Принцип апельсиновой кожуры

      14 февраля 2021 г.,       Сеул, Южная Корея.       Они стали чаще пересекаться, причём абсолютно везде. Во внутреннем дворе университета, в тени деревьев, которые студенты негласно окрестили курилкой, в рекреациях и коридорах, и даже за одним столом в пустых аудиториях, обсуждая вопросы, связанные с улучшением японского Хёнджина. Иногда Минхо подсаживался к их компании в кафетерии: чаще, если располагала посадка, рядом с Хёнджином, комично разевающим в такие моменты набитый едой рот, или с Джисоном — там не нужна была какая-то причина: люди тянулись к нему, как если бы он был теплом посреди холодной зимы.       Это было непривычно и немного удивительно лишь по той причине, что первые два месяца этого семестра они даже не знали друг друга. Складывалось впечатление, что Минхо и Хёнджин были NPC-персонажами, а, как только кто-то из них накопил на обновление, разблокировали новую ветку.       По большей части они говорили на японском или говорили о японском. Под конец таких диалогов Хёнджин чувствовал себя главным героем аниме: глаза неестественно огромные, эмоции гипертрофированы, и ему нужно овладеть банкаем за три дня — иносказательно, разумеется, но нагляднее не придумаешь.       Каков вообще был процент вероятности, что они с Минхо смогли бы сблизиться вот так в этот период их жизни? Это, действительно, казалось новогодним чудом. Прежде Хёнджин с некоторым сожалением полагал, что они останутся случайными знакомыми, что Минхо, так понравившийся ему, однажды забудется за недостатком настоящих взаимодействий и вскоре останется воспоминанием, даже с учётом обучения в одном университете и общих знакомых. Далёким, затёршимся, как старая фотоплёнка, но тёплым опытом для ностальгии в случайный четверг.       Но этого не случилось. Зато случались разговоры (долгие и изматывающие, потому что направленные на обучение), обмены приветливыми взглядами (короткие и быстрые, потому что Хёнджин не хотел, чтобы кто-то чужой уличил его в интересе к старшекурснику), когда они, протискиваясь через толпу других студентов, спешили в разные учебные корпуса, переписки (сухие и монотонные, потому что по делу) и совместные обеды (недолгие, но вызывающие маленькую вспышку удовлетворения от еды и близости).       Началось же всё, как ни банально, с библиотеки. Именно там Хёнджин впервые открыл пособие по японскому перед Минхо, вальяжно закинувшим руки на спинку стула. Он развернул его и сел, широко расставив ноги в бело-серых джинсах.       День стоял безоблачный, небо было светло-голубым, как незабудки. Рукава синего худи Минхо были закатаны, но периодически сползали из-за свободного материала и всё равно не скрывали, а скорее подчёркивали работу его мышц. Хёнджин питал нездоровое пристрастие к изобразительному искусству и неплохо разбирался в анатомии, поэтому не мог отказать себе в лишней секунде наблюдения за тем, как напрягаются мускулы под кожей Минхо. Чисто с профессиональной точки зрения.       На его переносице поблёскивали очки в тонкой оправе, придающие ему одновременно невинный и развязный вид. Голос лился спокойным и рассудительным потоком, но едва ли достигал своей цели. Сколько бы Минхо слов не сказал в тот день, Хёнджин едва удерживал концентрацию, витая в облаках, и пропустил их все, как в решето.       За пределами стола за стеллажами исторического сектора, который они облюбовали, кипела жизнь. Кто-то переговаривался вполголоса, боясь навлечь гнев библиотекаря, выполняющего роль тюремного надзирателя, кто-то увлечённо искал нужную книгу, а кто-то глубокомысленно наблюдал за тем, как двигались чужие губы. Бледно-розовые, слегка потрескавшиеся: их то ли часто кусали, то ли облизывали на ветру. Будь здесь Джисон, непременно бы бросил что-то вроде: «Или сосались», но Джисона здесь не было, а мысль всё равно всплыла в голове, оставив после себя кислый привкус на языке.       В конце декабря Минхо заявил ему, что у него освободилось время, но Хёнджин и не подозревал, что это связано с его личной жизнью. Иногда он поддавался смутным размышлениям по этому поводу — о том, так ли то, что именно расставание с Хару подтолкнуло Минхо к тому, чтобы начать заниматься с ним? Если так, то у этой жизни было пиздецки ужасное чувство юмора.       Как не прискорбно, об этом расставании в одночасье узнал весь СНУ. Наверное, это было неизбежно в рамках одного учебного заведения, всё-таки это были длительные и зрелые отношения, которые не скрывались на публике. Потушить вспыхнувшие, как лесной пожар, слухи было чем-то невозможным, таким же, как борьба с ветряными мельницами. Никто не делал это напоказ, но за спиной и Минхо, и Хару — Хёнджин знал — шептались.       Окружающие люди строили бесконечные догадки касаемо того, почему это случилось и кто послужил инициатором, был ли зафиксирован факт измены с чьей-то стороны. Будто своей жизни у них не было, а в интернете периодически не появлялся новый сезон «Трансфера любви», и всё внимание оказалось приковано именно к Минхо и Хару.       Хёнджина ото всего этого тошнило.       Один раз он даже вспылил, когда речь зашла об этом в кафетерии среди второкурсников, и задела Минхо по касательной. Хёнджин безрассудно вступил в перепалку на повышенных тонах. Он весь раскраснелся, сотню раз закатил глаза и даже взбешённо швырнул поднос на стол, пока спорил, за что потом получил втык от поваров. Феликс, случайно ставший свидетелем сцены и по обыкновению — его адвокатом перед лицом разозлившегося оппонента, ещё полтора часа после этого не спускал с него анализирующего взгляда, пока они сидели на потоковой паре.       Минхо же, казалось, не особо всё это интересовало. Он держался, как обычно: вёл себя спокойно и неприметно, если это не касалось важных ему семинаров, не обращал внимания на любопытные взгляды, которые преследовали его. Он даже смеялся с Чаном, стоя посреди кампуса, и трепал по макушке Минни, если они пересекались в толпе снующих студентов. Он продолжал жить так, словно никакого Хару в его жизни никогда не существовало.       