Костёр пылающий

      Наутро двор, расцвеченный окнами, не дождавшимися солнечных лучей и употребляющим жёлтый газовый свет, зажил ранней своей жизнью, впуская и выпуская слуг, обременённых ранними хозяйскими поручениями. Совсем скоро начнут въезжать нанятые экипажи и подбирать спешащие на службу строгие фигуры, но это потом — а пока улица, на которую обращены окна столовой, ещё полупуста: всё те же слуги, разбавленные теперь рабочими, да редкие экипажи.       Стоял лёгкий запах хозяйкиного кофе, доносившийся с кухни. Привычно обставлен был для раннего завтрака стол. Непривычен был Огата, занявший за ним место, как будто по инерции прошлой близости. Это было некстати.       — Мы предвидели этот интерес, — обратился Цуруми к Цукишиме напротив, — и искали информацию, но она закрыта. Очевидно, государевы люди создают иллюзию того, что Корея не интересует их вовсе.       Создают иллюзию, как будто рисуя карикатуру в журнале. С деланным, равнодушным насмехательством протянивая японцам длань для рукопожатия. Хозяйка постаралась на славу, как и всегда. Цуруми поглаживал между пальцами всё то же фарфоровое ушко чашки, равнодушно оглядывая стол. Аппетита не было, были мысли.       Огата ел руками. Но только Цукишима, тихий и чинный, заинтересованно наблюдал за этим, ведь для него остались неясными творящиеся перемены. Огата тоже был тих, но то была совсем другая тишина. Цуруми чувствовал под кожей буравящий взгляд. Ему же за круглым столом удобно было глядеть на одного только Цукишиму, хотя все трое сидели, как по форме треугольника, на равном расстоянии друг от друга.       — Интерес у них есть, — говоря это, Цукишима смотрел почему-то на Огату, должно быть, с непривычки, что такие разговоры ведутся при третьем лице.       — Очевидно, вопрос этот обсуждается закрыто, — перефразировал Цуруми с согласным кивком. — Пускай обсуждается закрыто — они устраивают заседания и оставляют след, на который нам нужно выйти как можно осторожнее.       Цуруми почему-то сунул ложку в чашку, как делают русские, когда мешают сахар. Потом рассеянно вытащил и пристроил к блюдцу. Глупо копировать такие жесты. Необдуманный жест.       Он ответил собственным мыслям, при этом будто бы беседуя с Цукишимой, который как раз перевёл на него взгляд:       — Купить, как в прошлый раз? Тут действовать нужно осторожнее. Это государственная тайна. В прошлый раз мы добывали информацию сколько незаконную на родине, столько и возмутительную для нас. Её было позволительно добывать любым способом. Но отчасти этот метод поможет нам и сейчас.       Данилевская загремела чем-то в кухне. Этот грохот вдруг оттенил тишину, когда умолк Цуруми — особенно ясно показал, что из троих говорил он один, и это сделало молчание особенно напряжённым.       И Цуруми позволил себе шалость — мимолётную, крохотную, перед тем как встать и уйти из комнаты, квартиры, дома — позволил себе бросить всего один взгляд на Огату. При этом он увидел, что смотрит Огата туда, куда сам Цуруми смотреть избегал всё утро. Именно туда — на вторую половину комнаты, где теперь не лежало ковра, где умышленно не стёрты были на корпусе рояля пятна… Цуруми незаметно улыбнулся.       Он вышел из дому, пока ещё рассветало и только гасили фонари. Дальше по улице было уже совсем голубо-светло, без газовых светлячков, и небо расцветилось так, что нельзя сказать, заря это или закат — зажигает фонарщик их или тушит. Цуруми не позволил себе оборачиваться ни на двор, когда выходил на улицу, ни на улицу, когда выходил к набережной, чтобы на ней уже ловить экипаж.       Дальше день разошелся теплый. На дороге стояла вода, когда он сошел на неё к отелю, где расположилась делегация посла.       В комнате накурено; курил посол, набивал трубку привезенным с родины табаком. Сам посол был человек сухой и седой, как и подобает тому, кто за долгую, безупречную жизнь заслужил право представлять собой целую страну. Его род был воистину безупречен и стар, за многие поколения ни один из предков этого благородного человека не осрамил своего потомка неблагородным поступком без искупления и ни разу не отошёл от своего императора. Из присутствующих посол единственный одет был в традиционное японское кимоно с пятью гербами, что являлось частью обязательных театральных ритуалов для местных.       