать или смущать внезапным появлением. О том, что Огата умышленно оставил к себе такой очевидный подход, не могло быть и речи.       В гостиной слепило — шторы остались открыты, близился солнечный зенит — и Огата был там. Стоял, не шелохнувшись, никак не отреагировал на вторжение. Вязкий, ленивый свет ясного дня наполнил комнату, пресекая ему, сумрачному, путь: потому, верно, и остался он в тени, у закрытой за ним двери, ровно на том месте, куда убежал. Будто ждал. В тени он будто светился сам — так казалось, должно быть, от слишком яркого естественного освещения, отблеск или рефлекс солнца, но тем не менее лицо его излучало едва заметное, расплывчатое сияние, и Цуруми осторожно произнес, не заходя в комнату:       — Здесь есть и другая дверь. Тебе нужно найти место получше, чтобы прятаться от меня.       — Я знаю про вторую дверь. Хотел увидеть, воспользуешься ли ей ты, — всё так же тихо и ровно ответствовал Огата, словно бы и не сбегал: так же прямо замер и глядел в стену, не обращая своего внимания.       Огата по-мужски привлекателен. Совсем не такой миловидный, как те парни, схожестью с девушками которых оправдывают свою содомию старшие чины, выбирая фаворита.       После того, что он сказал, Цуруми, как по приглашению, зашёл в комнату. Осмотрелся, словно видел впервые, но не успел ничего сказать — Огата снова подал голос:        — Я не спал с ней.       — Что? — в замешательстве переспросил Цуруми, не понимая, о чём он.       — Когда ты следил за мной, — пояснил Огата. — Мне хотелось, чтобы ты так думал, но там был не я.       Цуруми вспомнил. Шёл за ним, уверенный в том, что ведёт слежку: и помыслить не мог, что его ведут за собой. Ведут и по улице, и по мысли — наглядно показывают разыгранный спектакль, пришедший к кульминации вывода. Уверен он был в своих силах или не воспринимал Огату всерьёз? Как вышло, что теперь этот юноша сразил его одним признанием? Вспомнил Цуруми и о том, как считал шаг Огаты на втором этаже — такого бесшумного Огаты, который будто мог изменить своим привычкам вдали от службы. Так, видно, Цуруми решил. На деле же шаг этот звучал лишь для него. Как умно. Огата сделал это так просто — выманил за собой и заставил поверить в желанное! Какой молодец. Какой умница. Из тени одурачил человека, стоящего теперь в растерянности на свету, как будто подсвеченного со всех сторон для лучшего обзора.       Цуруми вдруг спохватился, что находится наедине с тем, кто вызвал у него такие чувства. Нельзя больше медлить — сколько ещё осталось у этого мальчика фокусов?       — Огата Хакуноске, — с нотой торжественности начал Цуруми, медленно шагая ему навстречу, — я вижу, что дух твой силен и непокорен, ты не станешь довольствоваться малым. Я встретил тебя в самом начале твоего пути, но ты уже проявляешь себя. Тебя ждут подвиги. Тебя ждёт блестящее будущее. Ты поведёшь за собой солдат, если захочешь этого — твоя кровь уже показала себя.       Цуруми остановился. Он отметил, что Огата с места не сдвинулся: не сбежал, хотя оставшееся между ними расстояние можно было смело преодолеть вытянутой руке. Огата остался на месте и ничего не делал. Молчание и пустота. Жар солнца словно обхватил их своей оградой, как будто залитая им комната стала отдельной. Старуха хозяйка, должно быть, скоро выйдет прибраться после завтрака — до этого момента ещё есть время, но нужно его учитывать.       