перекресток кровоточил звездами

— Держи и не роняй. Хенджин глаза не закатывает, но губы поджимает многозначительно, беря в одну руку маленький глиняный горшок с мелколистной пеперомией, что струится вниз, а во второй держит дно пластикового бежевого горшка диаметром так сантиметров двадцать. Гигантская шефлера лезет ему в глаза листьями. Мужчина на все руки, человек-ансамбль. Вся спальня Феликса перевернута вверх дном, вещи валяются на полу, на кровати, пока парень ходит с тряпкой и средством от пыли. Утро началось с того, что Ли вылез из своего компьютера и решил, что самое время начать генеральную уборку всего дома, поменять воду в аквариуме, покормить свою змеиную тварь, обязательно привлекая к процессу Хенджина. Это получилось скорее автоматически. Феликс не спрашивал — он просто всунул ему тряпку, начал говорить, что куда ставить и класть, а что выкидывать. Неделя протекла слишком нудно. Нудно, потому что Ли постоянно мотался с друзьями туда-сюда, разбираясь с последствиями аварии, в процессе чего трое друзей выбили из водителя почти десять миллионов вон, справедливо забрав себе парочку процентов и отвалив Бан Чану на чай, потому что он устроил скандал под руку с Чанбином виновнику аварии, который рассек перекресток с превышенной скоростью, а заодно и башку Феликсу. Оры стояли жуткие. Чувствительный слух Хенджина был успешно травмирован. В оставшиеся дни Феликс ушел с головой в работу над заказом, созванивался с Джисоном и Минхо, лишь изредка вылезая что-то себе приготовить или выбраться на улицу за продуктами, все это время залечивая свои раны. Сняли парню швы достаточно быстро, но ссадина у виска по-прежнему остаточно присутствует. Ли успешно вылечил свой разбитый телефон, и на этом подвиги закончились. Сперва Хенджин пытался докапываться до парня, отвлекая от сидения в ноуте, но, поняв, что реакции тот не дает, быстро сдался. Откровенно говоря, Хван страдал скукой. Навертывал круги по квартире, тратил воду в ванной, пересмотрел всевозможные фильмы по телевизору, добрался даже до документального фильма про тропических птиц, найдя это куда более интересным, поэтому смотрел на животных в Африке, потом на рыб в океане, на кошек, медведей… В итоге ему наскучило даже это, когда все интересующие его животные закончились. Ему теперь кажется, что он знает о них больше, чем сам Феликс. Хенджин не хотел этого знать, но если Ли концентрируется на чем-то, он уходит в это с головой. Даже когда Хван разбил специально тарелку, из спальни даже стул не скрипнул. Более того, выбираясь из помещения, Феликс полностью проигнорировал осколки на кухне, и в итоге от скуки их пришлось убирать демону. Он не хотел так же знать, что блондин никогда не закрывает дверь в свою комнату, видимо, привыкший, что в квартире никого нет. Его волосы после душа пахнут молоком, он сначала расчесывает их, а потом наносит бальзам и масло на кончики, пшикает каким-то кондиционером. Во время работы он всегда ставит на фон лаконичную музыку: японское инди, корейский RNB, иногда что-то активное, и так по кругу. Он засыпает за минуту, впившись всеми частями тела во вторую подушку, закутывается с головой в одеяло, мажет руки и лицо кремами, практически никогда не пользуется феном и жжет ароматические свечи по вечерам, когда закат, выходит на его окна. Никогда не пользуется основным освещением, включает на кухне теплую подсветку, а в спальне гирлянду с ночником у кровати. Окутывает себя атмосферой и сидит, негнущийся, за своим ноутбуком. Пока Феликс страдал от работы, Хенджину приходилось страдать с самим собой. Он обновил себе гардероб, потаскав из магазинов ночью одежду без грамма совести за плечами; спиздил мячик, который, занимая бессовестно кровать Феликса, кидал в стену напротив, ровно по свободному месту, не завешенному плакатами, полочками с цветами, стекляшками с отростками растений. Скука довела его до того, что он стащил маленький холст Феликса, попытавшись рисовать маслом, но не довела до того, чтобы он любезно убирался дома или начал готовить еду в надежде, что Ли от его демонической стряпни сляжет с отравлением и помрет. Сегодня, спустя неделю, Феликс впервые обращает на своего трупоеда внимание, и его внимание строится на том, что он подстегивает того к уборке, вдохновленный тем, что с заказом покончено. — Осьминоги кидаются камнями и ракушками в обидчика, — абсолютно спокойно говорит Хенджин, пока Ли кряхтит, протирая полки от пыли. — А рыбы-клоуны покрыты слизью. Крабы еще и каннибалы. Феликс разворачивается, и тряпка, сжатая в его руках, влетает Хвану прямо в рот. Последний ее тут же сбрасывает с себя, почувствовав мерзкий вкус химикатов и пыли на губах. Морщится, фыркает, кривясь со словами: — Сейчас твои ебучие цветы на пол полетят. — А ты пизди меньше, — Ли буквально выдергивает из рук демона растения, ставя их на свои прежние места. Освободишься из тюрьмы, Хенджин трет свои губы, убирая с языка кусок какого-то шерстяного клочка. — Я и так всю неделю молчал, ты мне спасибо должен был сказать. — Ты разбил сраную тарелку, — гаркает Феликс, поднимая с пола свечи, книжки и прочие побрякушки. — Вышвырнул все вещи из шкафа и исписал мою майку красками, — припоминает злобно парень, на что Хенджин удовлетворенно усмехается. — О, ты все-таки заметил. — А объяснить, почему я сегодня проснулся в таком виде, ты не хочешь, случаем? Проблема утра заключалась в том, что Феликс посмотрел на себя в зеркало, осознав, что все его лицо обклеено маленькими звездочками. На щеках, на носу, на скулах, лбу, губах. Скопление звезд: красных, зеленых и синих, какие-то просто однотонные, а какие-то с легкими узорами, с принтами. Ли пытался отыскать, где находится этот шедевральный пакет с наклейками, но Хенджин его запрятал. Какой канцелярский магазин Хенджин ограбил, Феликс даже знать не хочет. Еще больше он не хочет думать, как демон кружил ястребом над спящим парнем, касался его, расставляя свои сраные звездочки по всему его лицу. — А объяснить, почему не снял их до сих пор, не хочешь? Хенджин издевается, скалится. Феликс молчит молчанием. Неделя — это слишком мало, чтобы к человеку прикипеть и привариться. Слишком мало, когда один валяется в кресле за столом, уткнувшись в ноутбук, а второй шкодливым котом гремит на кухне. Но когда вы вместе почти двадцать четыре часа в сутки за исключением ночей, каждая минута считается за десять. Когда люди ходят на свидания, они тратят друг на друга часа три плюс-минус, на следующее свидание могут подержаться невзначай за ручку, на третье обняться, а там уже на пятое и засосать друг друга. Вот вы и в отношениях за двадцать четыре часа. Между ним с Хенджином этих часов уже почти под двести, им скоро по таким меркам годовщину праздновать — сначала отношений, еще через неделю свадьбы, а через месяц можно уже и похороны организовывать. Феликс знает, что по телеку Хенджин смотрит все подряд без разбора, меняя позу на диване чаще, чем в камасутре, лежит вверх-тормашками, свесив голову вниз, а ноги закинув на спинку. Он тратит с превеликим удовольствием шампунь и гель для душа с молочным миндалем, он стащил у Феликса запасную гигиеническую помаду, как тащит вещи из магазинов, запихивая их в шкаф; играется с резиновым мячиком, и периодически сидит и пялится на флорариум, следя за тем, как росточки пробиваются сквозь землю, стремясь ввысь, а мох искрится под солнцем. Хенджин ходит по закатным лучам, когда те прорезаются через окна, греется под ними, будто он реально хладнокровная рептилия. Хладнокровный-то он точно. Феликс знает, что Хван любит тратить горячую воду, потому что ему нравится тепло, которое его искусственно созданное тело не имеет, и Ли это его заявление с успехом проигнорировал, сделав вид, словно он крайне сильно увлечен работой. При всех попытках Хенджина игнорировать, получалось у Феликса это тяжело. Только в тех случаях, когда тот не стоял над душой и тусовался на кухне-гостиной, но мысли о том, что за стенкой у него валяется демон, не отпускали. А теперь даже повода его избегать нет, вот и приходится терпеть это чудо в гигантском черном худаке и спортивках. Волосы его пушатся, подвиваются на концах, так и крича «давай, потрогай их, проверь, мягкие они или нет, давай, уткнись в них носом, они пахнут твоим шампунем, пахнут тобой». Феликса передергивает. — Я хочу повеселиться, — ставит перед фактом Хван. Его старания даже не были замечены. Да, он поведением отличника не выделялся, но и Феликсу добропорядочно докучал не так часто. — Я хочу в клуб. — Хотелка еще не отросла, — ворчит Феликс, не поворачиваясь на парня. — Можешь посмотреть, проверить, — любезничает Хенджин. — Джисон с радостью проверит, с ним можешь и идти в клуб, он даст тебе оторваться, — а еще он просто даст. Как раз Хенджин трахаться хотел. Ли откровенно вредничает, пока поправляет вещи. Точнее, создает видимость их поправления, потому что ставить на место больше нечего. — Ты так и рвешься нас познакомить, — Хенджин отходит к кровати, все такой же незаправленной, взбитой. Матрас на ней мягкий, постельное белье белее облачка. — Это чтоб он не удивлялся, когда во время секса ему неожиданно присунут. Феликс напоминает себе мусорное ведро. Его рот сейчас ничем другим, кроме как поглощать и плеваться мусором, заняться не может, хотя приспособлений могло бы быть уйма. Одно из них у Хвана достойно сидит в штанах. — То есть ты уже согласен на тройничок? — Хенджин ловит его, как ловят сапсаны мышей. Прицельно, со скоростью триста километров в час, падением вниз. — А ты предлагал? — Зачем предлагать, если ты уже согласился? Феликс не хочет ему отвечать так же, как Хван до сих пор не ответил на вопрос про машину. — Какого хера мы вообще это обсуждаем, ты что, гей? — не понимает одного Ли. — Или тебе просто нравится меня доебывать? — У нас есть спектр ориентаций, если что, — Хенджин говорит так, словно повторял это каждый день по двадцать пять раз, но блондин все прослушал. — Но мы не живем с привитыми стереотипами, обычно всем нравятся оба пола. Я же говорил — я разносторонний, — улыбается сквозь улыбку парень. Пожалуй, Феликс предпочел бы эту информацию выкинуть из головы. Хватит с него открытий. Прекрасно, он заперт в квартире с тем, кому насрать, кого трахать, отлично, всю жизнь Ли о таком мечтал. — На кой тебе в клуб? Собрался невидимкой проходить сквозь толпу? — Кто сказал, что я буду невидимым, звездочка? — Я не буду сидеть под кабинкой в туалете и ждать, когда ты натрахаешься, — сразу говорит Феликс, направляясь к столу, чтобы осмотреть, все ли он протер и все ли на своих местах. Рыбки роются в водорослях. В террариуме же… Пусто. — Что, — роняет Феликс, замечая, что дверца открыта. Дверца, мать его, открыта. Нет там никакого маисового полоза. — Ты, блять, выпустил Юо?! — орет Ли, оборачиваясь на Хенджина, который состраивает глупое невинное лицо, указав на себя пальцем. — Я? Глаза бы его миленькие да вырвать. — Ты, гандон неотесанный, — шипит Феликс, отворачиваясь и начиная остервенело осматривать стол. — Ищи своего сородича, — парень смотрит под стол, бегая по спальне, стреляя глазами из угла в угол, падает на четвереньки, заглядывает под кровать. — Какие виды открываются, — присвистывает Хенджин на положение парня, абсолютно никак не помогая в поимке змеи. Это невыносимо. Это невыносимо что сейчас, что на все недалекое будущее. Феликс, не находя Юо, оборачивается через плечо на возвышающегося над ним Хвана. Ли сжимает челюсть, напоминая демону злого кролика в своей белой майке с длинными рукавами, звездами, которые он так и не отлепил от себя, взъерошенными волосами после сна. Разбросанными по вылепленному солнцем лицу веснушками. Пугающим он, вообще-то, иногда был. Феликс, вопреки первому впечатлению, не был таким же нежным, как и его внешность. Внешность его с острыми чертами, выраженными скулами, каким и был его характер. Хенджин представляет, что может случиться, если обидеть Ли всерьез, — он устроит забастовку, стоять будет с плакатом «проваливай нахер», не говоря ни слова, изводя и раздражаясь. Феликс, может, и не способен побить физически, но морально оттрахает знатно. Кролики бьют задними лапами так, что пробивают внутренние органы. Проблема в том, что змеи убивают их ядом и сжирают целиком. — Если Юо не окажется в квартире, тебя не спасет даже твое ебало, — жестко припечатывает Ли. Выражение лица Хенджина остается непроницаемым. Он продолжает смотреть в чужие глаза с высоты своего роста. Наверное, эти слова должны были его как-то спугнуть, тронуть что-то, заставить осознать провинность и помочь в поисках. Но с эмпатией у Хвана то ли как у личности, то ли как у потусторонней сущности, плохо. Ему скорее доставляет удовольствие видеть настоящую злость Феликса, питаться ее гранями, всасывать в себя эмоции. Легкая стадия садизма. И что Ли ему сделает? Ударит? Пускай. Хенджин боли не ощущает. Феликс может даже пырнуть его ножом, и Хван сочтет это ролевой игрой — попытка в убийство, легкий эксперимент. Интересно, блондин согласится? Ему дали пушечное мясо, лишили границ, вот он я — пародия на человека — делай, что хочешь. Как далеко бы Феликс смог зайти? Какие тайники для себя открыть? Это интересно. Феликс поднимается на ноги, пролетая мимо демона и несясь в открытый широкий коридор. Осматривает каждый уголок, обувницу, шкаф, полочки, пока Хенджин следует за ним нерасторопно и тихо. Наблюдает. И не понимает. — Это же просто змея, — шагает вслед за парнем на кухню. — Эта блядская змея стоит денег вместе со всем этим террариумом, и она мне нравится, даже если ей насрать на меня. Я бы простил тебе рыбок, но не Юо, — гаркает Феликс, ровняясь с ковром, когда заглядывает под диван. — Вот ты, моя хорошая, иди сюда, бубочка, — мягко лепечет, разглядев ползучую гадость. Это странно. Хенджин смотрит с внутренним недоумением. Просто рептилия. Хладнокровное существо. Он еще понимает человеческую любовь к млекопитающим, ибо у них есть эмоции, привязанность, подобие чувств в отношение своих хозяев, но это? Хван наблюдает за тем, как Ли пытается вытащить полоза из-под дивана, но тот сам постепенно выползает, сверкая своим пятнистым ярким окрасом и красными глазами. Ползет по мягкому ковру, и блондин мягко и аккуратно подхватывает его за туловище. Юо показывает язык. — И это по-прежнему просто змея, — проговаривает Хенджин сидящему на коленях Феликсу. — И она по-прежнему мне нравится. Ты тоже рептилия хладнокровная, и ты тоже мне… Ли пересекает свои мысли, поднимаясь осторожно на ноги, пока Юо ползет по его рукам, которые тот переставляет, ибо ползти ей хочется, но вот куда — неясно. В никуда. Феликс шагает обратно в спальню, но по пути останавливается перед Хенджином, раздумывая пару секунд перед тем, как сказать ему: — Руки вытяни. — Я не собираюсь касаться этой херни. — Я тебя и не спрашивал. Вот и поговорили. Феликс собрал целую коллекцию экзотических питомцев и трупоед в их числе. — Ты вообще заставил меня касаться зубастой псины с перевернутой мордой. — Ради твоей же безопасности, — закатывает Хван глаза, но в итоге решает вытянуть лениво руки, согнутые в локтях. Феликс коротко смотрит на чужие ладони, решая ради себя же любимого не заострять внимание на их линиях, и осторожно позволяет Юо проскользить по чужой коже. — Она все равно сочтет тебя за корягу, ты такой же холодный, — бросает Ли, глядя на то, как Хенджин наблюдает за ползущим полозом. — Придерживай ее за туловище, как я делал. Страху надо смотреть в глаза. И вышибать клин клином. Если Хван рептилий не любит, то пусть полюбит. Ему с Юо жить, у него нет выбора. Демон осторожно переставляет ладонь, пока змея стремится заползти ему дальше на худи, и в какой-то момент спускает все с тормозов, останавливая свои движения. Юо скользит по складкам, как по дереву, доползает витиевато до его плеча, языком прокладывая себе дальнейший путь, и забирается куда-то в капюшон, а после начинает обвивать шею Хенджина. Даже гребаная змея имеет право касаться демона, как ей вздумается. Даже она имеет доступ к его коже. А Феликс имеет себя только морально, не способный даже подрочить в душе спокойно из-за стоящего под дверью чертилы, который каждую херню слышит. — Милая же, — Ли засматривается на то, как Юо приподнимает верхнюю часть туловища, своими стеклянными красными глазами осматривая лицо Хенджина, что косится на нее, позволяя розовому раздвоенному языку коснуться его губ, подбородка и, блять, Феликсу уже хочется отобрать ее поскорее. Или у нее отобрать демона. — Тварь как тварь, — без особых эмоций произносит Хван, но Феликс видит, насколько внимательно он следит за движениями змеи, будто охотник тот только он, а не она. — Твари по паре, — буркает Ли, протягивая руку и подбирая Юо за туловище, ненароком задев худи парня. — Пошли-ка обратно, родная, — тащит ее в спальню, в ее родное логово. В комнате и застревает. Феликс таскается туда-сюда под наблюдением