Но Хёнджин видел эту отрешённость на его лице, когда исчезали люди поблизости, с которыми было нужно вступать во взаимодействие, его усталость, заставляющую подолгу сидеть, прислонившись виском к стене, его скрытую ото всех болезненную тоску — какое-то неразборчивое отражение чувств, похожих на чувства Хёнджина. Единственное различие между ними заключалось в том, что привязанность Минхо не была безответной. Она была разорванной умышленно, взвешенным решением двух взрослых людей. По крайней мере, так казалось Хёнджину.       — У тебя есть СДВГ, Хёнджин? — уложив подбородок на сложенные поверх спинки стула руки, спросил вдруг Минхо. Он наблюдал, с нескрываемым подозрением щуря веки. Яркий солнечный свет обжигал его шею, чётче прорисовывал вихрастые пряди макушки и делал глаза за стёклами очков необычайно глубокими, лишёнными зрачка. Поглощающими. — Потому что иначе я не могу объяснить то, что происходит. Что я сказал только что? По-японски?       — Эм, — Хёнджин часто заморгал, кончики его ушей потеплели, он огляделся по сторонам, выхватив глазами проходивших мимо студенток со стаканами токпокки в руках, которые они неаккуратно прятали под куртками, и, — nanio tabemashōka?       Минхо рассмеялся. И в этом смехе было больше воздуха, чем звука.       Ручка нервно крутилась в похолодевших пальцах. Если Хёнджин продолжит отвлекаться, то японский не выучит. Да, ему действительно стоило сосредоточиться на учёбе, а не на том, как Минхо, не задумываясь, естественно и привычно для себя самого, перекладывал ручку из одной руки в другую, когда что-то ему объяснял, расписывая поэтапно. Хёнджин до встречи с ним даже не знал, что амбидекстеры реальны. Они всегда казались выдумками.       С этим нужно что-то делать: преодолеть тягу к Минхо, поставить её на паузу и взяться за голову. Стипендия всё ещё важна, ему её очень не хватает. Этой маленькой крупицы автономии.       Но, боже, как какие-то деньги могли посоперничать с человеком напротив? Что-то за гранью фантастики.       — Пошли, — маска строгого преподавателя, которая абсолютно не подходила Минхо, дала трещину. Он тяжёло вздохнул, будто прилагал большое усилие, чтобы оторвать себя от стула. — Видимо, от тебя голодного мало толку. Продолжим за обедом.       Хёнджина же отрывать было не нужно, он поднялся на ноги и засобирался, сгребая со стола вещи. Есть и вправду хотелось, но он стойко об этом молчал, а вот его желудок молчать был не намерен, периодически жалобно урча.       Конспекты Минхо с прошлых курсов он аккуратно разгладил, закрыл и только тогда положил в сумку. Ему предстояло изучать его беглый, кривоватый почерк долгими зимними вечерами. Утомительно, но на что жаловаться?       — Куда пойдём, хён? В кафе…       — Если ты не против, — Минхо замер у окна, выглядывая свою машину. Отсюда хорошо просматривалась парковка. В его пальцах блеснула связка ключей с брелком в виде динозавра, — поехали ко мне? Я тебя потом отвезу до общаги. Если верить Чану, я вчера приготовил просто божественный соллотан, но так и не успел попробовать. Что думаешь?       Что список претензий, который у него успел поднакопиться, Хёнджин сожжёт. Еда порой делала его принципы на редкость гибкими и податливыми, а рот — заполняющимся обильной слюной. Или это был эффект Ли Минхо?       — Если это удобно, то можно.       — Конечно, удобно. Пойдём, — и потянул его за рукав, как ребёнка.       Так Хёнджин и оказался в его комнате. В тот раз и в последующий. Оказывался каждый раз.       Особого рабочего места, кроме простенького стола под окном, в их с Чаном квартире не существовало, поэтому, сделав небольшую обзорную экскурсию, главным образом состоящую из: «Здесь мы едим», «Это стол», «Это шкаф», «Это…»…       — Зачем ты мне всё это говоришь? Я же вижу.       — На случай, если у тебя не только СДВГ, но и слабоумие.       — Хён!       … Минхо с гордостью указал ему на большое крутящееся кресло. Кажется, для него оно было чем-то вроде сердца всей комнаты, неброской, но по-своему уютной. «Будешь сидеть здесь». И Хёнджин, посопротивлявшийся для вида, в итоге туда сел.       В кресле было комфортно. Спина не болела, поясница после долгих часов в одном положении не грозилась отвалиться. Хёнджину нравилось. Даже с учётом того, что его так называемый учитель всё это время лежал на своей кровати и, уткнувшись взглядом в потолок, без умолку говорил с ним на японском. Во время занятий они никогда не использовали корейский. Если Хёнджин забывался и спрашивал что-то на нём, Минхо молчал, пока в уплотняющемся из-за его непроницаемого взгляда воздухе не прояснилась причина.       В тот далекий январский день после действительно божественного соллотана они обговорили темы, выявили пробелы и решили сосредоточиться на том, что Хёнджин не понимал или не знал, как запомнить. Например, всё.       Он как раз выписывал вызывающие трудности в понимании темы в тетрадь, чтобы ничего не упустить, как Минхо заговорил. Безлико, отчуждённо.       — Слушай, Хёнджин-а…       Но некоторая надломленность сигнализировала о неуверенности. Хёнджин с задержкой положил ручку на стол и повернулся к нему.       — ... что ты думаешь по поводу моего расставания с Хару? — Минхо смотрел в окно, постепенно становящимся темнее. Оно было похоже на аквариум, в который впрыснули фиолетовые чернила. Его резкий профиль всё ещё вызывал странное ощущение боли и восхищения, и Хёнджин уж точно не был готов отвечать на подобный вопрос.       Он никогда не сможет быть с ним до конца честным.       Потому что, да, сколько бы сострадания и желания защитить его от злых языков Хёнджин не демонстрировал, змеиный клубок, поселившийся за его рёбрами, не утихал. Он питался этим ничтожным чувством, мрачным удовлетворением от мысли, что Минхо снова свободен от отношений. И в то же время Хёнджин так ненавидел себя, потому что Минхо от этого точно не было лучше. Он переживал болезненное расставание, умудряясь лавировать между учёбой, рутиной, работой и занятиями с ним, почти не показывая истинных чувств, которые его тревожили.       