Огата теперь стал ближе. Бывало им, конечно, находиться и в более меньшем расстоянии друг от друга — теперь воспоминания об этих соприкосновениях вызывали смутные, смешанные чувства — но нынешнее сближение несомненно обнажало нервы тщательно подавляемого наслаждения. Любое следующее действие несомненно пройдёт по ним с оглушительным грохотом горного камнепада. Теперь, узнав, что действие это противоестественно — выстроено чужими стараниями, вытянуто из него тонкими усилиями шахматной партии — Цуруми невольно задумался о природе этого разбитного действия. Давно не затрагивала его эта тяга — может, действие русского воздуха в лёгких…       Насколько изменился сам он за это время, что влечёт теперь боевая мощь солдата и его полезные свойства? Как сразил его фортель, который выкинул Огата — как будто так уж предосудительно дурить командира, как будто двойная игра, которую тот затеял, не была помехой их миссии. Влекла ли его опасность или упоение от того, что нашелся кто-то настолько грамотный в игре его собственной? Что именно сотрясало его внутри, когда Огата был так близко?       — Позволь же отведать тебя, пока ты досягаем, — прошептал Цуруми и коснулся его. Огата приоткрыл губы.       — Разве моё звание не мешает этому? — так же шепнул он.       — Мы братья по оружию и выполняем свой воинский долг в чужой стране, каждый день находясь под угрозой разоблачения. Разве можно быть ближе, чем мы с тобой?       Огата с едва заметной улыбкой опустил взгляд. Даже так Цуруми не был уверен, что это смущение — не верил, что его возможно смутить. Но сама вероятность его смущения после всех дней деланного равнодушия была настолько заманчива, что Цуруми не смог удержаться от соблазна усугубить положение. И положил ладонь на его ширинку.       Огата вздрогнул.       — Будь мужественным, рядовой, — улыбнулся Цуруми, — разве не об этом ты просил всё это время?       Огата взглянул на него — взгляд всё тот же, проникающий и ледяной, — взглянул и молча двинулся вперёд, напирая на ладонь между ног, дал прочувствовать, как крепко у него под брюками и прижался к лицу, не открывая рта, всего лишь положил свой рот на чужой. Наконец Цуруми почувствовал тепло тела, окатившее его колючей волной.       — Вот так, — подбодрил Цуруми шёпотом и поцеловал придвинутые губы.       Огата наконец-то открыл рот. Обжигающе горячая, сладострастная бездна огня, впускающая в себя язык и губы… счастливые руки Цуруми полноправно, с дозволения собственника, обняли доставленное специально для этих объятий тело. А затем случилось что-то, чего Цуруми не мог предвидеть: из нежного, горячего нутра выдохом обрушился на его влажные губы стон. Это оказало удивительное действие. Цуруми прервал поцелуй, чтобы дать губам остыть после опалившего их стона, и проговорил:       — Ничто не может помешать двум солдатам одной армии удовлетворить друг друга, если оба они хотят этого.       Глаза Огаты теперь были закрыты. Он откинул голову, открыв шею, и казался словно спящим: спящим томным и пламенным сном. То ли сам он дрожал, то ли руки Цуруми на нем содрогались от этого пламени, но в зыбкой дрожи этой хотелось покрепче обхватить его, чтобы не уронить. И шея — шея его была открыта, особенно притягательна в таком доверительном положении. Цуруми припал к ней лицом. Именно там, на шее, под мочками ушей запах человека обычно наиболее крепок и чист… вдруг на плечах Цуруми появились ладони. Огата схватился за него. Такой невинный жест, но первый, самый первый раз, когда Огата сам коснулся его. Цуруми улыбнулся. А шея, к которой он прижимался, вдруг шевельнулась и задрожала — по ней шёл голос. Огата произнес всего одно слово:       — Отведай.       Цуруми не сразу понял его. Что прозвучало? Осознание пришло ударом: то был запоздалый ответ ему же. Вместе с этим ударом Огата надавил на его плечи. Недостаточно сильно для того, чтобы настоять — лишь указать направление.       