В кабинете уже обсуждали письма — письмо на родину и письмо открытое, предназначенное для собрания министров и последующей печати публично. Посол проявлял величавое оживление человека на высоком посту, смеялся и сотрясал плечами, сбрасывая невидимую ношу. Вот подошёл русский, весь гладкий, округлый и чистый, отданный неведомо за какие огрехи им в полное услужение, и заговорил на картавом японском:        — Господин посол, на почте предупреждают, что не смогут принять телеграмм в ближайшие часы, уже исправляют неполадки. При срочности предлагают доставить в другое отделение и отправить оттуда.       Посол улыбнулся. Его глаза залучились тонкими морщинами.       — Ни к чему лишние хлопоты. Как они говорят? «Ах, пустое!», с этим их русским великодушием, — он вдруг проницательно посмотрел на Цуруми — Так они говорят, господин переводчик?       Помимо прочего он был чувствительный человек и всегда угадывал, когда становился нужен. Цуруми, прежде вошедший в зал, служащий кабинетом посла — аляписто разукрашенный фресками и лепниной, картинами в тяжёлых рамах и не менее тяжёлыми складками портьер — вошедший и занявший пустую софу у стены, единственный из присутствующих, японцев и русских, которые торопливо сновали кругом, занятые дипломатией государственной важности. Теперь же Цуруми кивнул и подошёл к послу, ничуть не сбивая этим общей суеты, склонился к его плечу и, будто бы объясняя тонкости употребления того или иного слова, на деле сказал:       — Нам с вами нужно остаться наедине.       Соседний кулуар был холоден, пустую залу не сочли нужным растопить. Посол быстро нашёлся, сославшись на головную боль и не заставил себя долго ждать: Цуруми вышел из кабинета вслед за ним и отыскал нужную дверь, оставленную для него приоткрытой. Там он начал без промедления:        — Нам следует проникнуть за столы мелких чинов. От тех, кто владеет словом и знает наши интересы, мы ничего не добьемся. Прежде достаточно было признаний. Теперь нужно углубиться. Никаких записей, никаких сведений по нужному нам вопросу нет. Нам нужна информация, которую может понадобиться добывать в частном порядке, — отрапортовал Цуруми по-солдатски отрывисто и строго.       Посол же, так и не выпустивший из пальцев трубки, выдул облако дыма и поинтересовался:       — Что именно от нас требуется?       Он уже устроился в кресле, настроенный на долгие и бесплодные переговоры.        — Каждое звено цепи должно как можно меньше знать о других звеньях, — монотонно сообщил Цуруми то, что уже не раз втолковывал в седую посольскую голову, — вы должны оставаться в неведении, чтобы остаться невинным и сохранить свою честь в случае нашего краха.        — И тем не менее, вы кажетесь достаточно информированным для звена этой цепи, — с улыбкой заметил посол.       Цуруми улыбнулся.        — Вы правы. Мы выполняем самую опасную работу, в случае нашей ошибки все подданные императора в России окажутся под угрозой. Информированность — залог хорошей работы и полной ответственности за действия нашего скромного аппарата.       — Мы? — с обворожительной учтивостью поднял брови посол, — я считал, вы работаете один. Впрочем, можете не отвечать. После того, как мои предшественники были вынуждены отстаивать право страны не впускать чужаков для утверждения своего влияния на нашей земле, после того, как им отказывали в гостеприимстве, отвергая будто бы маловажное государство… мы наконец делаем верное дело. Неважно, сколько нас.       Цуруми окинул его взглядом — человек в строгом кимоно, беззаботно устроившийся в русском кресле, обитом шёлком и золотом. Как будто воробей в золотой клетке.        — Ваша вера в это составляет половину успеха нашей операции, — почтительно склонил голову Цуруми.       Посол вдруг весело рассмеялся.       — Слепо водить вас по нужным кабинетам и подбирать крупицы, не зная общей картины. Вот вторая половина.       