Хёнджин чувствовал себя последним придурком. Если бы Минхо каким-то образом узнал о том, что он скрывает, наверняка возненавидел бы его.       — А я должен что-то думать? — немного погодя, выдал Хёнджин. Не самое умное, но искреннее. Как всегда.       — Не знаю. Мне интересно. Я слышал много всякого, — Минхо поморщился и перевёл на него прямой, допытывающий взгляд. Сделалось неловко.       — Но какая разница, — прочистив горло, Хёнджин откинулся на спинку кресла и постарался придать себе максимально незаинтересованный вид, — что думаю об этом я? Или другие люди? Правду знаете только вы. И остальным не должно быть до этого никакого дела.       — Ты прав, и всё же… — на миг Минхо замолчал, а потом спросил, замерев в ожидании, как животное — в свете фар, не совсем осознающее, что последует дальше: спасение или погибель, — думаешь, измена с моей стороны была?       Повисла напряжённая пауза. Хёнджин не хотел иметь никакого отношения к его прошлым отношениям, обсуждать его бывшего, пускай даже так косвенно. Но это была его мелочная часть, которой он стыдился. Другая же часть хотела Минхо утешить, позаботиться о нём. Безвозмездно. Потому что это то, чего Минхо заслуживал. Знать, что всё в порядке, что он — всё ещё хороший человек.       Немного это пугало. Никто, кроме Джисона, Сынмина и Феликса, раньше особо не вызывал в Хёнджине такой острой потребности.       — Ты не создаёшь впечатление человека, который бы так поступил, — едва разлепив губы, пробормотал Хёнджин.       Он склонился над ожидающими его конспектами и прикусил губу. Со стороны кровати донесся шорох одежды, скрипнула пружина, и Минхо спустил ноги на тёплый пол.       — Спасибо.       — За что?       — За то, что не спросил, сделал ли я это на самом деле, — невесело улыбнувшись, подытожил Минхо и оставил его в комнате со стопкой своих чернильных закорючек и болезненным сожалением, выплёскивающимся за рёбра.       Сегодня же Хёнджин хотел остаться у Сынмина, забаррикадироваться в безопасной для себя среде и питаться одной доставкой, чтобы максимально сократить количество социальных взаимодействий. Но Сынмин был вынужден уехать с родителями на какое-то важное мероприятие, связанное с работой его отца, а это значит, что Хёнджин остался без союзников в этот самый дурацкий день в году. Джисон и Феликс в силу его специфики отметались сразу.       Вообще-то он любил день Святого Валентина, но из-за определённых обстоятельств демонстративно фыркал, когда тот неизбежно наступал. По банальной и абсолютно очевидной причине: Хёнджину не с кем было его отмечать.       Пальцы привычно зажимают нужную комбинацию цифр, и спустя парочку секунд Хёнджин уже стягивает кроссовки за задники, не расшнуровывая их. В коридоре просторно и тепло. Щёки покалывает из-за смешивающихся потоков воздуха.       Шаркая резиновыми тапочками, Минхо абсолютно лениво выходит из своей комнаты и потирает рукой глаза. Это обычное движение, которому Хёнджин никогда не придавал значения по отношению к остальным людям, заставляет расплыться в невольной улыбке.       — Сколько времени?       — Десять часов, двенадцать минут, – рапортует он, стягивая куртку и бросая ту на маленький пуфик в углу. Судя по шороху, она, сползая, касается пола. — Ты, что, только что проснулся, хён?       — Айгу, меньше зависти в голосе, я со смены пришёл в пять утра, — наверное, поэтому Минхо не вписывается в поворот, задевая тот плечом, а Хёнджин хихикает, проскальзывая на кухню раньше него, и по обыкновению замирает над кофемашиной. — Поэтому учти, мне очень не нравятся бодрые люди.       — А это не бодрость, а оплата, — Хёнджин немного нагло шарится в навесном шкафчике, выискивая маленькие чашки. Расположение посуды на чужой кухне очень быстро усваивается в голове. К его превеликому сожалению, быстрее, чем многострадальный японский, — своего рода вынужденность, а где… А, вот. Тебе по классике?       Он закидывает кофейные зёрна в машинку, заполняя кухню приятным шуршащим шумом. Сонный Минхо — да и любой другой, если начистоту — напоминает нелюдимого кота, который примчался на звук высыпающегося в его миску корма. Кофе точно так же работал с Минхо. Хёнджин хмыкнул, позабавленный проведённой параллелью.       — Ага, — запрыгнув на подоконник, Минхо закуривает. На его лице ещё сохранился отпечаток от наволочки, волосы в беспорядки. Ни очки, ни линзы он не надел, а потому периодически прищуривается, — люблю, когда за мной ухаживают.       Его голос обретает нотку игривой насмешливости, спутывая педали с газом и тормозом в хёнджиновой голове. Отчасти поэтому он больно стукается макушкой об незакрытую дверь шкафчика и, порываясь захлебнуться матами, оседает на пол. Темечко простреливает нереальной вспышкой боли, на миг дезориентирующей его в пространстве. С губ всё-таки срывается озлобленная ругань, но это последнее, что его заботит.       — Хёнджин-а, ты в порядке?       Не хочется разыгрывать сцену, но это правда больно. Хёнджин качается взад-вперёд, отчего-то уверенный, что так убаюкает боль и избавится от неё. В уголках глаз набегает влага. Слышится поспешный шорох тапочек, и в следующее мгновение его волос, взлохмаченных утренней тряской в метро, касаются осторожные ладони, отнимающие его собственные.       Пряди сильно отросли. Они пушатся после того, как Хёнджин помоет голову, и делают его похожим на одуванчик или очень лохматую, но безобидную дворнягу. Так, по крайней мере, его прозвали парни, умилённо улюлюкая, когда Хёнджин выходил из ванной Сынмина днями ранее. Потом они ещё несколько минут шлёпали друг друга полотенцами, носясь, как оголтелое стадо слонов. Он бы не удивился, если через пару дней к Сынмину постучали соседи и потребовали, чтобы им платили за соседство с ним. Если на его квартире собирали все четверо, ни о какой тишине не шло и речи. Это эффект многолетней дружбы, негативно сказывающийся на моральном кодексе в отношении окружающих.       