демона, забирает постиранные джинсы, в которых он угодил под машину, из шкафа, тащит их в гостиную, кинув на деревянный широкий стол. Копошится в своей комнате, уже в следующий момент появляясь с какой-то твердой желтой коробкой в цветастую расцветку. И усаживается по-турецки на ковер между столом и диваном, пока Хенджин обходит этот диван с другой стороны, остановившись у спинки. Укладывает на нее руки, подглядывая чуть сбоку. — Так что насчет клуба? — возвращается к прежней теме. Феликс достает из коробки пару клубков ниток с иголками, прикладывая куски каких-то тряпок к джинсам, чтобы понимать, какой оттенок смотреться красиво будет. — Не заслужил, — легко бросает Ли, выворачивая джинсы наизнанку и остановливая внимание на дырках в коленях. Швейными ножницами прорезает дырки до конца, избавляется от ненужных ниток. — Ты хоть понимаешь, что натворишь? — Хенджин прожигает ему спину. — Я от скуки скину все твои цветы, сдвину мебель, испорчу тебе продукты, налью в шампунь краситель, я стану твоим сущим кошма… — Я понял, все, заткнись уже, мы пойдем в клуб, — раздраженно перебивает его Феликс. — Но при условии, что он будет тем, который я выберу. — Как знаешь, — легко соглашается Хенджин. Ли начинает кропотливо пришивать кусок синей джинсы, то бишь заплатку, на дырку. Она на несколько оттенков темнее основной ткани — светло-голубой. — И когда мы пойдем? — Когда я закончу, поем и соберусь, — Феликс чувствует себя не новоиспеченной матерью, а матерью тринадцатилетнего ребенка, которому нехотя обещаешь за мытьем посуды сходить в парк аттракционов. Хенджин терпеливо ждет. Он одним легким движением перескакивает диван, плюхнувшись в тот конец, который ближе всего к Феликсу, усаживается удобно в уголок, ноги согнув в коленях, и наблюдает за действиями парня. Сидит, потрепанный, с этими звездами на лице, и осторожными, но выученными движениями, пришивает ткань. Выворачивает джинсы обратно, сканирует взглядом, и принимается вышивать поверх малюсенькие белые полосочки, напоминающие ромашки. — Хочешь сэкономить время, возьми из холодильника куриную грудку, — говорит параллельно Феликс, не отрываясь от кропотливого вышивания ромашек с восемью лепестками. Они мелкие, всего сантиметр. Хенджин лениво сдирает себя с дивана, вновь перескакивая через него и приземляясь почти бесшумно на пол. Как белка летяга. — Достал, — держит в руках упаковку. — Я рис вчера варил, его тоже достань. Хенджин второй рукой подцепляет большой контейнер, относя продукты к столешницам. — Кимчи в контейнере где-то валяется, его тоже достань. И одно яйцо. Или два, — добавляет. — Ты есть будешь? — Мне не нужно есть, — напоминает Хван, и яйцо из контейнера берет одно. — Но ты можешь. — У меня нет чувства голода, — объясняет Хенджин. — Я даже когда голоден, хочу только душу, — звучит, как каннибал. Феликса это слегка удручает. Он любит готовить. Да, зачастую воспринимал это как необходимость, ибо когда живешь один и готовишь только для себя, это начинает в край заебывать, но он любил готовить для других. Это совсем другое. Это как один из языков любви — разница в отдаче. Все равно что сравнивать дрочку и секс. — Ты хочешь, чтобы я сейчас готовил? — догадывается Хван, осматривая продукты перед собой. — Да. Я буду давать тебе указания. — Ты умрешь от отравления, — сразу предупреждает демон с усмешкой. — Ты ни разу не готовил? — А почему вообще должен был? — Справедливо, — кивает Феликс сам себе. — Просто делай, что я скажу. Ты же видел, как люди готовят и я готовлю каждый день. Достань одно куриное филе и промой, — Ли слышит, как в кране включается вода. — И положи на доску. Все оставшееся просто в морозилку запихни, — дверца холодильника закрывается. — И что теперь? — Хенджин стоит у бедной лепешки курицы, доставая крупный нож из ящика. — У меня есть сковородка побольше и прям маленькая. Обе на плиту поставь, — указывает Феликс. Ему, честно, хочется обернуться, посмотреть, с каким лицом вообще Хван все это делает, но от приступа его отделяет диван и сила воли, которая пока не сдает позиции. Феликс не оборачивается. — Ну. — Налей в большую растительного масла две столовые ложки. И включи огонь на средний. — Как включается плита? Тяжелый случай. Феликс подавляет смешок, облизывает губы, чуть было не промазав иголкой, и поясняет: — Там кнопочки всякие есть и показано, какая за какую конфорку отвечает. Просто надави на нее и поверни влево, — Ли слышит звуки газа в попытках демона добиться огня. Тот, наверное, на грани разрухи и психов, учитывая, что звуки раз за разом повторяются, но не сдается, наконец, добиваясь вспышки огня. — Молодец, а теперь закинь на сковороду кимчи четыре столовые ложки, чтобы оно заполнило всю сковородку, но без горочек. И огонь поменьше сделай. — Ты по звуку, что ли, понял? — Хенджин укладывает кимчи, сморщив нос от его запаха. Странно пахнет. Это капуста? Что это вообще? — Опыт. Теперь нарезай куриную грудку маленькими кубиками. Хенджин стоит с большим ножом над своей жертвой, принимаясь за дело. Курица на ощупь странная. Все странное. Не то чтобы он вообще когда-то касался дохлого мяса. Оно холодное и… Ладно. — Там в верхнем шкафчике есть корзинка с приправами. Найди сушеный чеснок. Хван дорезает курицу, вымывает быстро руки под ледяной водой, начиная открывать поочередно полки, пока не наткнется на нужную. Приправ тут… Подавиться можно. Хенджин набирается терпения, начиная перебирать каждую упаковку в поиске чеснока. — Добавь немного к кимчи и туда же столовую ложку сахара. Сахарница у ножей стоит, в ней уже ложка есть, — предупреждает, чтобы Хенджин не полез в нее испачканной. — Добавил. — Теперь возьми деревянную лопаточку и перемешивай, — Феликс добивает очередную ромашку, переходя на другую заплатку. Слышит, как жарится кимчи, когда демон начинает его перемешивать. — А теперь туда закидывай курицу, добавь столовую ложку соевого соуса и ложку острого перца. Он тоже в приправах. Хенджин стоит за его спиной и жарит еду, хотя мог бы… Пиздец. Феликс ведет плечом, откидывая свои мысли в сторону и концентрируясь на голоде, потому что кухня заполняется ароматом жареного кимчи, мяса и приправ. Поразительно, что трупоед согласился на готовку, а не начал выеживаться, ворчать, не влепил твердое «нет, сам готовь». Он никогда не лез в приготовление еды, пока Феликс торчал на кухне. Скорее просто игнорировал. Ли замечает, как первые лучи солнца показываются на полу в коридоре. Закат близится. И его моральная смерть, потому что он пообещал демонюге клуб, ради которого Хенджин парится над едой. Тараканы могут пережить ядерные войны, взрывы, газовое отравление — все сдохнут, а они выживут, сколько тапком ни бей, но они помирают бесславно на липучей ленте. Феликс чувствует себя этим тараканом. Пережил смертельную аварию, а подохнет в клубном блядушнике на Хондэ из-за одного из миллиона демонов. — Это месиво уже подгорать начинает, наверное, — говорит Хенджин позади. — Рис добавляй. Ложку для него новую возьми. — Сколько? — Блять, на глазок, я не знаю, — Феликс пытается представить блюдо и сколько в нем риса. — Ну, больших ложек с горкой штук семь. Риса должно быть столько же, сколько и кимчи. — Ладно, — Хенджин делает вид, словно понял, начиная закидывать его на сковородку. Перемешивает лопаткой, прикидывая, что к чему. Вроде нормально. — В маленькую сковородку побольше масла налей, и на огонь поставь. А еще кунжут найди в приправах. — Меня от твоих указаний уже тошнит, звезда, — фыркает Хенджин, выполняя все пункты и принимаясь искать кунжут. — Тебя физически тошнить не может, хватит драматизировать. Это всего лишь еда, — Феликс берет желтую нитку, переходя к самой простой части его творческой забавы. — На мелкую сковородку яйцо разбей и все. — Чем? — Да хоть башкой своей, — закатывает Ли глаза. — Чем угодно. Ложкой. Пальцами. Пальцами. Гребаные пальцы, чтоб их Хенджин переломал. Но даже переломав, делу это не поможет. Насекомых тоже лап лишить можно, а они продолжат куда-то карабкаться и дышать. Всего неделя. Так случается, когда едешь куда-то с друзьями, когда живешь с кем-то годами. Хотя бы двух недель с человеком достаточно, чтобы сжиться, привыкнуть, выработать ваш личный тандем. Они с Хенджином абсолютно ничего не выработали, им можно выработать только иммунитет друг к другу, но преследует Феликса проблема пока только одна. Каждый раз, когда он натыкается на Хвана, ему кажется, словно он видит его впервые. И это не связано с потерей памяти или нечто таким. Нет. Каждый раз, как в первый, его простреливает изнутри от вида демона. Феликс пытается смотреть, но постоянно страшно. Ли за своими дергаными нервными мыслями добивает сердцевины у ромашек, осматривая получившийся шедевр. Прекрасно. Потом закончит. Феликс укладывает нити, иглы и тряпки в коробку, закрывает ее, хватая вместе с джинсами, которые по пути в спальню закидывает в шкаф, а после возвращается на кухню, осматривая, наконец, творение Хенджина. Выглядит аппетитно. Является ли таким на самом деле — сейчас узнает. Феликс молча накладывает еду, от которой исходит пар, в глубокую тарелку, и закидывает на рис с кимчи пожаренное яйцо. То немного пригорело. Посыпает все это дело кунжутом, говоря: — Вытащи из холодильника попить что-нибудь. Очередной факт, насильно запихнутый Хенджину в голову, — Феликс обожает холодные напитки. Он изредка пьет кофе, только если пытается не заснуть за работой, а в остальном его холодильник полон газировок, соков, иногда энергетиков. Там даже кувшин есть с апельсиновым лимонадом, который он сам сделал пару дней назад в состоянии рабочего коматоза. Его-то Хван и достает, прихватив с собой живой лимон. Хенджин не спрашивал, зачем Феликс его купил. Догадки есть, но полностью догадываться не хочется. Еще один факт: несмотря на то, что Ли любит обитать в квартире вечером, он не ложится спать позднее двух часов ночи. Отключается обычно уже в полночь, и спит беспробудно, часов восемь минимум, что очень удачно для Хенджина, который может спокойно оставить его на этот промежуток времени, уверенный, что Феликс не проснется даже от бомбежки. Хенджин, честно, знать этого всего не хотел, но узнать пришлось насильно. — Чем ты вообще занимаешься, пока я сплю? — спрашивает вдруг Ли, шагая к низкому журнальному столику со стаканом и едой. — Выполняю свою работу, — Хван, схватив маленький ножик, усаживается напротив парня и ставит на стол графин. — По душам ходишь и вытаскиваешь из аномалий? — Феликс наливает себе лимонад. Хенджин же режет лимон, выдавливая его щедро в стакан. — Люди не настолько часто попадают в аномалии. На то это и аномалии. Я просто переправляю души, разрываю их, какие-то ем. Ли молча кивает. Это по-прежнему в голове не укладывается, но уложить он и не пытается. Пусть валяется беспорядком, уже как-то без разницы. Когда трупоед успевает пиздить одежду, всякую дребедень, разбираться с душами и черт пойми чем еще заниматься, Феликс не знает, но ставит ставки на то, что часов восемь-девять, которые он просыпает, срок неплохой такой. Тюремный. А ведь таких, как Ли, у демона полно. Он так же в своем обличие мотается по аномалиям, направляет людей, пререкается с ними, пытается вытащить. Это… Неприятно. Мягко говоря. Ощущение, словно Феликсу изменяют, хоть он и понимает, какой это бред. Все равно что ревновать к парню актеру, который целуется на склеенных кадрах с другими. Бред. Просто помутнение. Курица, приготовленная Хваном, получается сухой, резиновой, а все блюдо чересчур острое даже для такого любителя перченого, как Феликс, но тот все равно давится и жрет. Если сожрать с головой демона нельзя, он хотя бы сожрет то, что его руками приготовлено. — И зачем ты это ешь? — Хенджин вновь сидит так — по-блядски. Опрокинувшись назад, вес перенося на руку, упирающуюся в ковер позади себя. — По тебе видно, что это дерьмо. Проблеваться можно по коридору налево. — Не то чтобы у меня был выбор того, что еще можно съесть, — бубнит Феликс, запивая рис лимонадом. Глотка начинает гореть. — Пиздец, хоть похвали меня, — открыто закатывает глаза Хенджин, сдунув с глаз челку. Феликс исподлобья косится на него, натянуто улыбнувшись. — Молодец, хороший мальчик. — Ты мне за эту херню отсосать должен, — Хенджин выглядит травмированным готовкой. Феликс давится. Их безвременное заточение с каждым днем все меньше и меньше напоминает борьбу с проблемой, которая вечная и неисправимая, и все больше — колонию строгого режима. Будто блондина сослали в ссылку с пометкой «постарайся выжить». И вот Феликс сидит и давится едой, намеренной отравить ему желудок, без наград, званий и медалей за его стойкое терпение. За то, что он выживает каждый гребаный день, когда ненароком ловит Хенджина выходящим из душа с мокрыми волосами и со стекающими по шее каплями воды; забирающегося в его кровать, в которой Феликсу ночью с дрожью в ногах и возбуждением в паху обязан засыпать, а не дрочить. Ли надо было отправиться в монастырь. Позволить отхуярить себя плеткой. Помолиться. Господи, тебя хоть и нет, но помоги. — Ага, — хрипло выдавливает из себя Феликс, пытаясь поднять с пола свой скрутившийся желудок и продолжить жрать без трясущихся рук. — Вот когда ты мне кулинарный шедевр приготовишь, тогда и обсудим. — Запомни свои слова. Возможно, Феликса надо было прикончить еще в зародыше. Хенджин говорит это серьезно. С привкусом издевательства на языке, который так и хочется ему откусить, чтобы хотя бы минуту ничего не смог произнести, пока регенерирует. Ну ты и долбоеб, Феликс. Конченый идиот без мозгов. — У тебя даже рис, как каша вышел, и яйцо сгорело, — тебе до этих кулинарных шедевров, как мне до балерины, — отмахивается Ли, недооценив упорство демона, который подозрительно молчит на это. Хенджин улыбается мягко, почти нежно, обещая Феликсу быструю погибель. — Хорошо, звезда моя. «У тебя хуй маленький, поэтому столько выебываешься». «Как скажешь, солнышко». И смайлик в конце. Вот на это похожи его слова. На проигрыш, потому что сраный демон ничего не отрицает, и это уже проблема. Он кажется чересчур в себе уверенным, на что у него есть все основания, которые он решает Феликсу специально не озвучивать, дабы тот уши не поджал в ужасе. Специфика их расы простая, мягкая, на уровне перфекционизма. Нет ничего, чего бы они ни умели. Нет ничего, чего бы они ни запоминали. В природе это зовется гипертимизией, при которой человек не может ничего забыть. Память автобиографическая. Не сказать, что потусторонние существа идентичны этому синдрому, но схожесть имеется, иначе бы они не могли за столь короткие сроки своей жизни адаптироваться к человеческому миру, изучить его, понять. Хенджину не надо повторять информацию два раза — он запомнит с одного. Ему не надо затачивать себя, добиваться мастерства — ему нужно лишь повторить один-два раза, чтобы создать нечто прекрасное. Настолько легкая задача, что становится скучно. Феликс может сказать, что прихлопнул паука, и Хван ему это припомнит даже через пятьдесят лет. Он не сможет это забыть чисто физически, на то заточено все его существо — на молниеносную адаптацию. При всем желании он может стать физиком-ядерщиком за полгода беспрерывной учебы и практики. Он соберет не то что шкаф по инструкции, он соберет ракету. Феликс не понимает, с чем столкнулся. Хенджину надо посмотреть пару видео по готовке, разобрать систему на камушки, как с аномалией, и он поймет суть. Граммотно. Пощупать. А Ли придется расслаблять глотку, и Хвану от этого становится смешно до коликов, до легкой дрожи предвкушения, до азарта поглотить ужас, застрявший в чужих глазах, которые не понимают, на что дали зеленый свет. — Ты появился на свет когда? — спрашивает вдруг Феликс. — Тридцатого мая. Понятно. А Ли первого марта. Характеры у них несовместимы по гороскопу. Феликс рыбы, а Хенджин — бешеная сука, что его совершенно не огорчает, а вот блондина — очень даже. — У вас есть что-то вроде родственных связей? — лучший способ отвести подозрения — сменить тему, что Ли и делает. — Нет, — демон ему подыгрывает. — Но ваши характеры же частично состоят из того демона, который расщепился, — Феликс тяжело сглатывает. У него скоро глаза слезиться начнут от этого острого ужаса. — Да, — подтверждает мысли парня этот черт, мирно потягивая лимонад. У него нет нужды пить, но, как выяснилось, ему просто нравятся всякие вкусные напиточки, которые обычно совершенно не соответствуют его вкусовым рецепторам. Приходится во все добавлять лимон, чтобы горечь разбавилась сладостью. Насколько Ли понял, сладкое кажется ему горьким, соленое или горькое для него достаточно сладкое, острое он ощущает по-прежнему острым, а вкусы самих продуктов особо не меняются. Апельсин есть апельсин, но он горький, и лимон есть лимон, но он сладкий. — Уебком твой родитель был явно знатным, — шепчет себе едва слышно под нос Феликс, забыв, что слух у Хвана отличительный. — Как хорошо, что мы