Дерзость и хамство. Это было в планах. Цуруми опустился на колени — теперь европейская одежда для этой позы стала ещё неудобнее…       Огата же вдруг отпрянул. Неужели снова сбежит, оставив его в этом положении? Неужели только и хотел проверить, насколько далеко сможет продвинуться? Или в том и было задание — проверить, как падок лейтенант будет на явные провокации?       Огата же снова опустил руку на плечо и, сжав в кулак одежду, слабо потянул на себя. Цуруми двинулся к нему на коленях, по японски — так они дошли до закрытой двери, на которую Огата оперся. Только в тот момент стало видно, как тяжело дались ему эти минуты ласки: глядя снизу вверх Цуруми видел, как жадно дышит он через приоткрытый рот, как вздымается его грудь, как по лбу скатилась сияющая звездой от солнечных лучей капля пота. Казалось, и без того бледная кожа вовсе посинела. Вот в чём причина. Он боится упасть. Цуруми подлез между ним и дверью и принялся расстёгивать пуговицы на штанах: нечего ожидать, что Огата, держась за стену, справится с этим сам. Так неожиданно сменился лёд пламенем, неприступность полной беспомощностью — Цуруми не знал, что ждёт его дальше.       Дальше ждала его недвусмысленная припухлость. Опухоль невзысканного, которую уже доводилось трогать, но через одежду, скинутую наконец и выпустившую живую, горячую плоть. Огата вздрогнул, когда член освободился. Цуруми вспомнил, что ещё там, на полу у печи, видел его эрекцию.       — Намучился же ты, мальчик, — с улыбкой проговорил Цуруми, прежде чем, облизнув губы, раскрыть глотку.       Над его головой раздавалось тяжёлое сопение большого зверя. Насколько остра была нужда приручить его — с таким упоением Цуруми обхватил губами тяжёлый, налитый кровью до тяжести, не дающей держать задуманную природой форму от долгого ожидания, член. Огата всхлипнул, прижал к двери движением бёдер и протолкнулся в рот; Цуруми чудом не закашлялся. Та сверкающая алмазом капля пота на лбу свидетельствовала, что порыв этот не сдержит теперь и угроза расстрела. Но, на удивление, Огата вопреки нему смог подрагивающей ладонью огладить втянутую щеку, за которой лежал член.       Подняв глаза, Цуруми увидел, что он по-прежнему держится за стену, спрятав лицо в сгибе локтя. Надрывные, мучительные стоны раздавались бы куда громче, если бы рот не был заткнут его же рукой. Прижатый затылком к двери Цуруми не мог и шевельнуться, так крепко насадил на себя Огата его голову, но всё же смог сдвинуть лицо вбок — тут Огата опомнился и подался назад, дав перевести дух. После этого Цуруми сам скользнул по нему губами. Вперёд, до плотной шапки влажных, жёстких волос, и назад, к складке собравшейся кожи. Положив ладонь на ягодицу, сам подтолкнул себе навстречу, позволив снова дойти до глотки — и вдруг горло сжалось, не желая впускать в себя внезапно пролившуюся в него жидкость. Сумев подавить рефлекс, Цуруми немного подвинулся, чтобы солёный мёд лился в рот, а не в горло. Тихий рёв Огаты в свою же ладонь долго не затихал. Словно это на него пролился долгожданный дождь после засухи.       Огата медленно выплыл из его рта, оставив смесь жидкостей на губах. Склонился и поцеловал их, собрав языком влагу. Цуруми поднялся на затёкшие ноги и, чуть покачиваясь, взял его лицо в свои руки. Огата сделал то же самое, и оба они, держа ладони друг у друга на щеках, одновременно соприкоснулись губами. Рот Огаты стал таким же мокрым. На его лице была болезненная улыбка, в глазах — какой-то недоверчивый восторг, и под этим взглядом Цуруми сам восторгался тем, что они сделали. Тайком, со старухой за стенкой, пока Цукишима в отлучке… и все же он мог бы вернуться пораньше. А им стоило лишь остаться наедине.       Вдруг раздался приглушенный звук мягко упавшей на пол ткани. Огата скинул с себя брюки совсем и переступил через них.       — Сделай меня своим, — хрипло сказал он.       У Цуруми отвисла челюсть. Разве не этого он тихо желал, не произнося вслух? Почему Огата сам сказал эти слова так и осталось загадкой, но звучание их надолго осталось дурманом в голове. Цуруми с усмешкой тронул обнажённое бедро.       — Кого они прислали ко мне? — покачал он головой, — каково твоё секретное задание, рядовой Огата?       Огата вдохнул и обернулся к нему спиной. Снова прижал к стене — но на сей раз прижался к паху, выбив из лёгких весь воздух. Такой странный и импульсивный — что ещё от него ожидать? Цуруми обнял поперек живота, но только одной рукой — вторая, с плевком на пальцах, скользнула между обнаженных ягодиц и сразу приставила член.       — Ты мой, — жарко шепнул Цуруми в затылок, прислонившись лбом к обритой голове. Огата снова громко задышал.       Но слияния всё не происходило. Головка по слюне шла то вверх, то вниз, никак не по нужному направлению; для этого нужно было усилие, которое могло оказаться болезненным. Спартанские условия, которые для них уготовил Огата своим порывом, не несли ничего хорошего. Цуруми ещё пару раз вдохнул затылок, поймал тягучий зуд близости чужой плоти, согласной впустить его в себя, и титаническим усилием воли отстранился.       — Нет, так не пойдёт, — натужно вздохнул он.       С простительной неловкостью он отошёл, потратил вдвое больше обычного времени на то, чтобы застегнуть брюки и выпустил сорочку, чтобы скрыть свои надутые, взбухшие чресла. Поймав себя же на горячности и быстро сообразив средство, двинулся к окну — не без усилия распахнул его, не открывавшееся с осени ни одной частью, кроме форточки, черпнул с внешней стороны рамы снега и умыл лицо. Так привёл себя в относительный порядок.       Огата смотрел в ожидании. Не шелохнувшись. В одной лишь рубашке.        — Жди здесь и разденься до конца, — сказал ему Цуруми.       Сам же отправился на кухню уже второй раз за это долгое утро. Воспоминания об Огате с молоком щекотали нервы — стоило зайти в кухню, картина так ярко встала перед глазами, что закружилась голова. Как быстро всё случилось… Как не хотелось тратить время на разговор с хозяйкой — и всё же нельзя было обойтись. Она, за кухонным столом, так же, как и они совсем недавно, завтракала. Под старость лет уже не помня своего статуса, не позволяющего ей есть на месте прислуги. Знала ли Данилевская о судьбе крынки, что стояла там же, на этом столе… Цуруми, должно быть, растрепан, и точно одет не так, как она привыкла видеть его — это уже маловажно.        — Госпожа Данилевская, — обратился он, — не затруднит вас одолжить нам бутылку масла?       Старушка, небесное создание, совершенно не ведающее о делах, что творились в гостиной её покойного супруга, у рояля, за которым провела она минуты славы своей молодости. Совершенно глухая к вздохам, стоном и влажному чавканью старушка спросила:        — Для чего вам?       Цуруми чуть промедлил и спокойно произнёс:       — Знаете ли вы, что такое печатные машинки? Нам в контору привезли такую. Её нужно будет смазать. Завтра я сделаю это, а после верну вам.       — Тогда дам вам льняного, — скрипуче закивала Данилевская.        — Да хоть лампадного, — выдохнул Цуруми, скрывая нетерпение. — И будьте добры, оставьте пока посуду у нас на столе, мы ещё не кончили завтрак.       Уже будто бы вменяемый и холодный он вернулся в гостиную — только тянущий, ничуть не опавший член продолжал ныть о продолжении обещанного, — а Огата действительно, как ему было велено, разделся. Стоял теперь неловко, освещённый солнцем, словно был смущен этим ожиданием, и его нагая грудь вздымалась от каждого вдоха… на мгновение Цуруми остановился, чтобы посмотреть на это — подразнить свои и без того разгоряченные железы, — и вдруг Огата сам двинулся к нему. Облитый солнечным светом и обнаженный, сияющей белой своей кожей — Цуруми осталось лишь поймать горячее, сильное тело, шепнуть ему:        — Ты красавец, — и поцеловать, возобновляя начатое после заминки.       