Руки Минхо пахнут и дымом недокуренной сигареты, тлеющей в банке из-под пива, которую он использует в качестве пепельницы, и ужином, который греют слишком поздно. После смены от Минхо всегда исходит много запахов: тёплые и насыщенные из-за специфики корейской кухни, они переплетаются с горькими и отчаянными из-за специфики его усталости, помноженной на что-то близкое к депрессивному эпизоду, от которого Минхо упрямо открещивается. Хёнджин несколько раз слышал о том, как о нём в открытую беспокоятся Чан и Минни, и хмуро сдвигал брови. Открыто выражать своё беспокойство о нём — Хёнджин такой опции не имел.       — Ага, ай!       — Здесь больно? — Минхо сменяет гнев на милость, ослабляя давление прощупывающих его на предмет шишки пальцев. — Или здесь.       — Да, здесь.       Минхо выпрямляется, проводит широкой ладонью по гудящей голове, поглаживая, и это вообще не спасает. Хёнджин — не специалист, но это точно не то, как нужно помогать пострадавшим при ударе головой. Если хочешь добить, то — пожалуйста.       Его, рискнувшего приоткрыть глаза, ведёт. Возвышающийся над ним Минхо не понимает, что это делает с его сердцем.       Он никогда этого не понимает.       — Что это у тебя в волосах? — Минхо достаёт оттуда кусочки переливающейся блёстками красной бумаги, отходит, заглядывает в холодильник и снова оказывается рядом, присев на корточки. Хёнджину хочется отползти без объяснения причин, чтобы ухватить побольше воздуха. На ладони Минхо переливаются конфетти в виде дурацких сердечек. — Льда нет, поэтому приложи-ка пока это.       — У вас в подъезде сегодня какой-то балаган, — бормочет Хёнджин в своё оправдание и морщится каждый раз, когда консервная банка с тунцом касается пульсирующего места у макушки. Холодно и неприятно, но вроде помогает. Хотя бы отвлекает. — Кто-то перевозил вещи, и я решил прогуляться пешком. Уж лучше так, чем толкаться. А там в коридоре на четвером этаже целая толпа. Какой-то парень со своими друзьями припёрся поздравлять девушку с праздником, несколько минут не мог справиться с этой хлопушкой и, пока я их расталкивал, чтобы пройти, она сработала.       Здесь Минхо морщится, едва ли не отшатываясь. Он бы вряд ли это пережил, с его-то боязнью громких внезапных звуков. Хёнджин узнает об этом случайно, когда Джисон, разыгрывая очередный спектакль в аудитории, лопает воздушный шар, а Минхо, проходящий мимо, бледнеет и зыркает на него исподлобья, обещая жестокую смерть. За этим следует профилактическая беготня по этажу. Хёнджин, прикленный к парте, совсем не давится завистью в тот злополучный вечер.       — Хочешь напишу в общий чат с жильцами, чтобы его закидали тухлыми помидорами?       Хёнджин удивлённо вскидывает брови, а потом всё же усмехается.       — А у тебя есть такая власть?       — Нет, но я могу попробовать. Я у них на хорошем счету. Меня послушают.       Даже если это шутка, Минхо настроен серьёзно, поэтому никогда нельзя сказать с точностью, шутка ли то, что покидает его рот. Хёнджин считает это интригующим.       — Боже, нет. В общем, — Хёнджин измученно вздыхает, — поэтому я весь в этих конфетти. Сегодня все с ума сходят. А ты чего меня позвал? Я не знал, что у тебя смена была. Мог бы перенести занятие. Необязательно…       — Нет, обязательно, — хмыкает Минхо и возвращается на подоконник, когда удостоверяется, что Хёнджин не хлопнется второй раз. В его пальцах мелькает дотлевшая до фильтра сигарета. Несколько секунд он просто молчит, наблюдая за осыпающимся пеплом. Совсем не заботится о домашних штанах, на которые он падает. — Мы не можем отставать от графика.       Прижимая нагревающуюся банку к голове, Хёнджин поднимается, немного скандально хлопает дверцей шкафчика ака виновницей его позорного околопадения и заканчивает набирать нужные настройки, чтобы кофемашина приготовила Минхо его любимый кофе. Крепкий американо, от которого у самого Хёнджина автоматически содрагается желудок, немного сливок, чтобы разбавить горечь, и одна чайная ложка сахара, чтобы почти её уничтожить. И почему бы изначально не выбрать что-то послаще?       Когда Хёнджин говорил про оплату занятий, он именно её и имел в виду. Но Минхо сразу дал понять, что не станет брать с него денег, а столкнувшись с тем, что Хёнджин не собирается заниматься задаром, предложил бесхитростный бартер. Минхо его обучает, а Хёнджин ему прислуживает.              Что-то вроде первой серьёзной работы, заключающейся в одном-единственном «принеси-подай», непонятным образом делающим тебя многофункциональным существом. Справедливости ради, ещё ни разу ему не приходилось держать что-то тяжелее тарелки.       — Как скажешь.       — Или у тебя были другие планы?       Хёнджин непонимающе хлопает глазами. Лёгкий гул от перенесённого удара затуманивает сознание.       — Ну, — Минхо неловко жмёт плечом, вжимая сигарету в свою самодельную пепельницу, — может, ты планировал сегодня праздновать с кем-то. Если это так, то можем перенести занятие. Нестрашно. Просто на сообщение ты ответил, что всё ок, но, зная тебя, мог соврать. Ты слишком вежливо относишься к чужим чувствам.       И абсолютно отвратительно — к своими собственным. В день всех влюблённых Хёнджин заваривает утренний кофе человеку, который ему нравится, и собирается провести с ним как минимум половину свободного времени, словно на привязи. Какой-то изощрённый вид пытки, созданный ими в коллаборации.       — Не беспокойся на этот счёт, хён. Всё в порядке. Обычно я праздную с парнями. Ничего такого. Просто веселимся, болтаем и едим. Но в этом году, — Хёнджин чешет бровь и старается не прозвучать обиженно. Он искренне рад за друзей, и всё же… — у половины из нас соответствующие празднику планы. Сынмин уехал из города с родителями. Поэтому… я здесь.       — Ты здесь, — задумчивым эхом повторяет Минхо, а затем спрыгивает, хлопая в ладони. — Мы оба променяли любовь на карьеру. Выше нос, Хёнджин-а. Всегда есть вариант разбогатеть и нанять личного ассистента, который будет готовить тебе вкусный кофе…       Делая первый глоток кофе, чей терпкий густой аромат расползается по всей квартире, Минхо всегда издаёт этот странный звук, полный боли и наслаждения одновременно. По спине прокатывается волна мурашек.       — ... м-м, возвращающий к жизни.       В этот момент Хёнджин предпочитает смотреть в окно, наблюдая за прохожими. С этого этажа открывается потрясающий вид. Все люди маленькие, передвигающиеся пятна, как будто ставшие фоном, зато оживающая природа, ещё немного скованная февральской истерикой, выходит на первый план. В воздухе трепещат ветки, оседает посеревший снег, проезжают машины, кто-то переходит через дорогу на зелёный сигнал светофора.       Он вздрагивает, когда ладонь Минхо снова опускается на его затылок и аккуратно почёсывает кожу головы пальцами, пуская кусачий ток вдоль хребта. Они скользят, раздвигая пряди, и становится щекотно. Спину снова обсыпает мурашками. Минхо стоит где-то за спиной, в несколько сантиметрах от него. Надёжный и заботливый, недосягаемый, как какой-нибудь Марс, который хочется колонизировать.       — Надеюсь, сотряса нет. Нам ещё нужен твой мозг. Голова не кружится?       Прикрыв глаза, Хёнджин думает, что он мог бы здесь жить. Не конкретно в этой квартире, но в подобном месте, полном красивых видов, тепла и заботы.       Приятный вес на голове не собирается исчезать.       — Не-а, а что Чан-хён сказал по поводу сегодня? — Хёнджин выворачивается, уходя из-под продолжающегося касания. Складывается дурацкое впечатление, что Минхо нравится вплетать пальцы в мягкость его волос, оно ошибочно, а потому норовит прогрызть ему дыру в груди. Будто уже имеющейся Хёнджину недостаточно. — Какую отмазку придумал?       — Студенческий съезд в Пусане. Я предложил поехать вместе. Никогда не видел его таким паникующим, немного было забавно. А Ёнбок-и что сказал?       — Не поверишь, — смех выходит из Хёнджина на протяжении всей недолгой прогулки до комнаты Минхо, — студенческий съезд в Пусане, на который мне почему-то нельзя. Там были причины, возможно даже аргументированные, но мне так сильно хотелось спать, что пришлось похалтурить и перестать дразнить его. Думаешь, они долго ещё будут… скрываться?       — Не знаю, — Минхо падает на кровать спиной и разваливается, как морская звезда. На его прикроватной тумбе остаётся кружка с кофе, от которой исходит петляющая струйка пара. Солнечные лучи косым каскадом заливают часть пространства, окончательно убивая в Хёнджине и без того крохотное желание заниматься. Он бы предпочёл прогулку вдоль реки Хан, — но полагаю, на свадьбу нас точно позовут. Надеюсь, им не придёт в голову устраивать её на австралийском побережье.       С мученическим видом Хёнджин садится за стол. Стена напротив увешена вырезками из статей, конспектными записями и стикерами с пометками. Выглядит немного хаотично, но, если присмотреться и разобраться, здесь есть система. Хёнджин иногда изучает их зачем-то, обводя глазами контур корейских букв, и гуглит значение непонятных экономических терминов. Для общего развития, наверное.       — Почему? Море, песок и солнце. По-моему, очень красиво. Фотосессия будет замечательной.       Телефон Минхо вибрирует, но он даже не тянется посмотреть, кто ему звонит. Вместо этого он говорит. Впервые отвлечённо. Хорошо, дважды, если считать тот частичный диалог о Хару.       — Ага, а потом поднимется шторм, нас смоет волной и мы окажемся на необитаемом острове без средств к существованию.       — Ты такой смешной, хён.       Уголки губ подрагивают от улыбки. Хёнджин посильнее вдавливает кончик ручки в тетрадь, словно это зацепит и его, заставит прирасти и не обернуться мельком. Минхо звонят ещё раз. Настойчиво. Требующе. Не теряя надежды.       — Говори мне это почаще.       Минхо вытягивается по всей длине широкой кровати, поверх мягкого синего покрывала. Край его футболки задирается. Хёнджин этого не видит, но представляет. Полоска кожи. Равномерное дыхание. Прикрытые от блаженства веки. Он вдавливает стержень в бумагу, оставляя почти вспоротую борозду.       Проходит две минуты прежде чем, устоявшаяся тишина раскалывается новой глухой вибрацией, вырывая Хёнджина из впервые затягивающей темы, которую они разбирали на прошлом занятии, и у него получалось понимать и говорить уместно, чётко и по делу. Ему нравилось, когда вещи получались.       — Почему не ответишь? — спрашивает Хёнджин, запрокинув голову. Минхо сидит вверх тормашками. Смешной, но нерадостный, с мрачным раздражением буравящий посветлевший экран.       Потому что это Хару, который хочет всё исправить?       — Это с работы, — Минхо с глубоким отчаянием всё-таки берёт телефон в руки. На его чехле три наклейки: белый кот, Наруто и, кажется, звезда. Это не вяжется с его образом строгого взрослого, но Хёнджин находит эту деталь по-настоящему милой, — а у меня выходной. Имею право быть вне доступа.       Он что-то пишет в телефоне, пальцы мелькают над экраном. Кажется, ставит на беззвучный режим. Но, судя по закатанным глазам, звонок повторяется. Кто бы это ни был, он, кажется, обзавёлся бессмертием, иначе как объяснить неистребимое желание напороться на этот закипающий гнев.       — Кажется, от тебя не отстанут.       — Блять, ты прав, — Минхо, смиряясь, отвечает. Хёнджин вежливо отворачивается, чтобы создать иллюзию уединения, и утыкается в тетрадь. — Слушаю.       Выслушивает всё Минхо с непроницаемыми лицом, а потом в какой-то момент сползает по изголовью кровати и почти срывается в слёзную истерику. Он издаёт какие-то странные звуки, полные недовольства и обиды. Так похож на ребёнка, которому отказали в покупке любимой игрушки и он решает закатить концерт посреди супермаркета. Хёнджину его жаль, а вот человеку по ту сторону провода — совсем нет. До него доносятся обрывки, по большей части состоящие из мольбы незнакомца.       — Я занят, Чанбин. Я же сказал, у меня выходной.       — Ну, что у тебя там?! — возникает Чанбин вдруг очень громко. — Слишком важное?       — Да, занимаюсь с младшим.       