этого не узнаем. — Спасибо за еду, было очень невкусно, — тут же припечатывает Ли, поднимаясь со своего места, чтобы отнести посуду в раковину. Мыть ему придется много. Сковородки, ложки, доска… — До поры до времени, — прилетает ему в спину ножом. Феликс настойчиво игнорирует, моя посуду в желании оттянуть время до сборов в клуб. Заживающая ссадина у виска шарма не добавляет, но и не то чтобы Ли собрался красоваться и людей клеить. Любителем клубов он особенно не было, ходя туда больше компаниями с друзьями или с Джисоном, который обязательно приплетет еще кого-нибудь. Страдает зачастую либо Минхо, отсиживающийся на баре, либо Чанбин, потом с похмелья тащащий свою добротную задницу в офис. Феликс всегда за кого угодно, кроме Ли, ибо тот выкидывает хуйню, которую от него ожидаешь в последнюю очередь. В один момент он у бара, в другой — танцует на диджейской стойке, потому что просто может. Или нарывается на конфликт. Однажды он отшвырнул голову мужика в гей-клубе из-за того, что тот танцевал рядом с ними слишком близко. Причем манерно так. Пальцами в лоб ткнул. Феликс заканчивает вымывать и вытирать полотенцем всю посуду лишь когда солнце озаряет квартиру в красно-оранжевый, блестящий, огненный. Он оборачивается, заметив, что Хенджин на своем прежнем месте на ковре, согнув колено и прикрыв веки. Яркий силуэт окна полностью охватывает его, маслом красит, акварелью, пока он подставляет лицо под солнце. Черты его становятся более четкими, а местами размытыми, он раздирает веки, нисколько не щурясь от яркого солнца, и, то ли Феликсу мерещится, то ли нет, но… Нет, ему не мерещится. И тогда, в больничной палате, ему тоже не мерещилось. Радужку заполняет чернота, она расползается, как зараза, по всему глазу, затуманивая белок. На солнце оттенок кажется карим, ореховым, но стоит Хенджину заметить чужой взгляд на себе, он поворачивает голову прямо, смотря на Феликса. Тот молча следит, как один глаз демона, тот, что попадает под тень, правда черный. От и до. И темень суживается обратно до зрачка, вновь даруя радужке карий оттенок, а белку белый. Но вот второй глаз остается под лучами солнца и не возвращается обратно. Остается искаженным под оранжевыми лучами черным. — А это что за хуйня, — бесцветно роняет Феликс, не разрывая зрительного контакта. — М-м? — мурлычет Хенджин вопросительно, и Ли показывает на свои глаза с намеком на чужие. — Они черные, когда я смотрю на что-то ослепляющее. По типу ваших солнцезащитных очков. И белые, когда мне нужно видеть в темноте. Интересно, факты о его способностях когда-нибудь закончатся или Феликсу всегда будет, чему удивляться? Если он однажды узнает, что демон может превратиться в жирафа, то даже бровью не поведет. — Ты это контролируешь или?.. Феликс замолкает, наблюдая, как чернота из зрачка демона вновь ползет по всему глазу, заполоняя его. Понятно. Контролирует. И правда рептилия. Выглядит откровенно жутко. Ощущение, словно Хенджин смотрит внутрь него не как человек, а как настоящая мистическая сущность, готовая его сожрать. Впрочем, таковой он и является. — А можно, типа, один глаз черный, второй глаз белый? Феликс в цирке. — Уже не терпится провести эксперимент? — пускает смешок Хенджин. — Можно. Не только это можно, — многозначительно проговаривает, и Ли сощуривается. — Ты о чем? — О глазах. А. Глаза. Конечно. Глаза. — И что еще глазами можно? — выгибает Феликс бровь, чувствуя тепло в нижней части тела, потому что солнце добирается до него стремительно. — Повезет, узнаешь, звезда. Спасибо за пояснение, удружил, трупоед. Феликс закатывает на это глаза, и молча шагает в коридор к шкафу, начав перебирать вещи, а после скрывается в ванной комнате, чтобы спокойно переодеться. Хенджин лишь молча прослеживает за ним. Феликс никогда не показывается оголенным даже на часть. Он руки-то не оголяет, постоянно гоняя с длинными рукавами, не говоря уже о других частях тела. Причину этому Хван не выяснял. Справедливым будет то, что в квартире прохладно, если открывать окна, что Феликс делает постоянно, но верится в эту причину все равно с трудом. — Это что за показ мод? — присвистывает Хван, как только голова парня показывается из помещения. — Это одежда, если ты не в курсе, — Феликс пролетает быстренько мимо демона, который кидает ему вдогонку: — Какой повод у нас? — Я выбираюсь в люди в адекватном виде, если что, — с легким раздражением доносится из спальни, в которой Ли шебаршит косметичкой. Хван выжидает короткое мгновение перед тем, как встать и медленно направиться к комнате парня. Встает в открытом проеме и нагло осматривает Феликса снизу вверх. Выглядит… Очень даже воодушевленно. Можно сказать, хорошо. На пять с плюсом. С двумя плюсами. Так, бонусом Хенджин накидывает. На Феликсе обычные широкие черные джинсы, черный свитшот, на ворот которого прикреплены несколько металлических украшений по типу колечек для пирсинга. А сверху накинут такой же черный свободный пиджак, украшенный всем, чем только можно: около двадцати булавок в ряд на лацкане, пришитые к нему же мелкие пуговицы, тонкие цепи, тянущиеся до плеч, оплетающие рукава. На одной из одиноких булавок висит серебряная звезда и черная атласная лента. Не громоздко, но с хорошим вкусом, притягивая внимание. Хенджину даже спрашивать не надо — Феликс, разумеется, сам так поиздевался над пиджаком. При каждом телодвижении цепочки брынькают, сталь бьется друг о друга, пока Феликс расчесывается, завязывая низкий хвост. — Ты красишься? — Хенджин проходит внутрь. Ли стоит перед овальным зеркалом на стене. Из его рамки торчат какие-то записки. — Слегка, — Феликс растушевывает кисточкой коричневые тени на нижних веках и наносит их очень тонким слоем на верхние. Просто, чтобы подчеркнуть глаза, придать им объем. Хван стоит к нему боком, с интересом следя за систематическими движениями парня, и в один момент говорит: — Накрась меня. — Что? — Феликс стреляет в него косым взглядом. — Нет. Ни за что. — Накрась, — демон стоит на своем. — Вот бери сам и крась себя, — фыркает парень, подправляя мизинцем тени. — Я не умею. — Научишься. Феликс остается непреклонен. Он наносит прозрачный бальзам на губы, чуть выходя за четкие границы, отчего они кажутся чуть припухшими. Солнце слепит его, губы блестят под оранжевыми лучами. Веснушки. Забавно. С каких пор у корейцев вообще есть веснушки? Поразительная смесь. Хенджин смотрит дольше положенного все время, потому что понятия «положенного» у него нет. Он вообще впервые видит азиата с веснушками, ему нельзя не смотреть. Феликс словно поцелованный солнцем, но на солнце ни разу не похож. Его блеск звездный, пыльный на темном небе. Ли осторожно отлепляет от своего лица наклейки одну за другой. Пусть отлепляет. Хенджину абсолютно ничего не мешает наклеить их вновь. — Хочу это, — Хван показывает на прозрачные маленькие стразы в упаковке, выглядывающей из косметички. — Налепи. — Сам лепи, — Феликс долго мыслительную деятельность не растягивает. Противиться Хенджину сложно и страшно. Страшно, когда демон улыбается на правую сторону, мельтешит под носом. Просит. И Ли сдается на выдохе, спросив: — Куда ты их хочешь? — тянется к упаковке со стразами. Они так с Джисоном стояли когда-то перед зеркалом, наряжая друг друга, но в этот раз наряжать Феликса надо было в бронежилет, чтобы спастись. — Не знаю. Где смотреться хорошо будут, — жмет Хенджин плечами. Да на нем все смотреться хорошо будет. Идеально. Влито. На уровне «Рождения Венеры», но краше. Хоть на задницу налепи — все, один хер, шедевр. Его хоть в дерьме измажь, хоть мешок нацепи, хоть налысо постриги, хоть в клоунский костюм одень — без разницы. Феликс отрывает от упаковку одну из маленьких страз, разворачиваясь к Хвану на расстоянии меньше вытянутой руки. Демон пялится впритык, а Ли пялиться на него не может. У него тело атрофируется. Он инвалид с трясучкой в руках. Феликс прикрывает веки, готовясь к эстафете, которую пробежит его сердце с пульсом в сто восемьдесят километров в секунду, и такой пульс услышит даже чуткий слух трупоеда. Феликс, раздирая сцепленные веки, пытается смотреть куда угодно, но только не в чужие глаза, игнорируя настойчиво взгляд демона на себе. Он ощутим на коже, реален: скользит по щеке, опускается ниже, влажным жаром укрывает шею, забирается под воротник свитшота. Смотрит сверху вниз, и Ли думает о том, что таким взглядом смотрели средневековые шлюхи, которых продали в рабство, но они мечтали дососаться до титула придворной дамы. А еще думает, что таким взглядом смотрели на тех, кто хочет до небес дососаться. Этот «кто» — никто иной как Феликс, осторожно прилепляющий стразу сбоку от переносицы Хенджина, туда, где иголкой дырявят кожу, чтобы пирсинг сделать. Ли даже не слышит и не чувствует чужого дыхания, которого просто нет, что доказывает фарфоровость, манекенность, пластиковость черта. Феликс берет вторую стразу, быстро приклеивая на другую сторону переносицы, надавливая на нее, касаясь чужой кожи, что, вопреки скульптурности, мягкая. Если бы реставратор принялся восстанавливать картину их отношений, слой за слоем соскабливая все это сексуальное напряжение ежедневных перебранок, то никакой бы динамики «демон-и-его-курица» не обнаружил бы. Феликс, спасенный, отворачивается, заталкивая упаковку со стразами глубже в косметичку. — Все, хватит с тебя, пиздуй переодеваться. Хенджин наклоняется к нему настолько резко, насколько же резко Ли и отклоняется в сторону, пока демон спокойно заглядывает в зеркало, пропев: — Миленько. Господи, да когда ты уже свалишь, это невыносимо. Сгинь, сила нечистая. Какой святой водой тебя опрыскать, чтоб ты зашипел и испарился? И Хван, будто прочтя мысли, спокойно направляется к выходу порыться в шкафу, который с недавних пор у них общий и требует расширения. У них теперь общее все. В-с-е. И это уже невыносимо. Феликса не морозит факт денег, которые ему тратить на гель, на шампунь, на прочие прелести, которые демон с отрывом заграбастал себе, сколько его изводит сам факт. Сам факт. Хенджин в прямом смысле обитает внутри него. Шалаш себе построил, палатку разбил, костер развел и не потушил. Этот костер сожжет весь лес, взращенный блондином. Феликс отворачивается от прохода, пересматривая духи. Останавливает выбор на тех, что пахнут отвратительно для всех, но хорошо для него. Вот когда нормально выглядеть для себя хочет, а привлекать внимание — нет, то пользуется ими, хоть внимание он явно привлечет за счет Хвана. Духи эти пахнут холодно: древесиной, хвоей, скошенной травой. Где-то там в коридоре шуршит демон, пока Феликс раскидывает по карманам кошелек, паспорт с телефоном и наушниками. Единственные необходимые ему вещи. Жаль, пистолета, чтоб застрелиться, нет. О нем все мысли, о нем все влажные мечты, особенно, когда Хенджин показывается в проеме в хер пойми откуда сворованной кожанка, тонкой водолазке и черных джинсах. Феликс даже спрашивать не хочет. С таким нарядом должно было двенадцать полковников и двенадцать любовников, которых придется соскребать с грязного асфальта сегодня ночью. — Каким дерьмом ты надушился? — морщится Хван, принюхиваясь. — Которое трупоедов отпугивает, — Феликс цокает языком, держа в руках флакон. Не закрывает. Не нравится ему, значит. Ладно. Ли дожидается, когда демон сунет свой нос во флаконы с духами, и несколько раз пшыкает в шею и волосы Хенджина. Тот отскакивает от него, как от огня. — Блять! Феликс удовлетворенно усмехается. — Все, плакали твои нежные ароматы. — Мерзость, — корчится Хенджин, принюхиваясь, и как кот, занюхавший цитрус, пытается отстраниться сам от себя. — Просто мерзость. — А еще они стойкие, — продолжает Феликс издевательски лыбиться, довольный своей проделкой. Хван глаза закатывает, бросая затею с духами. Он направляется к зеркалу, приглаживает расчесанные волосы и присматривается к косметичке, вытащив палетку нюдовых теней и тонкую кисточку. — Это немного негигиенично, — подмечает Ли, пока демон без зазрения совести набирает коричневые тени. — Джисону ты то же самое говоришь? Что-то слишком много Джисона в их диалогах. Как-то чересчур. И Феликс не понимает: Хенджин его приплетает из недовольства или наоборот? Может, просто издевается, попав на больное место парня, подразумевающее то, что они с Ханом очень близки. И физически, и ментально. Делят половину мозга на двоих. — Ему я говорю только «жестче». Наверное, это опасно — входить в торнадо. Плыть навстречу волне, вызванной сдвигом тектонических плит. — Соболезную, — мирно проговаривает Хенджин, подкрашивая глаза. — У тебя есть опция говорить вместо этого «мягче». Не надо начинать игру, заведомо зная, что проиграешь. Не надо находить в чужих искусственных глазах темное шоколадное небо — такое, которое никогда не увидишь в городе, никогда не увидишь в современном мире. Оно было таким миллионы лет назад, когда землю навещали лишь метеориты. Просили передать привет от Хван Хенджина из самой преисподней. Что это было в машине, уебок? Что было там, на задних сидениях. Что это было. И что это сейчас? Феликс сжимает губы покрепче, не находя в себе достаточно смелости задать этот вопрос и выжить после ответа. Принимает позицию «не ебут — не дергай ножками», с успехом игнорирует нападки Хенджина, которому лишний повод давать нельзя, — он лишь лапы пошире раскроет, затянет в свое болото. В японском есть фраза «shibō furagu», дословно переводящаяся как «флаг смерти» и означающая то, что в художественном произведении все указывает на то, что персонаж должен умереть. Феликс думает, что ему пора набить такое тату, дабы при осмотре его трупа все знали, что он предсказывал свое будущее. — Это ревность к Джисону? — сощуривается в подозрении Ли, следя через отражение в зеркале за светящимся от солнца демоном, которому приходится залить чернотой глаза, чтобы в лучах не подкрасить глаза криво. — Ревность? — прыскает Хенджин. — Азартное соперничество. Я бы с радостью с ним посоревновался. Феликс боится спросить, в чем, но ответ он знает и без этого. Демон — открытая книга, но она написана на другом языке. Ли узнает слова, складывает их в предложения, но призраки метафор ускользают от него, скрытые смыслы теряются при переводе, игра слов блекнет. — В готовке с ним посоревнуйся, вы на одном уровне. И после этих слов Феликс видит, как что-то неуловимо в Хенджине меняется. Взгляд остается таким же антрацитовым, поглощающим теменью белки, он продолжает подкрашивать нижние веки, но на долю мгновения его рука застывает, а губы чуть дергаются, будто Хвана кольнуло раздражение, которое он попытался тут же скрыть. Феликс может себе надумывать, но, кажется, друг вызывает в демоне отнюдь не положительные чувства. Он вызывает чувства «пусть твой ебливый Джисон попадет в аномалию и его разорвут на части, я допущу это с нарушением всего мирового порядка». — Никакого секса в сральнике, понял? Без блядства, — еще раз предупреждает Феликс, когда Хенджин возвращает кисточку на место, повернувшись к парню с легкой улыбкой и подчеркнутыми глазами. Те и так были на уровне «рисовабельности», пропорциональности, а теперь их хочется вырезать и повесить в рамочку. По-психопатичному. — Ты брезгуешь туалетами? — невинно уточняет Хенджин. — Я свою кандидатуру и не выдвигал, меня в президенты не тянет, — моментально переводит тему Феликс, зашагав к выходу из спальни, подальше от этого безобразия в новое безобразие под названием «час пик, суббота, вечер, станция Университет Хонгик». — Пошли, нам добираться минут так сорок, если не больше, — шагает в прихожую, обувая ботинки. К моменту, как они приедут, на улицу уже опустятся сумерки. Настроение Хенджина не прочитывается ничем. Оно не сканируется. Феликс не может понять, хорошее оно или плохое, не может соскоблить с его демонической маски истину, и его лично это раздражает знатно. Хван будто в состоянии выжидания, на старте, готовый к прыжку, но не совершает его. Как будто Ли никак не могут довести до оргазма, оттягивают его постоянно, пока с него пот градом не польется. На улице тепло, но апрельский воздух еще касается холодом, когда они спускаются по бетонной лестнице меж домов. — Красиво, — говорит из-за спины Хенджин, и Феликс со ступеньки ниже на него оборачивается. — Это, — указывает рукой, потонувшей в кожанке, вперед, и Ли переводит взгляд на закат. Солнце скрывается с противоположной от их дороги стороны, поэтому его лучи сплошной заливкой окутывают город. — И не говори со мной, я пока невидимый, — решает оповестить, когда проходящая мимо них девушка косится на Феликса. Дорога до метро проходит в спокойствии, прерывающемся короткими замечаниями Хенджина относительно окружающих его вещей. Лишь только когда Феликс пересекает турникет и ступает на эскалатор, оборачиваясь на Хвана, то видит, как спускающийся стремительно вниз человек задевает демона плечом. Теперь он видимый. — Ты просто хотел беспалевно пройти через турникеты, — понимает Феликс