Окно, единственное в небольшой комнатке, предназначенной для бесед «тет-а-тет», как выражались русские благородные завсегдатаи этого отеля, выходило на изнаночную сторону богатого здания, смотрело на город. Частокол труб и дым из них. Этаж высокий.       — Как вас выбрали для этой работы? — спросил посол.       Количество японцев в Петербурге составляло восемьдесят человек. Иное число было совершенно исключено — ни одного неучтенного подданного императора, ни одного, ни двух японцев, не входящих в это число, фактически не существовало — только тайная квартира, занятая, по мнению посла, одним человеком, без адреса и каких-либо опознавательных знаков. И никаких военных: таково было негласное условие пребывания чужестранцев на этой земле. Только телохранители посла при мечах, выставляющие их напоказ, как дикари копья, при каждой официальной встрече.       — Я знаю русский, — улыбнулся Цуруми.       Посол внимательно посмотрел на него.       — Вы воевали, верно? Расскажите мне о войне.       Цуруми ответил не сразу, чуть поддавшись воспоминаниям, а после, всё ещё под воздействием тех дивных мыслей, с лукавой улыбкой уточнил:       — Прошедшей или грядущей?       Посол засмеялся, как будто очень удачной шутке, а Цуруми с опаской прикинул, не станет ли он выспрашивать, к чему делегации военное присутствие? Но посол, как истинный дипломат, видимо, лишь пощупал почву и вовремя перешёл к делу.        — Вам нужна информация об их собраниях? — неожиданно деловито начал он, — я попрошу местного секретаря устроить нам экскурсию в городскую думу.       И, после недолгой заминки, вызванной, очевидно, излишней включенностью в правила хорошего тона, продолжил:        — Сегодня я обедаю с советником. Пойдёмте со мной, вероятно, вам будет полезна эта встреча.       Предыдущие встречи с советником хранились в памяти, как наяву: незначительные, а оттого особенно обращающие на себя внимание, слова и жесты. Долгий и тонкий просчёт, схожий со сватовством… советник помог им однажды, но ясно дал понять, что не намерен становиться полноценным осведомителем. По существу, птицы его породы не склонны к безвозмездной помощи. Едва ли его милость склонится к помощи чужому государству, а не в сторону сдачи подданых этого государства в руки своей родины — нет, только незаконные и подпольные дела, в которых сама Россия раскаивалась, было уместно выпрашивать у этого благородного человека с отменным вкусом на… оплату информации. Впрочем, свои аппетиты он явно усмирил и опасался последующих просьб: это стало ясно при встрече, когда советник, увидев Цуруми, напрягся.       После официального приветствия и беглого осмотра присутствующих — со стороны советника присутствовали его собратья-заседатели и секретари, со стороны же посла, как было лестно, лишь Цуруми, — он быстро нашёл нужное место за столом, о чём поспешил оповестить:       — Ваша светлость, я не стану злоупотреблять русским радушием и смущать вас своим присутствием, которое, уверяю вас, ничего не значит. Дабы избежать вашей стеснённости нежеланным гостем за столом, я удалюсь за соседний.       Хотя советник выразил слабый протест, продиктованный всё той же привычкой к хорошему тону, которая так сковывала посла — последний же, пользуясь тем, что встреча была неформальной, облачился в современный костюм и теперь совершенно не выбивался из русской компании, — при всём этом новость о том, что Цуруми не имеет на него планов, заметно подняла советнику настроение. Страшный суд его миновал.       На деле же Цуруми не проявлял к нему милосердия — нет, милосердие издавна остаётся уделом Императора, а не его подданных. На деле внимание Цуруми ещё при беглом осмотре присутствующих остановилось на одном человеке, принадлежащем к той же компании, но обедающим отдельно. Лицо его, напудренное, с острыми чертами, мелькало и в предыдущие встречи с советником, оставаясь молчаливым соглядатаем. Это был секретарь. Один из многих рассыпанных на всех уровнях правительства тараканов.       Слышал он многое и многое знал. Слышал и сказанное только что — потому и смотрел на Цуруми безо всякого удивления, когда тот подошёл. Знал ведь, что подойдёт именно к нему.       — Позвольте предложить вам свою компанию, — тихо обратился Цуруми, уже явственно обозначая, что теперь говорить будет не для лишних ушей.       — Вы всё уже решили, — безразлично кивнул секретарь.       Он был молодой человек, хорошо воспитанный и злобный, как и подобало быть молодым людям его породы; весь угловатый и настороженный, но всё же развязный взглядом. Цуруми по-свойски подался к нему.       — Они всегда оставляют вас не при делах, когда обедают? Только их официальные встречи не могут без вас обойтись…       Тонкие губы юноши скривились утомлённой улыбкой.       — Отчего же, на обеды берут нас куда чаще, чем на иные собрания.       — Разве не у каждого советника есть свой секретарь? — с наигранным удивлением переспросил Цуруми.       Секретарь вздохнул и повёл глазами.       — Разумеется, у каждого. Зачастую приходим мы все, ведём записи для личного хранения начальства. Но не всегда. Иногда им хватает двух, иногда одного.       — Неужели не хотят платить за лишнее время? — не отставал Цуруми.       Секретарь вдруг посмотрел ему прямо в глаза.        — Ваша правда, за записи нам полагаются дополнительные выплаты. Вы так интересуетесь работой нашего управления?       Цуруми улыбнулся и закивал.       — Ваше управление слишком разительно отличается от наших порядков. Любая информация будет интересна и полезна на нашей родине.       — Даже на закрытых собраниях ведутся записи. Как правило, секретарь при этом один, приближенный к старшему из всех присутствующих, — проговорил секретарь и вдруг, прежде скучающий и надменный, выпрямился и перешёл на бурный шепот: — у вас, полагаю, всё не так? Должно быть, и должности такой, как у вас, там не существует.       — Вы проницательны, — с холодной улыбкой протянул Цуруми.       Секретарь едва заметно кивнул в сторону советника.       — Он не занимается тем, что вас интересует, хотя имеет связи. И я для вас, по существу, бесполезен. Не беритесь за меня.       Цуруми тихо засмеялся. Чрезмерная скрытность тут ни к чему — недаром секретарь уже был знаком ему по предыдущим встречам.       — Можете спать спокойно. Вас не коснутся наши дела.       В широком окне ресторана была видна вся улица, залитая теперь натаявшей из снега водой. Цуруми бегло окинул её взглядом, как будто что-то ища.       Обед подали. После подали экипаж. Посол, залезая в него, постучал трубкой о дверцу, выбивая старый табак. Залезал он медленнее обычного и тёр мизинцем глаза. Должно быть, виной тому были один-другой стакан выпитого для аппетита вина.       — Нынче у них стал популярен гуманизм, — бодро заговорил он, — как думаете, ваши методы гуманны?        — Мои методы гуманнее некуда, — тихо ответил Цуруми, умолчав на исходе фразы таинственное «пока что».        — Из крайности в крайность, — вздохнул посол. — Гуманизм стал популярен среди народа, который не так давно держал себе подобных, как домашний скот.       — Именно гуманизм побудил европейцев поработить целый африканский континент, — заметил Цуруми, — им стало жаль своих рабочих.       Посол весело, точно как утром, рассмеялся.       — Все они считают нас дикарями. Видимо, за то, что мы не подвержены модным веяниям.       — Нам это только на руку, — сухо ответил Цуруми.       Посол растапливал трубку. Цуруми вскользь подумал, сколько у него с собой табака — будет ли у него нужда выписать себе ещё хоть одну пачку.       Жалкое племя дикарей, у которых просвещенным господам взять нечего, кроме их портов. Антанта волнует господ куда больше, чем несколько японцев у ворот.       Цуруми повернулся к послу, пребывающему в сытом хмельном блаженстве.       — Не затруднит ли вас нанести скромный визит в городскую думу сейчас?        — Что за срочность?        — Хочу позаимствовать их табели и снять копии, — сообщил Цуруми, зная наперёд, что посол не придаст этому значения. — Нужно сделать это как можно раньше, чтобы вернуть оригиналы.       Заседание должно было проводиться перед визитом посла. Посла, что развалился теперь на части в экипаже. Пару месяцев перед тем, как принялось окончательное решение об их приезде — надо всё проверить. Пока — не более того. Вопросы, которые они задают, могут компрометировать их не меньше, чем русских скомпрометируют ответы.