Подвернулся рояль. Цуруми притянул Огату к нему, больше не в силах сдержаться, прижал к чёрному лакированному дереву и смял рукой ягодицу. По-юношески нежная кожа, припорошенная мягким, невидимым пушком, крепкая мышца под ней, упругая настолько, что пружинила под пальцами, будто резина… хорошо, что масло уже добыто. На мгновение прервавшись и будто бы между прочим расстегнув брюки, заключение в которых становилось совершенно невыносимо, Цуруми смочил пальцы, опрокинув на них бутылку, а после поставил её рядом, на закрытую крышку рояля — место оказалось неожиданно удобным, — и, продев руку за спину Огаты, на ощупь двинулся меж его ягодиц. Тот застонал. Палец скользнул внутрь легко и просто. Его член, прижатый к животу, дёрнулся — Цуруми смотрел на это с лёгкой, едва не светской улыбкой, покамест жар чувственного позыва раскатывался внутри него громом и эхом — волнами незатухающими, — с каждым ударом пульса. Всего один палец внутри этого тела, грубый, несомненно недостаточно восприимчивый палец, уже обещал невиданное.       Огата же, так удачно расположившийся в изгибе рояля, обрамлённый с обоих сторон его корпусом, снова застонал и вдруг задрал одну ногу — такой гибкий, пластичный, как хорошо раскрылся! — устроив её прямо на крышке. Цуруми покинул его тело, но лишь для того, чтобы снова погрузить в него палец, теперь спереди, в услужливо предоставленный зад. Теперь же палец можно было согнуть, подцепив им, как крючком, самую упоительную точку. Огата втянул голову в плечи, глядя совершенно одичавшими глазами, и широко распахнул рот. С головки его члена скатилась прозрачная капля. Продолжая щупать его изнутри, Цуруми расстегнул и свою рубашку — Огата вперил в него взгляд, но не успел рассмотреть, потому что был сразу перевернут и положен на всё тот же рояль. Рояль отозвался глухо, вздрогнул струнами (и далее стонал от каждого их движения), а Цуруми сбросил одежду и снова открыл бутылку масла, теперь плеснув из неё ему между ног. Огата же с готовностью прилег грудью на рояль и подставился, приподняв зад. Теперь всё было готово.       Тугой, скользкий узел слабел, пропуская в себя. Огата снова зажал себе рот ладонью и завыл. Цуруми с тихим стоном наконец толкнулся вперёд, а затем подался назад. Тугое до боли кольцо скользило, за ним принимала горячая нежность порохов. Он двинулся ещё. И ещё. Огата весь вжался в рояль — Цуруми вдруг увидел, как впилось в кожу дерево своим острым краем, и потянул назад.        — Слезай, — еле слышно пробормотал он.       Они рассоединились с глухим звуком откупоренного пустого флакона. Огата как-то слишком быстро опустился, как будто упал — но нет, всего лишь лёг на пол, расставив ноги. Цуруми смотрел на него, не в силах отвести взгляд, пока так же опускался над ним — поцеловал в бесчисленный раз, но всё будто бы в первый — до того остро это соприкосновение губ укололо горящие нервы. Ладонь его стояла на ковре, удерживая от окончательного падения, ковре жёстком и колючем, на котором Огата, выходит, лежал голой спиной. Цуруми лег рядом и привлек его:        — Залезай на меня.       