причину, по которой Хенджин не переставал быть призраком. — Теперь задумываюсь о невидимости вновь. Походу, он не любит контакт с незнакомыми людьми и толпой. Достаточно странно, ведь он захотел в клуб. Он бывал в клубах раньше-то? Его там снесут, не говоря уже о простом «коснуться ненароком». — Ты идешь в один из самых конченых районов Сеула, ты понимаешь, что тебя там ждет? — выгибает Феликс бровь, на которую спадает челка. — Да, я прекрасно знаю, что это такое. Видел и похуже. — Где, в Токио? — усмехается. — И там тоже, — Хенджин осматривается, понимая, что людей и впрямь в метро тьма. Он, вообще-то, все еще может просто стать невидимым, хоть смотрители камер от этого действия малость выкатят глаза, но ему вынужденно приходится этого не делать. — Не заметил за тобой любовь к чужим прикосновениям, — Феликс подразумевает прохожих. Его руку на своем бедре он учтиво пропускает. — Гиперсенситивность, — поясняет неохотно Хенджин причину, по которой ему придется сейчас терпеть чужие неразборчивые касания в час пик. — Мы чувствительны ко вкусам, запахам, температуре, вещам. Вынуждены по природе своей. Поэтому меня твои гребаные духи задушили бы, если бы я постоянно дышал. Это тест-драйв, — имеет в виду час-пик. — Надо смириться, что меня будут касаться до того, как мы доедем. Котоящер. Надо понюхать перед тем, как дать себя погладить и надо сунуться языком перед тем, как заползти на теплую кожу своей, — чувствительной и чешуйчатой. Если бы изобрели гибрид кота и змеи, то он бы выглядел как Хван Хенджин. — В клубе ты взорвешься с такой чувствительностью, — справедливо подмечает Феликс, но на это черт лишь усмехается заинтригованно. — В этом и суть. Трахается он, очевидно, с тем же кайфом, с которым мурлычет эти слова. Теперь хотя бы объяснима причина. — Вы все, трупоеды, такие? — они спускаются с эскалатора, продираясь сквозь толпу к нужной им стороне поездов. — Да. Но воспринимает каждый по-разному. Кого-то чрезмерный физический контакт с вашим миром раздражает, как аллергия или сыпь. Хочется содрать все с себя. Меня порой тоже. Теперь становится яснее одна из причин, по которым Хенджин предпочитает невидимость, — так хотя бы контакт с людьми отсутствует. — С чем это связано, ты знаешь? — Ли останавливается на платформе, дожидаясь поезда в толпе людей. Хван, скрывая кривизну своих губ от поднимающегося дискомфорта, становится почти вплотную рядом с Феликсом. — Мы не принадлежим материальному миру. Если человека растить в идеально стерильной среде, то в настоящей он помрет от бактерий, к которым не сумел адаптироваться. Ситуация схожая. Мы не адаптированы под ваш мир — мы адаптированы лишь к нему адаптироваться — конечно нам, блять, многое неприятно, — Хенджин стискивает зубы, когда в спину его кто-то толкает. Феликс косится на него, чуть усмехнувшись краем губ. Так ему и надо. — Но боли вы не чувствуете. — Боль и дискомфорт — разные вещи. И дискомфорт вызван не болезненными ощущениями. — Одежду ты тоже чувствуешь на себе сильнее нас? — поезд постепенно останавливается, и люди жмутся к проходу сильнее. — Откуда мне знать, как вы ее чувствуете, чтобы я мог сравнить? — с ощутимым раздражением выплевывает Хенджин, успевая бросить до того, как прозрачные двери ограждения откроются вместе с дверьми вагона: — Я просто чувствую постоянно, что на мне что-то есть, и не могу к этому привыкнуть. Заходя в вагон, Феликс искренне надеется, что он сможет дышать. И, слава Богу, никакая аномалия их не захватывает — захватывает их только поток людей, которые толкаются друг о друга, спеша внутрь. Ли как можно быстрее забивается в угол у противоположных дверей, как делал в аномалии, и упирает свой взгляд в подбородок Хенджина, который стискивает зубы, хватаясь за верхний поручень, потому что люди набиваются, как селедки в бочку. Суббота. Час пик в этот день не заканчивается. Не заканчивается и раздражение, которое испытывают люди в этот день, но вряд ли оно сейчас сравнится с раздражением Хенджина. Судя по его прикрытым векам, молчаливому терпению, он внутри надеется не сжечь все в вагоне синим пламенем. Он не открывает глаза до победного, лишь периодически сжимает поблескивающие от бальзама губы. На глаза его, подкрашенные коричневым, спадает длинная челка, и, да, пользуясь его слабостью, Феликс открыто пялится в надежде не проморгать момент, когда Хенджин захочет глаза открыть. Ладонь Хвана крепко держится за поручень до выбившихся вен, он иногда дергается, когда люди его задевают, но не делает ни шагу назад или вперед. Ровно. Его распахнутая кожанка чуть касается цацок на пиджаке Феликса, который разглядывает чужеродный объект чуть ли не под микроскопом. Вот родинки, вот глазки, ресницы. Вырвать бы их на счастье, глянуть, как быстро они отрастут. Хван нервным быстрым движением облизывает нижнюю губу. Идеально выглаженные брови хмурятся моментами. Шум вагона заглушает сердцебиение Феликса. Шум вагона его сердце давит безжалостно и беспощадно. Ли мог бы поменяться с демоном местами, ибо тому в уголке стоять будет в разы приятнее, но тот не просит, страдая от порывов мазохизма, а Феликс не предлагает. — Не сверли меня взглядом, я это тоже чувствую, — спустя десять минут езды проговаривает слепой Хван. Феликс бы его не взглядом сверлил, а дрелью. Хенджин приоткрывает лишь один глаз на секунду, закрывая его обратно. Ли глупо моргает. — Мне не показалось, да? — уточняет блондин. — Да, — Хван подтверждает увиденное. Вся радужка со зрачком демона были не привычными темно-шоколадными, а слегка красноватыми. Словно на палитру добавили ядреного клубничного и размазали с коричневым, получив грязноватый оттенок. — Это еще нормально, до этого было хуже. Так вот, почему он с закрытыми глазами. — Это… Типа, из-за раздражения? — Да. Так вот, почему он упоминал ранее про цвет глаз. — И это уже не контролируется? — Нет, — односложный ответ, доказывающий, насколько демоны не приспособлены к жизни в человеческом мире. Их не должно быть здесь. Чужеземцы, ворвавшиеся без спросу. Хван Хенджин — призрак, чье имя не значится ни в одном списке: ни среди живых, ни среди погибших. — Ты прям сильно злишься? — Феликс как-то слишком смело игнорирует чужой дискомфорт, продолжая допытываться. — Достаточно. Пытаясь понять чужие эмоции, Ли умножает их на три. Видимо, все, что Хенджин чувствует и делает, придется умножать, исходя из его чувствительности. Это сколько у него и впрямь должно быть терпения, чтобы ужиться среди людей, когда тебя доводят незначительные вещи? С хорошим слухом-то тем более. Феликс поджимает губы, откопав в себе грамм эмпатии, чтобы не выводить нервного демона из себя. По крайней мере, с последствиями он пока столкнуться не готов. Так они продолжают ехать до нужной станции. Нервно, душно, дискомфортно, но Феликс ощущает себя вполне хорошо, когда ему выпадает прекрасная возможность любоваться изводящим его существом без зазрения совести. Он стремится откопать в оболочке демона изъяны, но пока копает себе только могилу. Нельзя смотреть так открыто, нельзя позволять глазам привыкать, нельзя приобретать зависимость — с ней нужно бороться. — Нам переходить здесь, — говорит низко Феликс, и Хенджин открывает с неохотой глаза, оборачиваясь на выходящих из вагона людей. Всю дорогу Хван молчит. Не легко — тяжело. Попыткой привыкнуть, свыкнуться, адаптироваться, и, если по началу Феликс испытывал легкое злорадство, то через полчаса становится как-то не по себе. Хенджин просто плетется с каменным нечитаемым лицом за Ли, обходя по возможности людей. Ни звука не издает, даже не чертыхается, лишь изредка роняя недобитый мат. И так, видимо, выглядит его настоящая злость, а не игривая. Хенджин сейчас — грозовое облако, из которого стреляют молнии, но пока не точечно, так — внутри темного скопления, пока не целясь по земным верхушкам. Феликс оголенный провод не трогает. Клуб — это что-то другое, это скопление яркости, вспышек, огней, музыки, бреда и веселья, а метро, в частности по вечерам и утрам, — скопление заебанности, унылого ворчания, усталости плетущихся людей. Разница есть. Если бы Феликс видел души, те наверняка бы за прохожими не плыли, а ползли и скреблись, изживая себя. — Сука, наконец-то, — Хенджин с наслаждением вбирает в себя свежий прохладный воздух, когда они выходят на улицу. Это насколько он должен быть заебан, чтобы даже дышать начал не в шутку? — И как? Эта каторга помогла привыкнуть? — Я не старался привыкнуть, это для сравнения, — поясняет Хван, осматривая окрестности. — Толкучка в метро в десять раз хуже толкучки в клубе, мне дискомфорт в нем теперь будет во влажных снах сниться, а не в кошмарах. — Тебе не могут сниться сны. Хенджин закатывает глаза уже без прежнего негатива. — Это ваше человеческое выражение. Если бы я их не использовал, ты бы меня вообще не понимал. — Я тебя и так не понимаю, — буркает Феликс, шагая в нужном им направлении. Что ж. Он успел уже отвыкнуть от этого. Ему явно надо будет зайти и купить выпить по дороге, иначе до клуба он в трезвом состоянии не дотянет. Улица помнится ему пробками на узких улицах, когда мимо тонированных стекол бентли куда-то толпилась, топталась, торопилась, перетекала сама в себя неоднородная, комковатая масса чужаков. Ничего не поменялось. Все тот же гул с каждой стороны, играющая музыка, неоновые тысячные вывески, пестрящие и зазывающие внутрь; парни, выкуривающие очередную сигарету вместе с разодетыми девушками, одна из которых истерит, топая ногой, а после заливисто смеется. Феликс тут же сворачивает в узкий круглосуточный магазин с табаком и алкоголем, сразу же метнувшись ко вторым. — А ты серьезно настроен, — усмехается остановившийся рядом Хенджин, что закидывает пятерней волосы назад, и через отражение в стекле Ли ловит взгляды двух стоящих в очереди у кассы подбуханных подружек. Где-то на улице играет ремикс песни Bigbang. Пиздец. — Серьезней некуда, — мрачно буркает Феликс, вытаскивая из холодильника бутылку классического соджу. Нетерпеливо расплачивается, блеснув паспортом, и выбирается на шумную, опустившуюся в сумрак, улицу. Оборачивается на Хенджина, мотающего головой в такт песне с улыбкой. Да. Это будет сущий Ад. — Будешь? — Феликс протягивает демону бутылку после первого глотка, поздно задумываясь над тем, что это будет косвенным поцелуем. Задумываясь, в целом, лишь после того, как Хенджин берет бутылку за горлышко, делая один большой глоток. Сладко ему, наверняка, гаду. — Твоя цель на сегодня — стащить с бара текилу, — ставит Феликс перед фактом, и Хван, протягивая соджу обратно, губы своим ебливым языком облизывая, лепечет: — Без проблем, звездочка. Подавись ты своими звездами, трупоед. — Надеюсь, от одного глотка ты не пьянеешь, — подмечает Феликс, опасаясь прикасаться к горлышку вновь. На этом горлышке остатки потустороннего, неизведанного, искусственного. — В зависимости от концентрации алкоголя. — Здесь семнадцать. — Трех глотков хватит. Так, понятно. Быстро пьянеть и быстро трезветь — их врожденный талант. Больше Феликс ему не даст, лучше сам помрет, чем увидит бухого чертилу. И эти мысли он с предвкушением запивает, но, жаль, между поцелуем в губы и в стекло разница в миллиард химических наборов. Пять минут прогулки — и голова начинает гудеть от звуков, картинок и запахов. Улица вокруг смята, сжата, словно разорванные куски термоядерной разноцветной бумаги. Над головой вечно что-то нависает: редкие деревья, вывески, провода, кондиционеры и спутниковые тарелки, дорожные знаки, уличные фонари и подсветки. Мусорные ведра переполнены, пустые бутылки и банки валяются повсюду вместе с окурками, и на шестой минуте: — Ребят, вы не хотите зайти к нам… — Нет, — отрезает Феликс, отстраняясь от промоутера бара, рядом со входом в который стоит охранник. — А куда мы держим путь? — вовремя это Хенджин спрашивает, мотаясь взглядом по прохожим, что веселятся, толкаются, и мимо них проходят двое парней, ведущие пьяную в хлам девушку. — Туда, где ты не разочаруешься в человечестве с концами, — прилетает от Феликса вместе с очередным глотком, бьющим по голове. Он все же протягивает соджу демону, дернувшись, когда тот касается его пальцев своими. Хенджин перехватывает бутылку и допивает остатки до конца. Соболезнуем, родной, на дне всегда самая спиртяжная мерзость. Со сверкающей гудящей теслой, двигатель которой орет, проезжая по дороге, а за ним тянется дорогущий розовый спорткар — люди столько не зарабатывают за всю свою жизнь, сколько он стоит. Их настроение с Хенджином разнится в край. Феликс пьет, чтобы легче пережить ужас улиц, которые выносит спокойно только с друзьями, а Хвана устраивает все целиком и полностью, когда он отвечает незнакомой девушке на комплимент, оценив ее макияж, но идти в итоге продолжает вслед за Ли, а не сворачивает выебать ее в подворотне. Кстати, о ней. — Тебе невидимым надо стать, тебя в клуб не пустят без паспорта и без проходки, — с мутной головой Феликс не знает, как вообще об этом вспоминает. Градус начинает сжимать его бедный мозг. — Будто у тебя она есть. — Сделал, пока в метро ехали. Давай, сворачивай, — он скрывается в узенькой мрачной подворотне шириной в метр, оборачиваясь на демона, который фокусы Феликса понимает. Исчезнуть внезапно на виду у всех тоже в планы не вписывается. — Ты все? — Отвратительный вопрос. Надеюсь, ты не задаешь его своему Джисону, — фыркает Хенджин, и Феликс подозрительно сощуривается, уловив скрытый контекст про секс. Нет, здесь явно что-то не так. Между демоном и Джисоном. Что-то тут совершенно нечисто. Так же нечисто, как и сознание Ли, — трезвое с капелькой расфокусировки. — Ты ему соболезнуешь? — издевательски протягивает Феликс. — Если ты реально спрашиваешь «ты все?» то да, — улыбается натянуто Хван, сделав пару шагов назад и развернувшись на каблуках. Уебок. Феликс ему в спину скалится раздраженно. Это изводительство, издевательство, измывательство. Хенджин словно намеренно выводит Ли, добивается реакции, подзывает, как собаку, мол, покажи зубки, давай, поспорь со мной, прояви характер. Докажи, что я ошибаюсь, я же жду. Каждый невесомый шаг Хвана опускается тяжелым солдатским ботинком на ребра, крошит их, вдавливает костяные осколки в сердце. — Нам сюда, судя по всему, — лепечет Хенджин, заметив у дороги припаркованную белую старую тачку с надписью на компоте «отсоси — потом проси», из которой играет музыка, вступая в бой с той, что эхом раздается из клуба. В то тянется очередь, в конец которой Феликс встает, шикнув: — Угадал. — Я пошутил. — А я — нет. Феликс стойко вытерпливает очередь, показывая охраннику проходку вместе с паспортом, после чего ему на руку ставят штамп с названием клуба и пропускают внутрь туманного фиолетового коридора с лестницей вниз, и там-то Хенджин и делается видимым. Это Ад. Это спуск в преисподнюю. Это гигантская площадка, доверху забитая людьми, разбросанными точечно шестами, на которых танцуют посетители клуба; это квадратный бар прямо посредине танцпола, это диджейская стойка на возвышенности с горящим пестрым экраном, прожекторами, бешено носящимися из стороны в сторону с переливами пурпурно-синего; дым со всех сторон, гудящие электронки, дрожащие стены, подсвеченный ярко красным туалет; это оголенный по пояс парень, танцующий с другом на шесте и раскидывающий фальшивые деньги под общие возгласы. Это абсолютно бешеный ремикс песни «Look at me!» от XXXTENTACION, и Феликсу надо выпить. Он пьяный уже от нахождения здесь. — Блять, мне нужна текила, — он готов, мать его, орать. — А мне ты и танцпол, — плюет на его слова Хенджин, кажется, уже отлетающий, судя по кивкам головы в такт битам, от ремикса. — Ты и танцпол — пара получше, — прикрикивает Феликс через шум, впервые настолько сильно благодарный своему басу за возможность быть понятым в этом ужасе. — Я не могу от тебя отойти, звездочка, — напоминает Хенджин, хватаясь на лацкан пиджака Ли и таща его за собой, дальше, глубже, внутрь. Это не должно звучать сексуально. Он же просто, блять, зачитывает их приговор, так почему с его языка это переводится, как субтитры к порно? — Поэтому двигайся к бару, я обещаю тебе текилу. Феликс двигается, потому что ты его тащишь. Тащишь через людей, тащишь, как за поводок, от которого парень не может отделаться, и пританцовываешь, погружаясь в свою гиперсенситивность. Хенджин — смесь прожекторов, сверкающих страз на переносице, дыма, оттенков, облепляющих его так, что облапать его хочется в ответ ревностно и грязно, потому что это клуб. Потому что здесь только бухают, курят, танцуют и целуются развязно, снятые на камеру друзей. Все, что произошло на корпоративе, остается на корпоративе — с пьянками абсолютно идентичное нерушимое правило, о котором все, нахер, забывают, и просыпаются с ужасом от воспоминаний в больной голове. Феликс протискивается сквозь толпу, ловя на себе касание девушки, которая подмигивает ему, что-то говоря, но Хенджин дотаскивает