***

      Издав короткий, жалостливый скрип дверь конспиративной квартиры за ним закрылась, ключ в замке был провернут дважды и возвращен в карман тут же снятого пальто. Было поздно и темно. Из комнаты вышел Огата, совсем уже не скрываясь — Цуруми прошёл мимо него, не взглянув, и сказал Цукишиме в столовой идти спать. Позади с чувством хлопнули дверью, но не входной.       В коридоре ещё не гасили света, поэтому Цуруми не зажёг газа у себя — только не закрыл двери, и в комнату упала блеклая полоса, в которой было видно, как он положил на стол пухлые папки. Со стороны Цукишимы слышалось, как тот укладывается. Со стороны Огаты не доносилось ни звука.       Цуруми критически окинул папки взглядом и тоскливо вздохнул. Потом закрыл свою спальню и прошёл в соседнюю комнату — впервые заглянул туда после того, как Огата заселился. Но ничего не изменилось, никаких личных вещей. Комната была пуста, как будто всё ещё нежилая, разве что застелена кровать: Огата встал с неё, когда зашёл Цуруми, как подобает подниматься на ноги в присутствии офицера. Цуруми подошёл к нему и строго спросил:        — Знаешь ли ты, чего теперь стоит каждый взгляд на тебя?       — Можно потушить свет, — безразличным тоном произнес Огата, задышав чаще, и не поднял глаз.       Видно, уже не ждал и разговора.       — Поздно, — шепнул Цуруми.       Шепнул и поцеловал податливый, лениво отвечающий рот. Ум полегчал. Огата обмяк.       — Ты следил за мной и сегодня? — спросил Цуруми в его губы.       — Да, — выдохнул Огата.       — Значит, сегодня ты проделал большую работу. Ты хороший шпион.       — Я не шпион и не разведчик. Я снайпер.       Цуруми тихо засмеялся.       — Да, понимаю, почему прислали снайпера. Но ты безоружен.             Огата внимательно посмотрел на него.       — Если появится надобность, меня обеспечат.       — Тебя обеспечат, — шёпотом повторил Цуруми, не перестав улыбаться.       Он взглянул на окно.        — Когда ты не хочешь быть замеченным, ты спускаешься отсюда?        — Да.       — Что за зверёк! Хотел бы я на это посмотреть, — с этими словами Цуруми взял Огату за челюсть, повернул к себе и поцеловал снова.       В постель. Не раздеваясь, только расстегнув ему брюки. Цуруми огладил бедро — до чего горяча молодая кровь, — смял поджатую мошонку, тугую и мягкую, и Огата выгнулся своим крепким, сильным телом… раздеть? Тогда это затянется надолго. Огата смотрел вниз, на его сухую ладонь и твердый член в ней, на скользкую, блестящую в полутьме головку между пальцев. Интересный мальчик. Нервный, гибкий, печальный мальчик. Огата часто дышал через открытый рот — Цуруми приблизился и задышал вместе с ним, дышал до тех пор, пока под ладонью не прошёл импульс, пока не плеснуло, не раздался глухой, еле слышный звук падения на ткань капель.       Медленно опадает надутая вдохом грудь. Между пальцев липко. Сам Цуруми, с приятным оживлением внутри, с покалыванием, которое опасно было дразнить, небрежно оставил потрудившуюся руку поперек живота Огаты. Достаточно.       Утром между пальцев остались ссохшиеся корки. Проснувшись Цуруми взглянул на Огату — тот тоже проснулся и глядел на него, не моргая.       Цуруми молча поднялся. На его столе целую ночь пролежали нетронутые табели — нетронутые потому, что тронут был Огата. Как и прошедшим вечером было слышно Цукишиму — вкрадчивые его шаги по комнате, предшествующие выходу в коридор, должно быть, в уборную, и если так, то не составит труда переждать половину минуты и пройти к себе незамеченным. После секундного колебания было решено, что это ни к чему. Они с Цукишимой вышли в коридор одновременно.       Цукишима, конечно, сперва посмотрел на дверь, из которой он вышел, а после они встретились глазами — когда это случилось, Цуруми сказал:       — Доброе утро.