И, как случается вдруг обратить внимание на что-то в разгар важного дела — увидеть что-то, что перетянет на себя внимание и заставит задуматься на мгновение, — так он вдруг увидел на стенке оставленного рояля отблеск. Округлые влажные пятна зеркально поблескивали на чёрном, пятна примерно на уровне пояса, с длинными подтеками. На уровне члена Огаты, прижатого чужим телом к этому роялю, пятна от головки, которая билась о него — Цуруми на секунду взглянул на пол, приподняв голову. На ковре расцвели темные, влажные капли. Там же, рядом, сияло разбитое стекло…       Огата навис, плотно пристроил колени к его бокам, состыковав все нужные части. Цуруми дотронулся до его члена, скользкого, как в масле — Огата замычал с сомкнутыми губами, видно, всё опасаясь за слух Данилевской, — и с этим непрерывным мычанием плавно опустился, по-прежнему тугой, соскабливая крайнюю плоть, пропуская в огненно-горячее, бархатисто-темное, нежно-трепещущее лоно, содрогающееся биением крови и спазмами мышц. Еле дыша, Цуруми обнял ладонью его затылок и потянул на себя.        Огата выдохнул и уткнулся лицом в плечо. Выдох этот эхом отдался в нём, внутренность расслабилась — Цуруми едва шелохнулся, откликаясь на это эхо. Огата лениво замычал на ухо, словно через сон. На животе Цуруми теперь растеклось то же пятно, что осталось на корпусе рояля. Он плавно поднял бёдра, поднимая на себе и Огату, и прервал нежное скольжение, резко двинувшись вниз и обратно вверх. Огата вскрикнул, не успев зажать рот. Широко распахнутые, пустые глаза, как неживые, уставились с несходящим удивлением — смотрели неотрывно, как кукольные…       Огата сел на бедра Цуруми и плотно прижался к нему. Внутри стало теснее от заполнившего семени.       — Я видел тебя на Хоккайдо, — вдруг заговорил Огата. — Видел со своим отцом. Слышал, как солдаты слагали легенды о твоей доблести и стати, чести и красоте. Я слышал их восторги и печали о тебе, желанном, и теперь я вижу, что всё это правда.       Он не вставал. Улыбался и тихо говорил, глядя прямо в глаза. Теперь взгляд у Огаты был торжествующий. Цуруми слабо улыбнулся ему в ответ.       Огата медленно шевельнулся, приподнялся и покачнулся. Двинулся обоими их телами, как частями одной, непогрешимой машины. Цуруми бросил взгляд под рояль, на осколки разбитой бутылки.       — Скажи, если будет больно, — произнес он на едином выдохе, обхватывая тело Огаты поперек и вновь вонзаясь в него.       Теперь Огата возвышался над ним, вертляво работая тазом, диким своим взглядом и хриплым дыханием. Страшен, как бог войны на гравюрах — кривил лицо, словно в ярости схватки. Как воин, принявший вызов, без единого сомнения подставился ему, спокойно принял решение и следовал принятому теперь до конца — такой воин в древние времена стал бы легендой, вызывал трепет одним своим именем, а в нынешнее слывет разве что тенью отца. Без возможности себя проявить, словно прекрасная катана, ржавеющая в грязи. Простота и решимость свойственна лучшим. Как же не хватает её в нынешней армии…       Огата особенно громко и вымученно застонал.       — Тебе больно? — спросил Цуруми, предостерегающе положив ладонь на его бедро, но Огата замотал головой.       — Не останавливайся, — сквозь зубы прошипел он, хотя все движения теперь принадлежали одному его телу.       Белоснежная кожа, взмокшая, лоснилась в отблеске солнечного света, не доходящего теперь до них — скрытые в тени, на полу, они перекатились на бок с лёгкого толчка Цуруми. Это было сделано, чтобы Огате не пришлось больше шевелиться, чтобы движения в нём стали бережны и аккуратны, словно довести начатое до конца было теперь делом здоровья — а так оно, отчасти, и стало. Проявление блаженства откинутой головой и вновь открывшейся шеей нежно прошло по нервам Цуруми, и он вновь припал к этой шее, чувствуя губами тихие, сонные стоны.        — Кончай, — проговорил Цуруми в шею, — это приказ.       