его прямо до бара, исчезнув за одно моргание. Вот он есть — вот его нет. Он просто исчезает, чтобы через три секунды постучать пальцем Ли по плечу и с улыбкой добытчика потрясти полной бутылкой текилы перед его лицом. — Ты… — с шоком смотрит на него Феликс, обернувшись на смотрящего на него сверху вниз демона, который разбирает его сердце и собирает заново, чтобы продолжать разрушать. — Я? — кивает Хенджин, мол, давай, звезда, продолжай, я слушаю, я во внимании, я услышу все, что ты своим голосом растворишь в орущей музыке. — Ты похож на шлюху. Хван только этого и ждал — оскорбления. Он спокойно наклоняется к Феликсу, впечатывая ледяную бутылку ему прямо посередине груди и говоря в полный голос ему на ухо: — А ты на того, кто будет миленько кончать по моей команде. Слова его, высокие и тяжелые, тают, стекая по шее. Волосы щекочут щеку, и Феликс стискивает зубы, хватаясь за бутылку, как за свое спасение. Турбулентность. Полная разгерметизация салона. Пристегните ремни, наденьте кислородные маски, сохраняйте спокойствие, сохраняйте спокойствие, сохраняйте здравомыслие, сохраните себя сегодня, а не проебите по дороге вместе с кошельком и вставшим членом. Нахуй его, это здравомыслие. Нахуй все. Нахуй Хенджина… Демон сжимает лацкан, забитый цепями и булавками, удавкой, тянет на себя насильно, увлекая в толпу с разрезной улыбкой. Обещает танец с самим Дьяволом, от которого Ли не оправится. Хван сам открывает бутылку с текилой в чужих руках, пальцем надавив на дно. Пей. Пей и глотай. Глотай, звездочка. Феликс дрожаще вливает в себя спиртягу насильно, кривясь от вкуса, кривясь на будущее, потому что текила должна быть запрещена на законодательном уровне. От текилы еще никто не оправился. Не тогда, когда Ли делает три жирных глотка, чуть ли не плюясь, пока Хенджин глухо от музыки смеется, приоткрывая блестящие пухлые губы. Намекает он также жирно. Намекает без намеков. Но намекает, к сожалению, не вырвать язык, а дать ему алкоголь, и Феликс, моргнув с помутнением в рассудке, приставляет бутылку к чужому рту. Ли чуть ли не своей кожей чувствуют чужую, когда Хенджин обхватывает горлышко губами. Так не должно быть. Это физически невозможно. Но Феликса пробивает с концами, со зверством, которое Хван устраивает, отстраняясь слишком рано, из-за чего текила прокатывается по его подбородку, стекая по шее к водолазке… Стекая, стекая, стекая. Короткое замыкание выглядит, как Феликс. Как блики перед глазами, вакуум в ушах, толкучка из танцующей массовки, в которой он видит только Хенджина и никого, кроме него. Ли однажды вырвет ему язык. Не по-человечески вырвет. Вырвет, как при пытках ногти вырывают. Но Феликс слишком парализован адским пеклом, в который по своей воле пошел; текилой, бьющей по ногам и голове ватностью, мутностью, из-за чего Ли полностью проебывает момент, когда Хенджин ладонью обхватывает его лицо. Прицепляется к нему, длинными пальцами слишком уж невесомо и при этом твердо касается шеи, затылка, скулы холодом. Весело ему. Феликсу не весело. Феликс заканчивается вот так — в параличе. В коме. В шизофрении. В нарисованном им самим мире. И когда Хенджин склоняется нарочито медленно, специально дунув на покрасневшее от жара ухо Феликса, тело последнего пробивает мурашками, но сильнее всего от того, что Хван задевает губой мочку, оставляя на ней остатки влаги и бальзама. Кончик носа едва-едва скользит по щеке Ли, который… Что-то застревает у него в груди, хочется забраться внутрь себя, разгрести ребра и найти, найти, свое сердце, почему не бьется, где оно, где оно… Хенджин — граната, с которой Феликс может сорвать чеку, стоит только дернуться. Пальцы второй его руки чуть надавливают на живот Ли, и касание сиреной разносится в начавшей пьянеть голове. Феликс, вопреки всему горькому опыту с текилой, тут же бросается в сторону, вырываясь из щупалец своего убийцы. Терпит головокружение, как терпит судорогу конечностей, чувствуя, как телефон в кармане начинает вибрировать. Ли дергано, сжимая горлышко бутылки, пытается протолкнуться через людей и параллельно с этим вытащить мобильный. Не глядя поднимает трубку и получает едва понятное сейчас заявление: «Пупсик, я хочу ебаться». Молодец, Джисон, премию тебе, мы с тобой даже соревноваться за это желание не будем — Феликс выиграет с отрывом, до которого тебе тянуть до конца жизни. «Блять, ты что там, в клубе?!» — орет Хан в трубку, сразу же догоняющий, что друг его не услышит. — Да! — гаркает Феликс на натянутых нервах и давлении в паху, мешающем ему нормально двигаться. Он чувствует только спазмы, холодную ладонь на своей щеке, касание губами уха, и ничего, ничего, блять, больше не чувствует, вообще ничего, толкая какого-то мужика плечом, чтобы сбежать. Сбежать с планеты, потому что на ней Хенджин его отыщет. А если не отыщет, Феликс умрет. «С кем ты можешь быть вообще в клубе, кроме нас?» — на повышенном тоне продолжает Джисон, и Ли придумывает на ходу: — Со знакомым. «Всех твоих знакомых я знаю». — С одним новым знакомым. В клубе и познакомились! — орет Феликс хрипло, пытаясь обойти шест с девушками на подиуме. «О, так тебе сегодня перепадет», — мечтательно гласит друг, которого блондин скоро удушит. — Блять мне ни с кем не перепадет. «Так я всегда на подхвате, пупсик, не ссы, ты в каком клубе-то затерялся?» Это плохой вопрос. Неверный. — Ни в каком, — цедит Феликс, замечая, наконец, горящий ядреным красным свет из уборной, в которой хочется спрятаться и не вылезать. Вывеска двоится в глазах. «Видишь, ты злишься из-за того, что тебе не перепадет, а единственный клуб, который тебе зашел, это Рут». — Я не в Руте. А вот это уже был неверный ответ. «Ты в Руте», — утверждает Джисон, и Феликс обреченно, чуть ли не на грани рыданий рычит: — Блять. «Ничего, скрасим твою молодость, потанцуем, выпьем». — Скорее нажремся на аварийный аванс, — мрачно припечатывает Ли, спешно извиняясь перед девушкой, которую задел. — У меня в руках целая литровка текилы. «Так тебя прям красавчик обломал…» Джисон, ты просто не знаешь, что с этим красавчиком с дьявольской натурой он живет в четырех стенах, на которые скоро полезет. И этот красавчик его сюда затащил угрозами. Джисон, проблема ближе, чем кажется, она клеет мне звезды на лицо, переводит мой шампунь, выпивает все напитки в холодильнике и бьет тарелки. Джисон, она конченая блядь, эта проблема, этот красавчик. Джисон, мы спасались из всех передряг и спасались от проблем, но эту проблему ни один верховный суд не решит. Джисон, Феликс даже с тобой не потрахается, чтобы забыться, здесь есть третий запасной. Джисон, я знаю, что ты даже предложишь ему присоединиться, но пойдешь нахуй с такими предложениями. Джисон, я тебя очень люблю, но… «Жди меня, короче». Господи. Господи, если ты есть… Феликс влетает вихрем ужаса в уборную с бутылкой, и тут же стопорится, почувствовав, как кислород выбивается из легких. Как он больше не может дышать. Как весь шум вокруг исчезает за секунду, и позади Ли слышится раздраженный голос: — Вот этого ты делать не должен был. Сбегать. — От тебя сбежит кто угодно, — загнанно тараторит Феликс, затуманенным взглядом осматривая теперь уже тускло-красную длинную уборную со множеством кабинок, позволяя Хенджину схватить парня за шкирку и толкнуть в одну из них, впечатав в перегородку. В одной руке телефон, в другой — текила. Даже обороняться нечем. — Блять, да не дыши ты, — гаркает злостно Хван. — Ты уже не в человеческом мире… — Я надеюсь, меня уже сожрут, — Феликс прикрывает веки, терпя головокружение. Ему не плохо. Его не тошнит. Его тошнит только от Хенджина. — Я хочу дышать… — Ну, извини, звезда, теперь терпи, — демон отступает от парня на шаг, позволяя тому кое-как спрятать в кармане телефон. — Ты понимаешь, насколько мне сейчас вообще насрать, что со мной будет? — шепчет Ли. Он понимает, что в аномалии. И еще понимает, что сейчас, в целом, и умереть не против — ему уже вообще плевать после действий Хенджина, легче просто застрелиться, чем это чувствовать. Легче не жить, а Феликс зачем-то продолжает бороться. — Когда твое тело будут жрать по частям, тебя никакое опьянение не спасет, поэтому тебе придется сейчас функционировать, придурок, — Хван выплевывает это, раздраженно зачесывая волосы назад и пытаясь успокоиться, не доводить свои эмоции. — Ты сейчас врубаешься, что сбежал? — Хенджин говорит это, прикусив щеку изнутри. С терпением. Терпение. Терпение. — В этом, мать его, и суть побега. Никакого терпения. — Не тогда, когда ты привязан ко мне намертво и тебе нельзя отстраняться от меня ни на шаг, блять! — орет Хенджин, вперив горящий взгляд в блондина. — Так, нахуй, не делай так, чтобы я от тебя отстранялся! — голову простреливает от своего же крика, и Феликс сжимается: — Господи… Прости, Господи, он хочет только дышать и ебаться. Он уже не человек. Он, блять, монстр, какие ходят по аномалии, точа на него свои желтые гнилые зубы. Это деконструктивизм, разрушение границ понимаемого Феликсом. — Если бы я не догнал тебя сейчас!.. — Просто заткнись уже и скажи, что мне делать, пока я не чокнулся с концами! — гаркает Ли, держась за бедную бутылку. Он смотрит на нее зло, пристально, долго. Может, ему просто сейчас нажраться с концами? — Ты не нажрешься в слюни в аномалии, — припечатывает камнями сверху Хенджин, поняв, что Феликс собрался делать. Тишина виснет мертвецом. Слышны лишь цепочки пиджака блондина, который хочет дышать быстро, сбито, а не может. Духота — веревка на шее. — На туалет с ногами заберись, — говорит Хенджин, кивнув на закрытый унитаз. — Эта кабинка занята? — по ту сторону, за запертой на щеколду дверью, раздается громкий мужской голос. Эхом по помещению, эхом в голове Феликса, усевшимся на смыв, а ботинки поставив на крышку унитаза. Все происходящее кажется ему ненастоящим, опиоидным. — Игнорируй, — Хван злится. Ли смотрит себе под ноги, он чужие эмоции чувствует. Это не просто моральные ощущения, они почти что физические. Словно энергия вокруг демона раскаляется, охватывает тело Феликса, обжигает и впитывает в себя. Если протянуть к Дьяволу руку, блондин ощутит невидимое давление, обдающее жаром. Ли кажется, будто он включил огонь на плите и теперь пытается его коснуться. А он хочет коснуться. Смертельно, до ожога первой степени. Когда руку ампутируют, а не спасают. В их кабинку стучат из другой, что-то говоря. Феликс по-прежнему не двигается и не реагирует, его мысли заняты абсолютно и бесповоротно Хенджином. Они на нем повернулись, сломав себе позвонки. Что демон собирался сделать там, в толпе? Что он собирался… Он хотел поцеловать? Он мог поцеловать. Так не касаются — интимно, едва, — и так не улыбаются — многогранно, обещанно. Хенджин, ублюдок, чего ты добиваешься? Зачем ты Феликса добиваешь? — Выходи из кабинки, — говорит Хенджин не глядя. Ли моргает пьяно, осторожно, хватаясь на стенку, сползая с унитаза. Вставая рядом с демоном, становится горячо. Феликс со второй попытки дергает щеколду, выбираясь в тусклый коридор. — Мой руки. — Звучит, как приказ, — фыркает Ли, плетясь к раковинам напротив кабинок с длинным вытянутым во всю стену зеркалом. — Я еще тебе не приказывал. Хенджин не угрожает. Он выставляет свои слова фактом — неоспоримым и терпеливым. — И не советую начинать, — бросает Феликс угрюмо, выкручивая кран и начиная вымывать руки, перед этим поставив текилу рядом с собой. В отражении Ли ловит размытый силуэт человека. Почти не изуродованного, в каких-то обносках, без улыбки. Лишь глаза, как у всех застрявших душ, страдают — их нет. Вместо них черные впадины, ошметки кожи, словно глазницы у существа вырвали. — Не смотри. Феликс тут же опускает взгляд, продолжая тереть руки до красноты с мылом. — Мне нужно помыться, — голос Хенджину не принадлежит. Он принадлежит существу позади, его голос словно раздается в голове Феликса, а не в помещении. Ли послушно не реагирует, дожидаясь, когда демон скажет: — Уйди от раковины. Не оборачивайся на него. Вытри руки и спокойно выйди из туалета. Феликс оставляет текилу, двинувшись ближе к выходу. Вытаскивает бумажные полотенца, которые на ощупь как картон, выбрасывает их в мусорку, спокойным шагом двинувшись к двери на выход. Над ней неоном, единственным ярким пятном, горит зеленая надпись: «STOP». Не получив от Хенджина комментариев, Феликс дергает ручку и тут же оказывается в ярком, кислотном красном помещении. Музыка влетает ему в голову, как он влетает в туалет, заполненный молодыми парнями, и чуть не роняет бутылку текилы, сжатую в руке. Ли тут же забивает запахами, дымом, духотой свои легкие, кое-как проходя внутрь туалета. Незнакомцы громко кричат что-то друг другу, некоторые моют руки, другие, опираясь на стены, курят электронные сигареты с коктейлями в руках. Феликс стоит в проходе. Делает большой глоток текилы. Он сегодня нажрется. Ли ловит первую же открывшуюся кабинку, залетая внутрь и закрываясь на щеколду. Плитка узкого помещения блестит под ярким светом, как разбитые стекла на берегу моря. Дешевая красота. — Собрался прятаться? — через глухой шум голосов и музыки пробивается тот, от которого Феликс хочет зарыться головой в песок. — Ты выглядишь, как извращенец сейчас, — вторит ему Феликс, представляя, как Хенджин стоит у его кабинки среди парней, забивших туалет. — Я буду извращенцем, только если ты меня к себе пустишь, — Хенджин посмеивается — хрустяще, как открытый перелом. Да ни за что на свете он тебя не пустит. Феликсу нужна передышка, ему нужно время, хотя бы чертова стена между ним и тобой, где он может побыть не под тюремным надзором, а с кучей своих мыслей. И текилой. Текила греет хорошо — до блевоты на утро. От злости Хенджина почти ничего не остается. Его настроение щелкает за мгновение. Феликс теперь не может понять, раздражен ли все еще его черт, или уже воспринимает происходящее спокойнее, ровнее. Если так и есть, то выдержке его можно позавидовать. Телефон в кармане пиджака начинает мерзко вибрировать, и Ли, опустившись на закрытый унитаз, вытаскивает мобильный. Делает небольшой глоток текилы. Надо закусывать. Если не начнет, то… «Пупсик, я щас буду. Минут через десять». — Какого хера?.. — Феликс давит большим пальцем на глаза. — Тебе до сюда добираться… «Я был в баре с другом, — поясняет Джисон, которого чертовски плохо слышно из-за шума. Кажется, он где-то на улице. — Мы разошлись просто». — Ты поэтому трахаться захотел? — догоняет Ли. Логично. Друг выпил. А у них один мозг и член на двоих — они их делят сладостно и горько. «Я по-прежнему хочу», — смеется парень в трубку и сбрасывает звонок. — Что он там хочет? Феликс крупно вздрагивает, роняя телефон на кафель под ногами и проливая несколько капель из бутылки прямо на экран. Ли поднимает взгляд исподлобья на материализовавшегося перед ним Хенджина, чьей улыбкой можно затачивать ножи. Вот он — герой — хуй горой. Заводила вечера. Пиявка. Сцепленные на шее Феликса челюсти. — А что ты, блять, хочешь? — вторит ему вместо ответа блондин, пытаясь прикинуть, как ему продержаться до прихода друга и как продержаться после. «После» страшнее. — Танцевать, — с улыбкой лепечет Дьявол. Если бы Феликс обыскивал Хенджина в попытке найти спрятанное в карманах сердце и совесть, он изъял бы все кривобокие ухмылочки. Приказал бы оставить за дверью свой голос. Отрезал ему язык. Выколол глаза. Ли никогда в жизни не ловил себя за кровожадностью до первого апреля. — С тобой не танцую, — отрезает Феликс. — Мы даже не начинали. — Уже закончили. Феликс забивает свой рот словами, чтобы из глубины не просочилось: «Укуси меня. Поцелуй. Закончи то, что ты там собирался сделать, пока я не сбежал. Не дай мне сбежать. Просто сделай и все. Делай». Но Хенджин ублюдок, который насаживает на удочку, но на берег не выбрасывает, оставляя плавать с продырявленным окровавленным ртом. Не дает задохнуться. — Ты позвал Джисона? — Хван вальяжно опирается спиной о дверь кабинки. Кожанка поскрипывает. — Я никого не звал, он сам привязался. Это Джисон, — говорит Феликс так, словно это само по себе должно являться объяснением. — Славно, — тянет Хенджин улыбкой. — Вот и познакомимся. Буду рад с ним пообщаться. Не будет. В голове трупоеда план. Голос его искусственный. Все в нем фальшивка, он набит ложью, как шедевр таксидермиста. Он дышит обманом, он течет по его венам, он ядом скапливается на его клыках. И скоро прокусит кожу. Феликс хочет нажраться до того состояния, при котором на утро узнает, что пытался Хенджина зарезать. Он себя за это зауважает. — Может, мне с ним… — Не сможешь, — моментально отрезает Феликс, не дослушивая провокацию демона до конца. На секунду ему кажется, что глаза Хенджина сверкают в неоне, в цвете крови, когда он заинтересованно выгибает брови. — И почему же? — Он мой друг, — Феликс поздно понимает, что угодил в чужую ловушку глупо и беспомощно. По-идиотски. — И что, это одиннадцатый постулат? — Хенджин тянет уголок своих пухлых губ выше, не сводя глаз с блондина. — Это не мешает мне его выебать в этой же кабинке. — Ты не трахнешь моего друга, — цедит Ли, врастая в крышку унитаза, когда Хван отрывается от стены, сделав шаг к парню. Он мягко упирает руку в смыв позади него, наклоняясь низко, дышал бы Феликсу в лоб, если бы дышать умел нормально, щекочет волосами чужое лицо, пахнет духами блондина мертвым номером. Хенджин улыбается, понижая голос до состояния, которое трудно разобрать на фоне шума. — Кого из нас ты ревнуешь, звездочка? А почему тебя так цепляет сраный Джисон, демон? Телефон, по-прежнему брошенный на кафель и облитый текилой, вибрирует. Сердце Феликса вибрирует сильнее. Его удары можно считывать на слух. Ли резко разрывает зрительный контакт с Хенджином, наклоняясь за своим бедным мобильным со входящим звонком и подписью «бейби». Феликс назло игнорирует Хвана, поднимая трубку. «Пупс, мне где тебя искать вообще?» На том свете. — У входа стой, — бросает Феликс и завершает звонок. Он прячет телефон, делает глоток текилы, от которой его скоро превратит в животное, и сползает с унитаза в сторону, которую не загораживает рука. Ли протискивается мимо него, задевая плечом. Пошатываясь, блондин вылетает из кабинки, стирая с губ жгучий спирт. Он уходит, зная, что Хенджин все равно последует за ним. Он всегда будет следовать. До самой смерти. Феликс попадает в сине-фиолетовый кошмар, в басы по всем стенам, в нажирающийся в хлам народ, двигаясь по более-менее свободной стеночке, минуя компании друзей, вжимающего девушку в стену парня, зная, зная прекрасно, что там, за ним, смертью идет Хенджин. Ли его чувствует. Не может не чувствовать. Он вынужден с демоном срастись, и судьбе своей противится до последнего, особенно, когда замечает своего лучшего друга. Спасителя. Спаси его, Господи, Джисон, просто спаси, как спасал, когда Феликс нарвался на копов и ты прятал его в кустах, как когда срывал ему плохие свидания, закатывая скандалы, как когда прикрывал его задницу на парах, Джисон, спаси его. Хан стоит среди огней, потрепанный, с яркими глазами, в каких-то двухслойных джинсах и полосатой майке, высматривая Феликса. И замечая его, тут же орет: — Нихрена себе ты при параде, — окидывает друга взглядом сверху вниз, двинувшись ему навстречу. Джисон перехватывает из его рук бутылку текилы, принюхиваясь к шее Феликса. — А воняешь этой хуйней, которую я терпеть не могу, — и тут же, показательно закусив губу, игриво восклицает: — Я бы тебя прям в туалете… Блять, они задрали со своим чертовым туалетом. — Тебя даже духи не отпугивают, — усмехается криво Феликс, не желая оборачиваться, не желая ничего проверять, не желая видеть, когда в глазах начинает двоиться сильнее, чем при его дерьмовом зрении. Джисон делает несколько глотков текилы, на выдохе вытягивая: — У меня стокгольмский синдром, — и с размаху впечатывается в друга, небрежно сдирает с его волос резинку, попадая в нее с первого раза, сжимая чужие распущенные патлы в кулак, вбивая друга в стену поцелуем. Нарушенные личные границы. Позволение себе непозволяемого. Хану плевать на границы. Он знает Феликса наизусть, каждый камень внутри него, каждое чувство, каждое «за» и каждое «нет». Он имеет право делать то, что обычным партнерам делать нельзя, то, к чему те могут прийти спустя годы трепетных касаний, избавления от стыда, моральной и физической открытости. Джисон знает свои права в отношение друга, и этими правами бесстыдно пользуется, касаясь давно изученных губ, облизывая их, как псина, потому что целуется он мокро, грязно, но не глубоко. Глубоко — лишь по желанию Феликса. Ли бьется головой об стену, отвечая другу, который лапы свои тянет везде, обхватывает за спрятанную под пиджаком талию, потому что может. Потому что ему можно лезть под одежду Феликса, можно таранить его тело, можно касаться мест, которые друг скрывает под одеждой от других. Феликс не испытывает от поцелуев с Джисоном чувств, как и тот тоже. Это что-то физическое, что-то теплое, их персональный язык любви почти в прямом смысле — языками бороться во рту они не особо любят. Им нравятся касания, нравится жар и нравится принадлежность, нравится удовлетворять свой тактильный голод, нравится красота, которую они поглощают. Но сейчас Ли чувствует стыд за то, что позволяет себе целоваться с другом и при этом чувствует свою победу. Ты не сможешь потрахаться с Джисоном, трупоед. Друг ни за что в жизни не прикоснется к тому, что принадлежит Феликсу. А ты, уебок, просто иди нахуй с такими высказываниями. Ли приоткрывает глаза, мутным взглядом замечая за спиной Хана силуэт. Блондин не видит лица, он видит лишь черты, и знает, кому они принадлежат. Белый шум в ушах чернеет, густеет, наливается грозой. Мир качается в такт движениям головы Джисона, расшатывается, теряет опору, и Феликс видит лишь то, как губы Хенджина растягиваются в зловещую улыбку. Она сдвигает что-то внутри Ли безвозвратно. Так рождаются цунами в морских глубинах. О том, как они заканчиваются, не пишут в учебниках истории. Не гравируют на могильных плитах. О том, как заканчиваются такие цунами, снимают порно. Феликс отрывается от поцелуя с Джисоном, позволив тому чмокнуть себя в щеку, и говорит, надеясь, что даже сквозь бешеные басы демон его услышит: — Хватит пялиться. Хван не повышает тон, чтобы быть услышанным, заместо этого шевеля своими блядскими губами так, чтобы Феликс прочитал по ним: — Отсоси — потом проси. Хенджин возбуждает в Ли животное, заставляет сердце биться в новом, еще не изученном темпе, и этот темп сердце с готовностью подхватывает, гонится, а может, убегает прочь, спасаясь от волны, которую разбудили, растревожили, подняли со дна, и теперь ее рокот тугой болью опоясывает мозг. Джисон отстраняется от Феликса, обернувшись назад. Округляет свои большие глаза и роняет с легким поклоном: — Ой, бл… Здрасьте. Хан тут же разворачивается обратно к другу, втолкнув ему бутылку текилы в руку и прошептав: — Это тот, кто тебя обломал? — Феликс многозначительно молчит, выглядывая в чужих глазах ужас. Джисон еще раз оборачивается, видя, как Хенджин в двух метрах от него миленько улыбается, помахав парню ладонью. Хан нервно тянет улыбку, махнув рукой в ответ. — Если между вами что-то было… — обращается он вновь к Феликсу с абсолютной серьезностью. — Ничего, — перебивает его Феликс. К сожалению. — Если между вами что-то будет, — меняет Хан тактику, выглядя тревожным, — я тебя после него, — акцентирует, — трахать не буду, понял? Это будет позором для нас обоих, потому что в сравнении с этим… — Джисон, не оборачиваясь, указывает на Хенджина большим пальцем. — Не волнуйся, на твоем месте я буду представлять его, — фыркает саркастично Феликс, но Хан качает головой, припечатывая: — Нет, бро, я даже для такого не настолько хорош. — Господи… — Ли прикрывает глаза. — Послушай, невозможно спать с другом после того, как переспал с Богом. — Заткнись уже, — Феликс толкает Джисона в плечо, за которое и цепляется, насильно разворачивая парня в сторону и толкая ближе к Хенджину. Стразы на его переносице завлекающе сверкают вместе с глазами, по которым проходит рябь света. — Это… — Ли мнется, выдерживая чужой взгляд, который сосредоточен не на нем. На Хане. — Это Хван Хенджин, — я его самолично так назвал. — Это Хан Джисон, — выковыривает из своей глотки слова. Вот и познакомились. — Блять, да его нашим покажи, они его в музей как статую Древней Греции запихнут, — выпаливает ошарашено Джисон. — Если Минхо не решит ноги переломать, — добавляет тише, а после натягивает на лицо доброжелательную улыбку, протягивая демону руку. — Приятно познакомиться, ты очень красивый. Господи. Господи, услышь Феликса и избавь его от этих мучений. — Спасибо, взаимно, — Хенджин добропорядочно жмет чужую руку, говоря так же громко, чтобы они с Джисоном друг друга слышали. — Ты это, извини за сцену, — с неловкостью произносит Хан, имея в виду поцелуй. — Мы просто друзья, ты не подумай… — Я знаю. — А… — замолкает Джисон, стрельнув взглядом в Феликса. Знает. Ага. И как же он такое знает, если они познакомились только что в этом клубе? Ли этот вопрос читает во взгляде друга, дернув головой, мол, не спрашивай. Просто молчи. — Прекрасно, ты пьешь? С этого вопроса все проблемы и лезут. — Мы пьем! — Так это отлично! — тут же отвечает Джисон, повернув голову на двух абсолютно незнакомых парней, которые висят друг на друге, улыбаясь. Порядком вспотевшие от танцев, от духоты, они сжимают в руках стаканчики с алкоголем. — Хан Джисон, — второй раз представляется парень, протягивая руку, которую жмет парень чуть более высокий, с забитыми пирсингом ушами. — Однофамильцы! Я Хан Чонсон. — О! — восклицает Джисон удивленно, хлопнув фривольно парня по плечу, пока второй, низенький, наверное, сантиметров так сто шестьдесят пять, говорит со смущенной улыбкой: — Ким Доюль. На нем свой взгляд задерживает что Джисон, что Феликс, что Хенджин. — Ангелочек, повтори, я не услышал твое пение, — лепечет Хан, с большой вероятностью нарочно, чтобы парень повторил громче. Доюль миниатюрный, зажатый, с высоким голосом и прекрасными внешними данными — такими, каким позавидует любая девушка. Его волосы кажутся каштановыми, но не разглядишь из-за прожекторов. Закрученные. Кудрявые местами. Его глаза поразительно большие, подкрашенные, тонкие губы и крайне широкая смущенная улыбка. Это идет в большой контраст с ярко выраженной челюстью и скулами, особенно, когда он приближается чуть ближе к Джисону, коснувшись его плеча рукой. — Ким Доюль! Феликс уже понимает, что все, о чем будут мысли друга, — то, как он будет это имя шептать на ухо этому малышу в сером гигантском свитере. — Проследи за тем, чтобы я проснулся не с тобой, а с ним, — на секунду склоняется к Феликсу Джисон, не отводя своего цепкого взора от парня. — Слышал? — Ли бросает взгляд на Хенджина, толкнув его бутылкой текилой. — Следи. — Это твоя задача, — Хван закатывает глаза. — Моя единственная задача сегодня до дома ползти, а не идти, — блондин делает глоток текилы, протягивая ее Джисону, который без раздумий втюхивает бутылку Доюлю, уже предварительно готовя себя к слюнообмену с пареньком. — Вы танцуете? — интересуется Хан, переключив внимание на Чонсона, который кивает пьяно, ткнув пальцем в друга со словами: — Я снимал его с шеста. — Зря, — тут же бросает Джисон, замечая, как Доюль смущенно улыбается в горлышко бутылки. — Мы составим тебе компанию, бро, поверь, вот этот, — он обхватывает Феликса за плечи, — если его нажрать, то превращается в нечто. — Ли Феликс, — представляется с заторможенностью парень, ткнув пальцем в сторону Дьявола. — Хван Хенджин. — Нихера себе, твой голос… — Чонсон абсолютно не скрывает своего удивления. — Круто, реально круто. Феликс пьяно щелкает пальцами, мол, спасибо, родной, комплимент засчитан. Слышать приятно. Было бы еще приятнее, если бы Хенджин обратил на это внимание при первой их встрече. Ли привык к тому, насколько большой контраст между его внешностью и голосом, поэтому особо его не впечатляли чужие слова, но Хван ни слова не сказал. Ему хочется открыть насильно глаза и бросить: «Все заметили, один ты, трупоед, долбишься». У тебя же слух хороший, какого… — Нет, вот он, без пизды, ангел, — Джисон шепчет громко на ухо Феликса, когда Чонсон уводит друга в толпу, а за ними бредут оставшиеся трое, проталкиваясь через людей. — Да, я вижу. Он блядь, — согласно кивает Ли, потому что тоже это чувствует. Чувствует, что за серым свитером и игривыми глазами сидит бордель. Это уже чуйка, стадия проверенности. Феликс отпивает текилу, которую с улыбкой протягивает ему Доюль, приближаясь к подъему на шест. — Пиздец, — без негативных эмоций причитает. — Надеюсь, этот шест ведет в Рай. Знал бы ты, что Рая не существует. Хенджин позади усмехается то ли на слова, то ли на следующую разворачивающуюся картину: Доюль без зазрения совести забирается наверх, к танцующей девушке с улыбкой, и протягивает Джисону руку, а тот хватает Феликса чуть ли не за шкирку наперекор всем его протестам. — Давай, ты уже достаточно нажрался. Феликс да. Феликс, в общем и целом, просто да. — Хенджин, лезь, — с высоты полета говорит вдруг Джисон, на что Ли пьяно сощуривается. — Ты что твори… — Ставлю крест на нашем сексе. Спасибо, Джисон, ты настоящий друг. Пошел нахуй. Хенджину два раза повторять не надо, но, материализуясь на шесте, центром его внимания оказывается девушка, что танцевала на нем до этого. Становится тесней, ярче, чем до этого, и сраный демон уходит в отрыв, развлекаясь и танцуя с незнакомкой, которая знает, как двигаться, знает, как развлекаться, особенно хорошо применяя свои навыке на незнакомце. Хван улыбается ей отрывисто, завлекающе, и девушка ему что-то кричит по типу «ты хорошо чувствуешь ритм», и Хенджин говорит ей на ухо: «тебя я чувствую еще лучше». И это невыносимо тяжело, это заживо освежевывает Феликса, потрошит, раздрабливает. Это невыносимо терпеть. Слышать. Это то, что на утро ему вспоминать не захочется ни под каким предлогом. Хенджин может недолюбливать Джисона своей демонической, трупоедной сущностью, но Джисон Ли спасает, потому что не бросает друга на сраном подиуме одного, даже несмотря на свою очевидную заинтересованность в новом знакомом. Он укладывает руку на талию друга, призывая подпевать очередной зафорсенной в интернете песне. И, казалось, тут главное бухим не свалиться на пол, не переставать улыбаться, когда тело горит, сжигается алкоголем, сжигается запахами, ночью, не переставать танцевать и громко орать на подхвате с толпой, когда с потолка сыпятся белые бумажные конфетти под кульминацию песни, выпуская дым в зал. Жить и двигаться. Жить и двигаться, даже когда Феликс чувствует легкий укус на раковине своего уха и резко оборачивается на Хенджина, улыбающегося мокро, заигрывающе ровно секунду до момента, пока девушка не развернет его к себе лицом. И он продолжается, наверняка продолжает улыбаться ей точно так же. А ухо Феликса сгорает. Это было слишком коротко. Слишком мало. Слишком незаметно. Слишком для него. Хенджин играет так, чтобы выигрывать. Все тузы у него на руках, весь контроль в его поводьях. У Феликса же весь контроль закончился на поцелуе с Джисоном, и даже тот не был совершен с его собственной инициативы, и даже тогда Хван не прекращал улыбаться, невесть о чем думая в тот момент. Он будто ждал, подначивал. Давай, звезда, продолжай, не отрывайся, посмотрим, как далеко ты сможешь в своем сопротивлении зайти, в какой момент я тебя остановлю и остановлю ли в принципе. Феликс чувствует то ли энергию, исходящего от танцующего к нему спиной Хенджина, то ли он просто уже пьяный до отвала хотелки, и ему лишь хочется думать, что он Хвана чувствует. Это за гранью человеческого познания. Это возможность не касаться, но все равно чувствовать. Это сильнее зрительного контакта, сильнее давящей атмосферы, сильнее сексуального напряжения. Это чувство огня. Ты можешь его видеть, но как только подносишь руку, ты напрягаешься, осознавая, насколько жар обжигает. Он спалит до углей. Феликс уже слабо понимает, что творится. Он знает, что они всей компанией танцуют среди людей, что Доюль облизывает во всю рот Джисона, а Чонсон снимает это на камеру, оря сквозь музыку Феликсу с Хенджином: — Я ему утром покажу, он охуеет! И Ли смеется заливисто, жалея, что сам не успевает врубить камеру. Они выкатываются из клуба лишь тогда, когда на улице Хондэ затоплено людьми все. Никто уже не разбирает, кто бухой, а кто трезвый на половину, двери белой машины с надписью «отсоси — потом проси» открыты настежь, вокруг и внутри нее тусуются парни с девушками, на капоте стоит несколько бутылок алкоголя. Весь район в мусоре и хаосе. И именно на ней, по пути в бар, Чонсон с Джисоном, прикончив бутылку текилы, знакомятся с каким-то парнем. И пытаются, пьяные, найти с ним общий язык. В прямом смысле. — 韓国語は少ししか話せません。 — Хана… Семасен, че? — Джисон пьяно восклицает, абсолютно не врубаясь в сказанное парнем, который громко смеется, прикрывая рот рукой. Он похож на крашеного волчонка. Спутанные красные волосы пушистые, торчащие во все стороны, красивые острые черты лица и пирсинг на губах. Змеиный укус. — Он сказал, что они очень мало говорят на корейском, — расслабленно переводит Хенджин, и Чонсон в шоке открывает рот. — Ты знаешь японский? Феликс закатывает мысленно глаза, потому что на практике он бы потерял равновесие от такого действия. — Да, — говорит Хенджин. — Мы нашли общий язык! И тоже в прямом смысле. — What’s your name? — заплетающимся языком спрашивает Феликс хриплым низким голосом, от которого что парень, что девушка рядом с ним прикрывают рот, и последняя кивает ему, пытаясь проговорить слова четко: — Хама-гучи Се-и-ка. — Хамагучи Сейка, короче, — нормально говорит Хенджин, скептически зыркнув на Феликса. — Откуда у тебя акцент? — Моя мать австралийка, придурок. Таким образом, спустя десять минут непонятных переводилок, узнается, что парня зовут Имаи Кайза, а его девушку Хамагучи Сейка, и как только Хван зовет ее по имени, Джисон толкает парня в плечо, пьяно возгласив: — Прояви уважение, ебан… — Не зови японцев по имени, это слишком грубо. По фамилии, — поясняет Феликс, понимая, что все сочтут это за неуважение, хотя Хван, скорее всего, просто не в курсе тонкостей чужой культуры. Хенджин едва воздерживается от фырканья, но Хамагучи оказывается достаточно очаровательной и пьяной, чтобы замахать руками, говоря по-корейски, мол, все в порядке. Она действительно мила. У нее короткие волосы, два торчащих хвостиста по бокам, сбритые брови и смоки айс. Короткая джинсовая юбка и обтягивающая грудь майка с Барби, на которую с шеи свисают какие-то детские ожерелья. Тонкие ноги смотрятся забавно на широкой высокой платформе ботинок, колготки, скорее всего, специально порваны, а на плечах висит теплая джинсовка. Понимание между всех их компании заканчивается английским, корейским и японским, и все языки мешаются между собой в попытке что-то узнать. Понимание присутствует всегда. Понимание здесь только сводится к одному — алкоголю, новым знакомствам и счастливому времяпрепровождению, ограненному смехом. Оно приводит их всех в бар, где Феликс с Кайза пьют шоты на брудершафт, пока Джисон, влипившись в Доюля у себя под боком, с Чонсоном пытаются выведать что-то у девушки парня. Эта же мирная девушка в три часа ночи делает колесо прямо на улице, и Доюль, путем жестов и ломаного акцентного английского, пытается сказать, что, мол, давай сделаем вместе. Бухие вдрызг, колесо они делают синхронно и идеально. — Блять, он охуенен, — все, что на это говорит Джисон, хватаясь за сердце. Хочется схватиться за чужой член, но до этого за несколько часов они пока не доросли. Улица толпится сигаретами, людьми, машинами, двоящимися в глазах вывесками, громким наглым смехом, потому что, когда Джисон пытается с японцем прийти к какому-то соглашению путем коротких жестов и «you know» и «yeah» смеется даже Хенджин. Его смех выбивается из общей колеи. Не для всех, но для Феликса. Этот смех по нему вибрацией проходится, алкогольной патокой. Они шатаются по улице, находя розовую фотобудку, перед заходом в которую Сейка роется в своей миниатюрной сумочке, стопоря Феликса. Тот послушно ждет, когда девушка достанет помаду из косметички, осторожно коснется миниатюрными пальцами его склонившегося к ней лица, вырисовывая малиновой помадой на щеке Феликса сердечко. — Мы обязаны поместиться, — причитает Джисон, залетая в достаточно свободную, но все равно не способную вместить полноценно стольких людей фотобудку, и похлопывая по своим коленям. — Ангелочек, дуй сюда. Ангелочек дует. Доюль, прикрыв смущенно рот, усаживается на колено парня, который зовет следующего: — Хенджин. Вы с Феликсом! Чонсон, ты у параши. — Я уже понял, — без негатива фыркает однофамилец, усаживаясь на корточки перед Джисоном с другом, который закидывает на плечи того колени и свешивает ноги, смеясь. Конструкция. Хенджин вжимается плечом в Джисона, и Феликс смотрит на это безобразие лишь с жаром. Жаром. Жаром везде. Ему хочется просто раздеться, скинуть с себя пиджак, водолазку, он бы на колени Хенджина не просто присел, он бы уселся по самое не хочу, голова его не думает в трезвую сторону, когда Ли спотыкается. Вовремя ловит равновесие, усаживаясь на одну ногу Хенджина и чувствуя под собой грубую джинсу. И вздрагивает, чувствуя, как ладонь Хвана крепко обхватывает его за талию, проникая под пиджак. Феликс слишком пьян. Пьян до беспорядочности. Пьян достаточно для того, чтобы начать ерзать, вертеться, как глист. Места становится меньше, потому что с краю усаживается Сейка, а парень в ногах своей девушки, чтобы составить бедному Чонсону компанию и заодно проплатить фотобудку. — У нас три попытки. На каждую пару, — сразу оповещает Джисон, говоря, что раскошелиться придется. Хенджин эту фразу решает услужливо перевести. Сейка двумя руками показывает большие пальцы, соглашаясь. Главное, что все друг друга поняли. Феликс же понимает, что такими темпами у него встанет. Первая партия фотографий залетает спокойно. Они одновременно улыбаются, показывают знак мира, смеются, затем камера запечатляет момент, когда все смотрят на Феликса, который выставляет щеку с нарисованным помадой сердцем вперед. Сейка тянет лицо Имаи на себя, заставляя того вздернуть голову, и целует его в момент вспышки. Камера щелкает. Джисон оставляет поцелуй на щеке расплывшегося в улыбке Доюля, а Хамагучи театрально прикрывает удивленное лицо. Хенджин подмигивает на камеру, но он знает, что все равно нигде не получится. Ему просто забавно покривиться в объектив, уловить момент движений. Он знает. Поэтому на одной из последних фотографий пользуется этим. Таймер отсчитывается. Три. Два. Один. Хван, улыбаясь, вытягивает во всю возможную длину язык и проскальзывает им прямо по щеке сидящего на своем бедре Феликса, смазывая малиновое сердце в тот момент, когда вспышка касается их ночной компании. — Сука! — громко орет Ли, дергаясь с места и влетая макушкой прямо в потолок фотобудки. И тогда Хенджин начинается смеяться громче всех. Глаза его дьявольские прячутся за складками век, губы растягиваются, и он открыто ржет с метнувшегося пьяного блондина, которого от падения останавливают только руки Чонсона, орущего, чтобы парень его не затоптал. Из фотобудки Феликс выбирается последним вслед за ухмыляющимся Хенджином, пока остальные уже распределяют фотографии, справедливо решая оставить японцам те, где они целуются, Доюлю и Чонсону те, где первого в щеку девственно цомкает Джисон, а второму в лицо прилетает ботинок, а Феликсу с Ханом достается остаточный блядушник. Сердце на щеке размывом ползет вверх. — Хенджин нигде не получился, — подмечает Чонсон. — Мне не обидно, — тянет Хван, цепляясь взглядом за травмированного будкой Феликса. Горящего. Он правда местами красный. Красные его уши, щека от жара, от алкоголя, от гулкого сердцебиения. Тени на его глазах малость поплыли, скомкались, будто парень в этой фотобудке не позировал, а трахался. Он травмирован этой ночью и вместе с тем ей рад. Ночь абсолютно незапланированной встречи, нервной, аномальной, пьяной и веселой. Когда едва светает, становится порядком холодно, колко. С парой бутылок соджу из круглосуточного магазина тепло. Улица превращается в отхода. Они всей компанией шатаются городу, Феликс идет чуть позади, пялясь на Чонсона и Джисона, спевшихся, смеющихся о чем-то с Имаи даже без неформального переводчика. Ли чувствует себя грязным. Телефон в кармане по-прежнему испачкан текилой, он сам весь ею пропитан, а на щеке его смазанное помадное сердце, которое осталось нетронутым после фотобудки. Опьянение становится усталым. Отдает слабостью и болью в ногах. Феликс мягко усмехается, глядя на их своеобразную компанию. Сейка со своим парнем пытаются помочь какой-то бухой в хлам незнакомке поднять валяющуюся на асфальте подругу. Руки Джисона постоянно придерживают пьяного Доюля, который клонит к парню голову, трется об его плечо. — И… — язык заплетается. Ли не смотрит на идущего в метре от него Хенджина. — Тебе хоть было весело, типа? Ты даже не пьян. — Чтобы повеселиться, мне не нужно быть пьяным, — мирно протягивает демон, созерцая компанию со спины так же, как и блондин. Волосы того растрепанные, похожие на стог сена. Хван же, вопреки происходящему, выглядит слишком аккуратно. Ничего не помялось, лишь волосы тоже истрепались от танцев. Глаза не поплыли, стразы не потерялись по дороге, он чистенький. — Так ты все же веселился, — Феликсу хочется замолкнуть. Язык постоянно липнет к небу. Ему будет потом плохо до рвоты, но сейчас он под туманным небом. тихим городом, отходящим от ночи с такими же пьяными людьми. Хондэ превращается в свалку. Остаточные песни играют из заведений, люди на узкой улице смеются, курят, пытаются помочь тем, кто пьянее их. Мусорные ведра переполнены. Ли ногой задевает жестяную банку под ногами, отпихивая ее в сторону. — Было интересно, — Хенджин говорит искренне, без негатива. — Сколько раз я такое видел, но никогда не принимал участие. — Тебе повезло, — Феликс икает. — Все обычно, ну, — вздыхает, — поскучнее проходит. — И как же? — Ну, типа, без всех этих странных знакомств. Когда как. Это даже грустно, — Ли глядит в спину смеющейся Сейки с Чонсоном. Она восклицает что-то на японском, вскинув руку с бутылкой клубничного соджу. — Вот это все, — очерчивает рукой компанию впереди. — Оно не повторится. Ночная акция. Она с ним, — указывает на пару девушки с красноволосым парнем, — уедет обратно в Японию. Может, инстой с ребятами обменяются. Чонсон, — переводит указательный палец на идущего вперевалочку парня, — Чонсон просто веселится, мы его даже не знаем, связь с ним пропадет. Этот, — цепляется за Доюля, повисшего на Джисоне, — они перепехнутся или типа того, а потом забудут друг о друге. Мы все встретились сегодня, чтобы разойтись. — С чего вдруг такой вывод? — Опыт, — спокойно хмыкает Феликс и вновь икает. Сердце все же хочет покинуть его, хочет выйти хоть как-то, выпленуться через рот. — Может, Джисон с Доюлем начнут встречаться, — усмехается Хенджин, разглядывая парочку. — И твой дружок захочет с Чонсоном дружить и таранить японцев сообщениями. — Опти… — икает, — мистично, — Хван посмеивается, стрельнув в пьяного Феликса взглядом. Ли плетется кое-как, а демон шагает расслабленно, спрятав руки в карманах кожанки. — Джисон не такой дружелюбный, он любит развлекаться. Ему на Чонсона плевать, у него есть мы. — Решаешь за него? — Знаю его. Он тратит свои силы только на нашу компанию, он не хочет растрачиваться на других. С ним нереально сейчас сблизиться, — объясняет Феликс скомкано. — Чонсон может стать просто знакомым, а Доюль, — вновь криво указывает на парочку, — просто Доюль. Мальчик-страсть. Джисон с ним поебется и съебется, — смеется от своих же слов. — Он, типа, да, очаровательный, — кивает сам себе. — Но Джисон в это не полезет. — В любовь? — не понимает Хенджин. — До любви дорасти надо, — смеется Феликс хрипло, сипло из-за сорванного голоса. — Он хочет любви и все в таком духе, но на нем проклятие: он влюбляется в тех, кто не любит его, а в него те, которых не любит он. В итоге он, короче, просто, — икает, — закрылся, — жмет легко плечами. — Ну и плевать. Он все равно не ставит романтику выше дружбы. Люди же они, ну, влюбляются там, женятся, детей заводят. Джисон не такой. Он не променяет своих пташек на друзей. — Что мешает совмещать и не выбирать? — не понимает Хенджин такой позиции. — А то, что ты с этим просто никогда не сталкивался. Он будет вставать в спорах на сторону друзей, а не партнеров. Если бы он выходил замуж, то позволил бы устроить дебош на свадьбе вопреки жениху. У него, — тычет пальцем по своему виску, — в башке свои тараканы. Он знает, что в нормальных отношениях эти тараканы мало кто примет, в отличие от друзей. — Но кто-то может принять. — Может. И будут чужие тараканы с джисоновыми жить долго и счастливо. Надеюсь на это, — икает. — Но верится слабовато. Он поэтому живет с Минхо с тех пор, как мы уник закончили. Им легче всю жизнь друг с другом провести, чем пытаться найти тех, кто их будет знать и понимать лучше. — А если… — Не, Минхо не влюбится, — отмахивается Феликс от чужих слов. — Он с самого рождения не испытывал к кому-то симпатии. Потрахаться там на ночь может, да, но не более. Ему на людей насрать. Его можно только принимать и любить вот таким вот, чем мы все и занимаемся. — Даже мы ближе к романтике, чем вы, — усмехается Хенджин, задумавшись. Это достаточно странно, он пытается уложить в своей голове информацию. Люди склонны к любви, они ходят на свидания, встречаются, обзаводятся семьями — все как Феликс и сказал, но есть и те, кто до этих пунктов дальше, чем сами демоны, хотя те даже за людей не считаются. — По тебе не скажешь, — икает. — Ебаться и любить — разные вещи. — Это твое мнение, — спокойно отвечает Хенджин, никак не поясняя свои слова. И в этом проблема. Он ничего не поясняет. Феликс не способен существо рядом с собой систематизировать, понять. Хван будто оставляет недосказанность после каждого своего слова, и блондину остается только дышать ею, догадываться, какие ноты аромата недосказанность включает. — Почему ты… — Ли икает, от усталости готовый свалиться с ног, — ты не получился на фотках. — Я нигде не могу получиться, звездочка. Что на фотографиях, что на камерах мое лицо будет размыто. Фотографии могут казаться неважными ровно до тех пор, пока они не окажутся единственными, что у вас останется. Хенджина не будет даже на них. — Потому что тебя не должны запоминать люди? — понимает Феликс опять с этой чертовой колкостью в груди. С необъяснимой ему эмпатией. Почему ему становится грустно, а самому Хвану нет? — Они все меня вскоре забудут, — кивает на компанию. — Для них я останусь каким-то человеком в компании, которого зовут Хенджин и которого они никак не могут вспомнить. Кто я, что я делал сегодня, — пускает смешок без жалости. Просто озвучивает факт. — И Джисон? — Спорно. Если бы он знал меня как твоего соседа по квартире, он бы просто помнил, что некий Хенджин живет с Феликсом. Нужно напрячься, чтобы вспомнить, что с этим Хенджином он пробухал всю ночь. Он, может, не забудет, что я есть, но внешность мою никогда не вспомнит. Вспомнит только в момент, как увидит меня вновь, и то, если видеть меня будет периодически. Если я пропаду с поля его зрения хотя бы на полгода, он забудет все, что связано со мной, — помолчав какое-то время и поняв, что Феликс на его слова ничего не отвечает, Хенджин усмехается косо. — Что, расстроен тем, что я получился размытым на фотографии с сердцем? — И слава Богу, — фыркает Феликс, боясь даже мысленно возвращаться к фотобудке. — Не хочу заново видеть этот позор. — Не беспокойся, звезда, я могу освежать тебе воспоминания до бесконечности. Хенджин умеет угрожать. Он угрожает так, как угрожают террористы. Выбери сам, что прострелить: глаз или сердце? Что ты хочешь поразить: разум или душу? Феликс решает просто промолчать, сделав вид, словно слова Хвана такие же пустые, как и его грудная клетка, но Хенджин вдруг наклоняется к нему, тем самым заставляя Ли отшатнуться зверем. Слишком самоотверженное действие для того, у кого в глазах все плывет от выпитого, и блондин спотыкается об очередной мусор на дороге. Реакция демона беспощадная. Он хватает Феликса за лацкан пиджака, цепочки звенят, бьются друг о друга, и, честно, лучше бы Ли грохнулся. Проваляться на асфальте — самая безобидная участь, поэтому Феликс даже рефлекторно не впивается в чужие руки, дабы спасти себя от падения. — Иди сюда, — Хенджин проскальзывает языком по улыбающимся губам, и тянется, мать его, к щеке парня, который тут же начинает брыкаться. — Блять, отцепись от меня, — шипит Феликс. Ему хочется, чтобы демон перестал существовать: чтобы его стерло из истории, чтобы его никогда не было, чтобы никогда не будет. Но он стоит перед ним и улыбается набок, и ухмылка эта перевешивает его голову, делая Хенджина расхлябистым, любопытным, хищным и невинным одновременно. — Не дергайся, — просит демон по-доброму. Хватка на пиджаке отнюдь не такая добрая. Он словно готовится проломить блондину череп, озвучивая свои действия и прося не волноваться. Феликс вжимается в себя, пытаясь отойти назад, но Хенджин меняет тактику на удушающую. Он второй рукой зарывается в чужие распущенные волосы, и сжимает так, что Ли застывает, сжав губы, задышав судорожно. Мысли стопорятся. Действия тоже. Когда тебе угрожают ножом, лучше лишний раз не трепыхаться. У Феликса первородные инстинкты, против которых он не прет. Хватка в волосах — его стоп-слово. И Ли тут же застывает, как вкопанный, не способный сконцентрироваться больше ни на чем, кроме чужих пальцев, сдавливающих его, мешающих двигаться. Феликс пьян, как последняя тварь, у него перед глазами мир двоится без преувеличений, приходится моргать чаще, чем дышать, чтобы попытаться уловить фокус хоть на чем-то, и сейчас его фокус совершенно не там, где должен быть. — Не дергайся, говорю же, — мирно лепечет Дьявол, горловым пением своим ударяя Феликсу по паху. Им либо насильственно, либо затраханно. Одно и то же. Насильно затраханно. И Ли не дергается. Тяжело дернуться, когда любое собственное движение приведет к бесконтрольной похоти. Феликс стоит и ждет. Феликс может противиться до победного, он и пальцем не шевельнет в сторону собственной инициативы. Он позволяет самому Хенджину пересекать границы, потому что может противиться лишь себе, но не этому ублюдку. Схватив Феликса за волосы, с ним воротить можно что угодно, он не пискнет. Он попытается перебороть отвратное возбуждение, но звука не издаст. Давай, трупоед, совершай, что задумал. Нет, не делай. Давай, подвинься ближе, укуси меня, дай впиться в твой сраный язык и выдрать его