Внутри задрожало. Огата принял положение своей полной беспомощности — на боку, с запрокинутой на Цуруми ногой, с трясущимся нутром, с тихими, умирающими стонами, и так чуден был этот облик после дикого зверя, что ладонь Цуруми не отрывалась и после того, как последние капли пролились меж их тел, продлевая дрожь вокруг, мягкую, обволакивающую дрожь, в которой сам Цуруми замер, плывя по распростертой шее губами.       Всё остановилось. Огата не шевелился. Цуруми приподнялся к его губам — член выскользнул, и на это уставшее тело слабо дёрнулось.       Глаза Огаты были закрыты. Цуруми прошептал ему в рот:       — Беги в ванную и приведи себя в порядок, а я приберусь здесь.       Мертвенная сонливость тут же прошла. С поистине солдатской выправкой Огата встал, не нуждаясь даже в ленном повороте головы или потустороннем взгляде по сторонам, как смотрят обычно люди, которые вернулись из долгого сна — нет, ни в чём подобном он не нуждался, встал и вылетел из комнаты, как был, нагишом, и не сказал ни слова.       Ни разу жизнь не сделала попытки доказать, что существует за пределами этой залитой солнцем комнаты. Не вышла из кухни хозяйка, не вернулся ещё Цукишима — по странной прихоти судьбы им было отведено столько времени, сколько было необходимо. Или же всё случилось так быстро — не успела ещё хозяйка допить свой кофе, к которому так пристрастились русские после Турции, не закончил ещё Цукишима? Только для двоих эти минуты длились бесконечно долго…       Лёжа теперь в одиночестве на ковре, Цуруми не верил, что судьба останется благосклонна и впредь: нужно поторопиться, не дать обнаружить произошедшее. Сперва следовало одеться, чтобы никто ненароком не застал его в таком непотребном виде.       Затем — разбитая бутылка. Ковёр не спас стекло, а теперь испорчен и сам: растекшееся масло, пятна с белыми сгустками… его потребуется скрутить и убрать прочь. Собрать осколки и одежду Огаты, одно бросить в мусор, другое — в комнату владельца, что очищался теперь в ванной, но сперва дать волю чувству: не испортит рубашку пара крепких вдохов, пока на ней ещё теплится свежий запах…       Цукишима вернулся. Не удалось ему, незнающему, проникнуть в тайну, потому как все явные улики были тщательно собраны. Остались мелочи: даже посуду Цуруми перенёс на стол, чтобы не обнаружить себя на обычном месте Огаты — не потому, что было это тайной, а потому, что всё вместе должно остаться в этом воскресном солнечном зените, не расплескивая в чужих умах никакие догадки. Нет, вот вышла такая же незнающая Данилевская, вынесла завтрак для господина Хаджиме и удалилась, но Цукишима пока не притрагивался к еде.        — По делу расхищения на границе просили расследование остановить и заняться планами на Корею, — коротко сообщил он.       Цуруми вдруг заметил в глазах напротив беспокойство.       — Лейтенант, вы сам не свой, — произнес Цукишима, также поймав его взгляд.       Там, в коридоре, торопливо пробежал Огата, даже не показавшись по пути из ванной. Цуруми кивнул.       — Так значит, добытых нами сведений об обогащении пограничных комиссаров было достаточно, чтобы подкрепить старое расследование на дальнем востоке, и наши предположения подтвердились… — пробормотал он. — Спасибо, Цукишима.       Сановники вдали от столицы бесчинствовали. В особенно отдалённых пограничных зонах урон от них достаточно велик, чтобы стать обнаруженным. Цукишима вдруг обратил внимание на двустворчатый пролёт, снова открытый.       — А где ковёр? — между прочим спросил он, приступая к еде.       Вечером Цуруми спустился в лавку, где хозяйка покупала всё — в том числе и масло. Уже стоя у прилавка он вдруг задумался и с крошечной, незаметной заминкой сказал приказчику:       — Подайте две таких бутылки.