изнутри. Нет, просто отцепись от меня уже. Давай, давай, давай, прекрати пялиться и просто сдвинься ближе, обнаглей с концами. Нет, придай своей морде играющий вид и посмейся. Да. Нет. Хенджин, не ослабевая хватки, нарочито медленно приближается к щеке блондина, специально склонив голову к боку, чтобы следить за чужой реакцией. Так следят только мородеры за своей добычей. Хван с оскалом проводит носом по челюсти, опаляя дыханием кожу специально, и Феликс дергается непроизвольно, зубами кроша себе рот, чтобы не чокнуться. Хенджин вытягивает язык — Господи, Ли его вырвет однажды, —проходясь шершавостью и мокростью снизу вверх медленно и чувственно, словно слизывает сливки, а не помаду, помешанную с солоноватостью пота. Феликс не дышит. Хенджин — причина, по которой люди запирают двери и заколачивают окна, забивают комнаты психбольниц поролоном, а ночью закутываются в одеяло с головой, когда слышат где-то в коридоре шорохи. Надеются, что спасет. Хван резко отпускает Феликса, отходя от него на шаг, и парень, потеряв всю свою опору и лишившись ног, пошатывается. Он спасается от падения на асфальт только из-за того, что вовремя упирается в него руками. Демон смотрит на него сверху вниз и гортанно посмеивается, пряча как ни в чем ни бывало свои руки в карманы кожанки. — Эй, Джисон! — прикрикивает Хенджин компании, от которой они порядком отстали. — Тут твоему ненаглядному дурно! Гребаный ублюдок. — Бля, пупсик, это все текила, — Хан вовремя разворачивается, зашагав к другу вместе с остальными. — Проблюешься, а? Полегчает. Феликс поднимает цепкий взгляд на друга с яростью. Ему полегчает, только если Хван Хенджин, пялящийся на него с издевкой, мучительно сдохнет, а это априори невозможно, и мечта Ли не осуществима, и стремиться тут не к чему. — Будь другом, въеби ему, — цедит Ли, хватаясь за пьяного друга, который сам близок к тому, чтобы лизать асфальт. Чонсон следит за тем, чтобы блондин стоял ровно, и их взгляд впивается в мило улыбающегося Хенджина. И мухи не обидит. — Аргументы? — выгибает Джисон бровь. — Его существование. — Не аргумент, — Хан тянется к телефону, прищурившись, чтобы что-то разглядеть. Оповещает буднично: — Такси будет через пять минут. Наше — через семь. — Куда, стесняюсь спросить? — шатающегося Феликса любезно помогает придерживать Чонсон. Ему дурно. Вот теперь его тошнит. — Так, ну, Хамагучи с Имаи до отеля, а потом до тебя, — отмахивается Джисон. Ли вырывается из беспомощной хватки Чонсона, который оседает сам на асфальт, хватаясь за голову, потому что плохо скоро будем всем. Они еще держатся молодцом. Доюль спрашивает что-то у друга, пока Феликс несвязно шипит: — Какого хера моя хата… — Потому что ты мой друг, — Джисон кладет со шлепком руку на его плечо, из-за чего Ли опять чуть не валится. Говорит заговорщическим шепотом: — И ко мне приклеился сам ангел. Я не потащу его к Минхо, Минхо ему все крылья поотрывает, а друзья в беде не бросают. — Я буду первопроходцем. — Я не помню, а ты говорил вообще, где живешь? — Хан обращается к самому трезвому из их сборища — Хенджину. Тот во всей своей клоунской красе, во всем осклабистом величии, и Феликс сжимает челюсть, борясь с тошнотой и ужасом. — Короче, ты с нами, — устало машет Джисон рукой. «Он со мной» — пролетает в голове Феликса. Он не с «нами», он со мной. Мы неразрывны. Мы склеены. — Ты же не против? — уточняет зачем-то Джисон у демона, который натягивает на лицо наигранную улыбку. — Совсем нет. Эта ночь хоть когда-нибудь кончится? С японской парой они прощаются громко. Даже Чонсону приходится отодрать себя от асфальта, чтобы обняться и покивать на кривые фразы на корейском, а Джисон обнимается, как в последний (это и был последний раз), желая на английском им удачи. Феликс позволяет девушке напоследок растрепать свои волосы, вымученно улыбнувшись. Когда подъезжает уже их такси, мужчине приходится заплатить дополнительно, чтобы он согласился тащить в своей машине сразу пять человек. В качестве самого адекватного посадили на переднее сиденье Хенджина, оставив пьяных парней жаться друг в друга в тесной машине. Феликс сваливает свою голову на плечо уже засыпающего Чонсона, чтобы даже не смотреть на Джисона, рука которого заигрывающе водит по бедру Доюля. Хенджин тем временем о чем-то беседует с водителем, отвечая на вопросы о бурной молодости. Пиздеть Хван умеет знатно. Под чужой тихий диалог Ли успевает задремать. Высокий расслабленный голос демона отдаленно касается слуха, обволакивает, и тошнота немного притупляется, хоть и трезвее парень от этого не становится. До трезвости ему часа три волочиться уж точно, потому что текила — напиток, созданный нечеловеком, а выпитые после нее шоты и соджу мир радужней в глазах не делают. Подъезжая к дому как можно ближе, всех их хоровод Джисон предупреждает, что идти им в гору, и завывающего от такого ужаса Чонсона приходится волочить ногами вперед, потому что тот готов спать прямо на улице. Вообще-то, это опасно и так делать нельзя — приводить незнакомцев к себе домой, и наличие сторожевого пса-демона, не способного спать, не спасает. Феликс уверен, что если его захотят обокрасть, Хван лишь посмеется и скажет, что напрасно вы, ребятки, пытаетесь в темноте найти то, что даже обладатель квартиры днем найти не может. Квартира встречает их легким светом из окон, полутьмой, и Феликс, сползая по стенке, рукой указывает в сторону ванной. — Мыть руки. Иначе, — он вновь начинает икать, — полетите из окна. — Моя хозяюшка, — лепечет Джисон, схватив едва стоящего Чонсона за плечо, а своего новоявленного ангела за руку. Запихивает их в уборную. — Всем мыть руки. — Не вздумайте трахаться, — шипит Феликс, когда Хан поворачивается к нему, помогая другу разуться, пока тот задницей елозит по полу. — Я реально проверю, есть ли у Доюля крылья за спиной, клянусь. — Да не будем мы. Мы так — порезвимся. Надеюсь, — задумчиво добавляет, пока Хенджин мирно проходит мимо них на кухню, вымывая руки там. Доюль вытаскивает мокрого Чонсона из ванной, видимо, попытавшись умыть ему мордашку. — Кинь его на ковер просто, — советует Джисон, хватая Феликса за ладони. Тянет на себя, помогая туше принять вертикальное положение. Доюлю повторять не приходится, да и помогать тоже, потому что Чонсон к этому ковру в гостиной ползет, умещаясь между консолью с телеком и журнальным столиком прямо в одежде, шлепаясь набок в беспамятстве. Хенджин лишь молча глядит на это бродячее существо, отряхивая руки. Феликс же в ледяную воду лезет чуть ли не с головой, но Джисон вовремя его отталкивает, когда блондин мочит часть волос. — Ты как псина, — смеется Хан. — Блять, мне так жарко, я щас пить начну, — хрипит Ли, не убирая лицо от потока воды. Макияж плывет разводами, сзади раздается грохот. Что-то из бутылочек падает на пол, пока друг пытается отыскать ватные диски. — Давай ты тут как-нибудь… — Джисон кидает диск на тумбу с раковиной, — не захлебнись. — Съеби уже, — буркает Феликс, отлепляя себя от воды. Со второй попытки хватает ватный диск, стирая, наконец, остатки помады на щеке, трет до красноты, трет себя с мылом. Вода мочит рукава пиджака. Жарко. До одури жарко. Вода ничерта не спасает. Ли резким движением выключает воду, двинувшись шатко в коридор, где его ловит Хенджин, осматривая мокрое лицо Феликса. С челки стекает вода, она катится с подбородка, с покрасневших мокрых губ, ресницы все слипшиеся, и нижние веки на несколько оттенков темнее из-за недосмытых теней. Хван щелкает по выключателю на стене, лишая ванную света. — Они уже заняли, — икает, — спальню? — уточняет низким шепотом Феликс, даже не глядя на свою закрытую дверь. Осматривает тусклую гостиную. Труп Чонсона валяется на ковре. — Он хоть живой? — Его дата смерти не сегодня, — хмыкает тихо Хенджин, стягивая с себя кожанку и бросая ее на спинку дивана. Остается в тонкой черной водолазке. Феликс пытается не смотреть. Пытается. Но глаза его стеклянные. В них даже толики здравомыслия нет. Его глаза бесконтрольные. Есть лишь узкая чужая талия, широкие плечи и руки, обтянутые тонким кашемиром. Очертания слишком яркие. Их можно нарисовать. Прям так сесть, взять карандаш, вывести грифелем каждую чужую пропорцию тела вместо того, чтобы водить по нему руками. — Ты же… — Феликс почти моргает. Веки дергаются. Он смотрит демону куда-то в грудь, позволяя тому приблизиться. — Ты же не свалишь, так? — сглатывает шумно, дыша остатками духов, которые сам же на черта на нес. Клеймировал. Привязал. Это существо мое. Хенджин кидает на него взгляд — небрежно, как кидают одежду, впопыхах срывая ее друг с друга. Держит на губах слабую улыбку, не предвещающую спокойствия. Только шторм. И тянет Феликса за лацкан пиджака ближе к кофейному столику, приближаясь близко, просовывая руки в карманы Ли. — С чего такая уверенность? — Хван вытаскивает телефон, наушники, кошелек. Укладывает их на столик, пока Феликс в недоумении хмурится. Зрачки с места не двигаются. Заторможен полностью. — Ты не знаешь, когда я проснусь. Что этот Дьявол творит? — Не хочешь, чтобы я покидал тебя, пока ты дрыхнешь? — усмехается тихо Хван, игнорируя глухой стон из спальни, из которой Феликса успешно выперли. — Боишься, что я допущу твое попадание в аномалию? Или тебя что-то другое беспокоит? — Хенджин хватается за ворот пиджака, стягивая его с плеч блондина. — Да вали ты хоть к пингвинам в Антарктиду, — режет Ли, икнув, но верхнюю одежду со звоном цепей позволяет с себя стянуть, метнув взгляд на Чонсона по другую сторону стола. Спит. — За бухими людьми не так ухаживают, — Феликс обходит Хенджина стороной, укладываясь спиной на диван. Икает. Смертельно хочется пить. — Я за тобой и не ухаживаю. А выглядит иначе, трупоед. Выглядит совершенно иначе. За стеной стоны становятся чуть громче. Потолок в глазах шатается. Глотка сохнет. Господи. Какой же пиздец. Жарко. Обездвиженно. Феликс чувствует, как диван прогибается, потому что Хенджин упирается в него коленом, и, сука, колено это ставит между ног Ли, склоняясь над парнем. Хван молчит, и Феликс куклится в его молчании, как в коконе, и в коконе этом они вдвоем, отдельно от Сеула, от квартиры, где, помимо них, в спальне копошатся два секс-напряжения, а на ковре валяется наклюканный труп. — И, — Ли глупо икает, не меняясь в лице и шепча на грани слышимости, — бухими людьми не пользуются. — Я и не собирался, — улыбается демон, склоняясь ниже. Касается едва кончиком носа чужой скулы, а ладони свои резко умещает на талии Феликса, придавливая свитшот к коже, вбивая жар, не отпускающий Ли. От этого действия у Феликса разжижается мозг, и сотни тысяч медуз плавают внутри его черепа. Оттуда вот-вот выползет нечто, что изменит ход эволюции. Возможно, это будет его совесть — крысы первыми бегут с тонущего корабля. — Пиздло, — выхрипывает Феликс, не способный пошевелиться из-за своего состояния. У него сейчас ничего не работает. Один язык — и тот предает его, заплетясь, осушаясь. Хенджин остается абсолютно невозмутимым, абсолютно в своей тарелке — ровно посередине серебряного блюда, под густым соусом самодовольных ухмылок. Подается горячим. Обжигает язык и языком, который Феликс который день подряд рвется оторвать. Демон им проводит по линии шеи чуть ниже челюсти, и ту сжать приходится насильственно. Что он творит — первый вопрос. Зачем он это творит — второй. Какого хера — третий, самый основной, упирающийся блондину жаром в тело, в пах, в пьяную голову. Когда от выпитого у тебя вертолеты, противиться не хочется ничему, даже попытке заснуть в кустах. Хенджин сильнее сдавливает талию пальцами, но под одежду не проникает, что и не требуется для того, чтобы Феликс скрипнул зубами. Демон игриво и невесомо кусает кожу шеи, вслед зализывая ее, оставляя целомудренный поцелуй, и мигалки в глазах Ли орут «давай, давай, давай, давай, дальше, еще, больше, сильнее, блять, раз начал, то доводи до конца и до оргазма, какого хера ты творишь, трупоед проклятый». У Феликса фетишей вагон и тележка, еще плюс горка сверху, он может быть не самым похотливым человеком, но, глядя на Хенджина, в нем просыпается то, о чем люди лишь рассказывали. Неважно, чего решит коснуться Хван, — все превратится в эрогенную зону. В квартире лишь сдавленные стоны и копошение за стенкой. В этой тишине сердцебиение Феликса слух черта уловит запросто. По сердцу прочитать можно все, на пульсе азбукой Морзе написано «я тебя хочу по-животному». Это сердце колотится по-страшному, готовясь к остановке, словно Феликс не под демоном погребен, а под могильной плитой. Надо что-то сделать. Что-то сказать. Чтобы Хенджин слушал его слова, а не его дезертирское сердце… Хван с прохладным выдохом с силой прикусывает кожицу шеи, вырывая из Феликса сжатый файлом писк, а после нагло присасывается к месту укуса, втягивая кожу в себя, насилуя эту бедную кожу, влажным языком выбивая из Ли остатки мозгов. Так отказывают тормоза. Так отказывает все. Руки Хенджина скользят по одежде выше, и Хван мерзко ускоряется, целует мочку уха, чтобы тут же прикусить тонкое натяжение кожи у трахеи, волосами своими пощекотать. Феликс шипит, отказывает сам себе, пока безотказное сердце долбит по груди болью. Так бывает, когда возбуждение пробивает планку потолка. Потолок — вообще не предел. Ли этого предела в глаза еще не видел. Так бывает, когда тебя касается объект твоей одержимости, когда ты как школьник возбуждаешься с каждой юбки, и Феликс благодарен лишь алкоголю за то, что стыдно ему не становится. Совесть — она крыса. — Ну же, — Хенджин специально выдыхает ему в шею шепотом, когда Ли пробивает дрожь, и он дергает ослабевшими руками, не понимая, куда их пристроить. Палата больных — самое место. Хван спускается ладонями ниже, задевая края свитшота, и стоит подушечкам пальцев едва задеть раскаленную кожу, как Феликс впивается в его запястья, останавливая и умоляя «продолжай мне наперекор». Демон усмехается. Просто сдайся, это ведь так просто и приятно. Я не сделаю тебе больно. Я сделаю тебе очень-очень хорошо. Только дай согласие с отказом от претензий. Хотя, нет, погоди, согласие мне не нужно. Зачем мне согласие, когда твое сердцебиение уже согласно на все? Хенджин послушно убирает от открытого низа живота руки, вновь укладывает их на талию куда более быстро и неумолимо, грубо режет клыками по шее, и Феликс дергается под ним, пытаясь подтянуть свое жалкое тело выше, но Хван тут же сдвигает его вниз за талию. Ниже, чем было. Достаточно низко, чтобы коленом демон уперся в пах, а сердцевидные губы словили с подбородка каплю воды. Ли шумно выдыхает, цепляясь дрожащими пальцами за локти Хенджина, пытается вжать шею, уклониться, но все эти попытки Хван вертел на хую — на своем да на чужом. Потому что, стоит Феликсу спрятать одно место, демон находит другое, более открытое. Оставляет на шее багряный засос, не отцепляясь от кожи, вгрызаясь в нее всем, что доступно: зубами, нагретыми от чужого жара губами, контрастным прохладным языком. Ли рефлекторно впивается рукой в черные волосы, ловя себя на ста мыслях одновременно. Волосы мягкие. Мягкие, как чертов хлопок. Холодные. Феликс чувствует на губах Хенджина улыбку. Господи, как же кроет. До боли, вспыхивающей в грудине, тяжестью и жаром прямо бьющей в живот. Начал топтать, топчи ты тогда до конца. Ли зло сдавливает копну волос в своих пальцах, запоминая ее структуру, ее хлопковость, ее прохладу, пытаясь хотя бы так стопорнуть демона, который коленом резко давит на выпирающий в штанах член. Действия Феликса слишком молниеносные для пьяного. Рука тут же впечатывается в свой рот, вжимая ладонь до боли, чтобы Ли не смел даже голос подать, а так — всего-то промычал маленько. Блондин отворачивается в сторону, впиваясь глазами в спинку дивана. Рябь проскальзывает перед глазами, и Феликсу становится дурно физически. Уже не в самом хороше смысле. Ему, блять, просто откровенно плохо. И лишь тогда Хенджин поднимает корпус тела, разгибается, осматривая Ли под собой, ловя его остервенелое дыхание, которое тот пытается глупо скрыть за ладонью. Стыда Феликс не чувствует. Он просто… Человек ли он вообще сейчас? Ли смотрит на Хвана, мутный взгляд едва может очертить его силуэт, подсвеченный утренним светом. Он пятерней зачесывает волосы назад, осматривая шею Феликса и беззвучно усмехаясь самому себе. Феликс за секунду очерчивает его, подмечая, что либо ему уже мерещится, либо, как он уже выяснил, в таких моментах ничего ему не мерещится, и Хенджин возбужден не меньше. Вот только ничего больше не предпринимает, поднимаясь с дивана и лениво шагая в сторону ванной. — Удачи, — хрипло бросает ему в спину Ли, на что Хван буднично, не боясь никого потревожить, говорит: — Прибереги ее для себя. Феликс шумно выдыхает в потолок, когда дверь в ванную тихо захлопывается, мысленно усмехаясь самому себе. Хенджин затевает игры не с односторонним движением. Он ставит капканы по всему периметру, наблюдая, на ком они захлопнутся первыми.