Закатив глаза, Хёнджин бурчит что-то себе под нос. Это, конечно, неоспоримый факт, но разница между ними небольшая, всего два года.       — Ну, так возьми его с собой, — этот Чанбин начинает говорить грозным, отдающим команды голосом стабильно на протяжении нескольких минут, потому что периодически прерывается, чтобы гаркнуть что-то своим коллегам. — Совмести ответственное с тем, что принесёт и тебе, и ему деньги.       — Он тоже приносит мне деньги. Ну, старается, — Минхо откровенно забавляется, играя бровями.       Одиннадцать кружек кофе среднего размера — сколько это в пересчёте на корейские воны? С учётом инфляции и оверпрайса.       Хёнджин вырывает из тетради лист, безжалостно сминает его в комок и запускает через половину комнаты, кинув как баскетбольный мяч. Целится в лоб Минхо, но мажет и попадает в живот, вызывая переливчатый смех.       Счастье подходит ему больше, чем неподтверждённый ни кем из специалистов, только теми, у кого есть глаза и эмпатия, депрессивный эпизод.       — Сколько ему лет?       — Младше меня на два года. Совсем крошка.       Как только Хёнджин, потерявший интерес к учёбе, отворачивается, его уши загораются огнём, а в затылок прилетает скомканный клочок бумаги. Они оба ведут себя несерьёзно, по-детски, но ему это нравится и вроде бы нравится самому Минхо. В этом плане они отлично совместимы.       — Бля, может, он сможет помочь? Нам лишние руки не помешают.       — Я согласен! — восклицает Хёнджин, от нетерпения аж ударившись коленом об стол. Он хватается за него, вспоротый глухой болью, и давится упрашиваниями. — Хён, ну, пожалуйста! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!       — Конечно, ты согласен, — ворчит Минхо, сдвигая брови. — Лишь бы не учить ничего. Ладно, мы приедем через минут пятнадцать. Приготовь для него форму. Он худой, но выносливый. Бывает неуклюжим, поэтому сразу предупреждаю, катастрофы не избежать. Соён будет в восторге.       Хёнджин не знает, что его поражает больше: то, что Минхо так быстро согласился отложить ответственность в сторону и пойти у них с Чанбином на поводу, пожертвовав своим выходным, или то, как он его описал. И не поспоришь ведь.       — Господи, вези уже. Меня сегодня так все заебали, что я не против сам на кого-нибудь опрокинуть этот тортик в виде сердца.       — Тортик в виде сердца? — это само собой срывается с губ, Хёнджин даже не успевает отфильтровать неуместную радость. — Боже мой!       Но Минхо смеётся и, кажется, не выглядит слишком уж печальным из-за того, что придется снова выйти на работу. И это с учётом пятичасового сна и одной чашки недопитого американо, который он в итоге опрокидывает залпом. Людям стоит обходить его стороной, желательно в противоположном направлении.       Уже в коридоре Минхо, осторожно надевающий линзы, снова обращает внимание на его носки, и Хёнджин, который возится с нерасшнурованными кроссовками, почему-то теряется. Он смутно припоминает, как вскользь, не нарочно, умудрился ляпнуть что-то вроде: «Носки это наша индивидуальность, понимаешь, хён?» в процессе одного из занятий и получил ухмылку в ответ и штрафные за использование корейского.       Изображенные на его носках корги смотрят укоризненно, потому что никакая это не индивидуальность, ему просто нравится всё яркое и нелепое, но сказать это Минхо не повернулся язык. Хотелось произвести хорошее впечатление, но каждый раз выходило странно, порой откровенно по-дурацки.       — Почему не сердечки, или купидоны, или что там ещё есть? Такой день всё-таки, — смешливо вопрошает Минхо, оттягивая нижнее веко, чтобы поправить особо юркую линзу. Хёнджин хочет попросить его не мучаться и надеть очки. Он надевает их так редко, что можно пересчитать по пальцам одной руки, но выглядит при этом всегда невероятно. Хёнджин даже не предвзят. — Или, что, это не соответствует твоей сегодняшней личности?       — Они в стирке, не успели высохнуть, — кряхтя от усилий, признается Хёнджин. — Да блять.       И не грациозно сваливается с маленькой лавочки прямо на пол, в расстёгнутой куртке, с разлохматившимися волосами, недовольно сопя. Хорошее впечатление? Он способен только на такое. Кроссовок болтается, надетый на половину стопы, и неимоверно раздражает тем, что не подчиняется ему.       — Знаешь, если ты начнёшь их нормально снимать, а не скидывать, — Минхо приваливается к шкафу плечом, — когда приходишь, то мир заиграет новыми красками.       — Мне лень с ними возиться.       — А сражаться — не лень? — а затем он вдруг перехватывает его ногу, фиксируя крепкую хватку на лодыжке Хёнджина, обескураженно наблюдающего снизу вверх, и, ослабив шнурки, натягивает кроссовок ему на ногу. Хёнджин оторопело сглатывает, растеряв кислород. — Купи кроссовки на липучках, и дело в шляпе.       Большой палец Минхо на его косточке, ладонь поверх стопы, накрывающая как минимум четыре близко расположенных друг к другу корги, удивительно мягкий взгляд из-под ресниц. Отделаться от остаточного ощущения чужого тепла, оплетающего сбившееся с ритма сердце, не удаётся ни спустя час, ни день, ни год. Ни вечность.

* * *

      — Это ещё что такое?       С неприкрытым сомнением в здравомыслии окружающих, Минхо приподнимает пушистый белоснежный ободок на уровень глаз и показательно морщится, вызывая смешки у мимо проходящих официантов. Раздевалка с металлическими шкафчиками, отличающимися друг от друга только именными табличками, отделена от кухонной зоны стеной без двери, что превращает всё помещение в проходной двор, немного смущающий быстро переодевающегося Хёнджина.       Он очень старается не запутаться в довольно свободных брюках и потуже затягивает ремень. Не хватало ещё загреметь в первый и, по планам в краткосрочной перспективе, единственный рабочий день, приковав внимание всего коллектива к своей скромной персоне, хотя его одноразовое присоединение с целью помощи и так не остаётся проигнорированным. Его спина скоро отвалится от количества приветственных поклонов, которые он сделал, а ведь это только начало.       — А это, дорогой мой, — Соён, администратор ресторана, нянька и маленький тиран (со слов Минхо, дававшего краткую сводку о своих коллегах ему на ухо), поправляет галстук-бабочку на шее Минхо, который закатывает глаза, но всё же покорно опускает руки вдоль швов, — ваша униформа сегодня.       Мысленно Хёнджин отсылает благодарность тем, кто сделал эти бабочки на липучках, и ему не приходится просить никого из присутствующих завязать галстук. С липучками он, правда, мигом справляется. Может, Минхо прав, и ему стоит заказать и кроссовки на них. Интересно, найдётся ли хотя бы одна такая достойная модель с его размером ноги.       — И не впадлу начальству было так заморачиваться?       — Хён, — подзывает Хёнджин шёпотом, когда равняется с Минхо, и чудом не дёргает его за рукав. Отделаться от ощущения, что Соён изучает его, не удаётся, потому что она это не скрывает, рассматривая его как бабочку под микроскопом, — я хочу крылья.       Желание сделать пару фотографий с ними, чтобы разбавить успевшую приуныть галерею, Хёнджин тщательно маскирует под банальным любопытством, но по-детски восторженные глаза выдают его с головой.       Ангельские крылья выглядят сказочно: большие, немного распушившиеся, как первый снег, похожий на хлопья. Лёгкие и нежные. Такие, какими и могли бы быть, если бы ангелы существовали. Хёнджин припоминает, что как-то гуглил их, чтобы вдохновиться образом на Хэллоуин, а наткнулся на иерархию, узнал, кто такие серафимы, и больше никогда не открывал подобную вкладку. Впечатлений с лихвой хватит и на следующую жизнь.       Глаза Минхо, поначалу прищуренные, мягко округляются, он приоткрывает рот, но...       — Не советую их надевать, у них летят перья, и клиенты просто в ахуе, — хмыкает Рюджин, судя по блеснувшему бейджику на её рубашке, и тут же толкает дверь, на миг впустив приглушённый гул зала, празднующего день всех влюблённых.       Солнечный свет, льющийся из окон, подвешанные воздушные шарики с романтическими надписями на них, плетёные кресла, звон посуды и несмолкающий, но в какой-то мере миролюбивый — потому что (п)о любви — гомон различных голосов.       — Аа, ну, теперь понятно, — посмеивается Минхо и бесстыдно сжимает плечо Соён, намекая своей кривой ухмылкой на гениальные идеи начальства. Та, что есть силы, бьёт кулаком в его грудь, заставив согнуться и издать полный боли звук. Минхо всё ещё смеётся, но уже сдавленный кашлем. — Кхм, прости, Хёнджин-а, сегодня без крыльев, но ты можешь забрать и мой нимб тоже. Я всё равно это не напялю, а ты будешь дважды святым.       И пока Соён отвлекается на подбежавшего к ней парня, Минхо деловито поправляет завязки фартука за спиной. На нём немного бесформенная белая рубашка в тонкую светло-голубую полоску, рукава которой он привычно подворачивает до локтей. Этот нарочито рабочий вид, с красиво вплетёнными в него нотками небрежности, выбивает почву из-под ног даже сильнее, чем периодически возвращающая к нему свой острый, аналитический взгляд Соён, которая выглядит сомневающейся в том, что Хёнджин вообще реален. Того и гляди, подойдёт потыкать, проверив на материальность. Господи, насколько же всё плохо там, в зале, если даже она реагирует так.       — Ещё чего?! — обращаясь к Минхо, парирует Соён требовательно. Она ниже всех на кухне, но за счёт высоких каблуков таковой не кажется. Хёнджин испуганно сглатывает. На них невозможно стоять, а она умудряется бегать. Женщины нереальны. — Обязательно что-то надень, понятно? Иначе вычту из зарплаты!       — За что? За отстаивание принципов? — кто-то из поваров посмеивается с этой реплики Минхо. — Из-за тебя мне придётся наступить им на горло!       — Кому ты заливаешь вообще? Ради денег ты не только наступишь им на горло, но и перережешь его.       — Прекрати меня позорить перед моим учеником, Соён-а.       Она удовлетворённо хмыкает, снова переводя взгляд на Хёнджина. И ему бы возмутиться, но он не отыскивает в себе желания. Отчего-то быть учеником Минхо приятно. Хоть в каком-то смысле быть его приятно.       — Так, давай ещё раз, — тон её голоса заставляет вытянуться по стойке смирно, из-за чего Хёнджин вздрагивает и выпрямляется, как если бы она была ходячей табличкой «Выпрями спину», имеющей гарантированный эффект. — Никаких заболеваний, паразитов у тебя точно нет?       — Да, точно.       Ни о каком официальном трудоустройстве не идёт и речи, а значит, никаких вещественных доказательств своего крепкого здоровья Хёнджин предоставить не в состоянии. Да и не то что бы это терзало кого-то, кроме Соён, отвечающей за персонал своей головой.       — Шило у него в заднице точно есть, — безобразно вставляет Минхо, закрепляя ободок на голове Хёнджина.       Снова пальцы в его волосах, вес и движение. Минхо поправляет его чёлку, прячет выбившуюся прядь за ухо. Хёнджин немного выше и, чтобы поправить слегка сдвинувшийся ободок, ему приходится приподняться на носочках. Внешне Хёнджин остаётся бесстрастным только из-за присутствия Соён, хотя внутри всё барабанит и обрывается.       — Хён.       — Минхо.       — Шучу.       — Отвечаешь за него головой, — напоследок предупреждает Соён, уже находу, чтобы снова затеряться в зале, требующим её внимания и присутствия.       — Разумеется.       — Проинструктируешь?       — Да, иди уже.       — Униформа, Минхо, — требует она напоследок и уходит.       — Тиранша, — жалобно хнычет он.       — Да нарисуй чё-нибудь на моське, — улыбается подошедший Чанбин. Рубашка на его крепких мускулах грозится треснуть, а под левым глазом блестит серебристое сердечко. Он подмигивает Хёнджину, после чего становится легко и спокойно, как после успокоительного, хотя по телефону Чанбин такого эффекта не производил, а на входе Хёнджин вообще спутал его с вышибалой, — и она отстанет. Там есть цветные блестящие ручки.       С любопытством Хёнджин рассматривает заваленный в углу небольшой квадратный стол. Здесь громоздятся сумки, косметички и валяются упомянутые ручки. А ещё много разноцветной бумаги — для валентинок, понимает он. Где-то по пути сюда Хёнджин видел ящик для писем, предназначенных для выражения уважения, симпатии или более интимных чувств. Прямо как в школе.       — Хён, иди сюда. Я нарисую тебе сердечко.       Забавно, но Минхо и подходит, и с готовностью прислоняется к стене спиной, широко расставив ноги, чтобы Хёнджин имел беспрепятственный доступ к его лицу. Не задаёт вопросов, не отнекивается, не изображает жертву чужой прихоти, для него бессмысленной.       Минхо позволяет ему пристроиться рядом, широко распахнув глаза так, будто после смены у него прослушивание на главную роль в хорроре.       — Закрой глаза, — требует Хёнджин вполголоса и осторожно касается стержнем ручки его впалой щеки.       — Зачем?       — Это смущает.       — Что именно? — коварно склонив голову набок, интересуется он. — Моё внимание или отсутствие между нами расстояния?       Хёнджин замирает, не смотря в его глаза, буравит место, где шарик ручки соприкасается с кожей, и вместо того, чтобы смутиться, залепетать что-то глупое и отойти назад, он фыркает и перехватывает пальцами другой руки его подбородок. Из Минхо вырывается что-то, близкое к беззащитному писку. Он даже не знает, в чьих руках оказался. Хёнджин испытывает горделивое превосходство.       Дыхание Минхо опаляет его лоб, пока он старательно выводит розоватые линии с серебристыми блёстками.       — Подожди, — Минхо кладёт ладони на его талию, напоминая о договорённости, которую они толком не заключали, и каким-то образом стягивает ему все внутренности, — это не похоже на сердечко.       — Я передумал. Не дёргайся.       Несмотря на то, как барабанит сердце, Хёнджин с достоинством завершает свой маленький акт творения. Он отходит в сторону, приценивается, осматривая сбитого с толку Минхо, и довольно улыбается. Вышло неплохо.       — Вау, — тянет Соён, проходя мимо них на какой-то нечеловеческой скорости, — ну, посмотрите на эту милашку. И совсем не похож на человека, который может заколоть тебя ножом для колки льда. Хёнджин-а, класс!       — Помяукай, Минхо-щи, — хохочет Чанбин, открывая дверь перед Соён. — Сразу так преобразился. Ты мне уже нравишься, Хёнджин-а!       — Стой, Хёнджин, — убрав в карман фартука телефон, в тёмном экране которого Минхо исследовал нарисованные на его лице кошачьи усы, он нежно тянет Хёнджина за локоть к себе прежде, чем тот успевает сделать шаг в качестве запоздалого стратегического отступления. — Теперь ты тоже будешь котиком. С сердечком, потому что я его, в отличие от тебя, не зажал.       — Ну, хочешь нарисую?       — Не двигайся, — он толкает его к стене, мягко надавив на грудь, и Хёнджин оказывается в ловушке. На них всё ещё оглядываются незнакомые ему коллеги Минхо, переглядываясь, шепчась и улыбаясь, пока на нём самом выводят какие-то линии. Он искренне старается сосредоточиться только на движении, даже прикрывает веки, чтобы понять, что именно Минхо пытается воплотить в жизнь, но быстро сдаётся, потерявшийся в ощущениях.       Рука Минхо всё ещё давит на грудь. Несильно, но ощутимо, словно Хёнджин выскользнет в любой момент и сбежит. И его пальцы сжимаются поверх щёк, будоража сознание.       — Ещё минута промедления, и Соён убьёт нас. Повторяй за мной, ладно? Ничего сложного не должно быть. Если возникает какая-то конфликтная ситуация, зови меня или Чанбина, на крайний случай — Соён. Но сегодня у всех желе вместо мозга, так что должно пройти без происшествий.       И хотя звучит он обеспокоенно, Хёнджин слышит только тот звук из ТикТока: «blah blah blah… proper name… place name… backstory stuff...», и выдавливает из себя:       — Хорошо, хён.       — Да не волнуйся ты так, — за спиной Минхо появляется подозрительно радушный Чанбин, улыбаясь с нервным тиком левого нижнего века, и снова подхватывает заполненный блюдами поднос. — Мы присмотрим за ним. А теперь марш в зал!       Работа оказывается… тяжёлой. Не то что бы, соглашаясь, Хёнджин грезил, что будет лежать на пляже, под зелёным зонтиком и неспешно попивать пина коладу. Нет. И было очевидно, что Минхо не стали бы вырывать из его выходного, если бы для того не было веской причины, но всё оказалось куда хуже. Парочки приходили и уходили, держались за руки, ели с одной тарелки, смеялись и поздравляли друг друга — и, боже, как же ему хотелось поменяться с кем-нибудь из них хотя бы на секунду, чтобы насладиться приятной атмосферой, вкусной едой и безусловной любовью.       Но не было времени даже на то, чтобы позалипать в рилсах парочку минут и перезагрузить мозг, пыхтящий из-за необходимости запомнить что, куда, кому и в каком количестве. Минхо он видел только на расстоянии, постоянно передвигающимся, с подносом или без, принимающим заказ, отдающим заказ и тревожно всматривающимся в его собственные глаза на расстоянии пушечного выстрела.       Он как бы спрашивал, приподняв вопросительно подбородок:       — Всё в порядке?       Трогательно, заботливо и тепло.       И Хёнджин как бы отвечал, утвердительно кивая:       — Всё в порядке.       Поверженно, смущённо, влюблённо.       Даже если хотелось сдаться. Пару раз он с надеждой поглядывал на выход, всё отдаляющийся и отдаляющийся, как в кошмарах.       Несколько раз Хёнджин запутался с позициями в меню — и его успокоила Рюджин, он не сразу совладал с непонятно как открывающейся дверью огромного холодильника — его выручил Чанбин. Ему все помогали. Без давления, злости или усталости. Никто не отмахивался, участливо вслушиваясь в его уточнения.       И вскоре Хёнджин приноровился, ободрённый поддержкой. Он был им очень благодарен. Коллектив Минхо был дружным и сплочённым, готовым в любую секунду прийти на помощь. Это значительно упрощало задачу и не позволяло отчаяться, трусливо пойдя на попятную. Сил также придавала мысль, что Минхо вообще-то за него поручился, и это сам Хёнджин вызвался помочь. Мог ведь остаться с Минхо на квартире и до тошноты говорить на японском. Поэтому упасть в грязь лицом никак было нельзя.       Уже вечером, когда дневная смена заканчивается, Хёнджин устало припадает плечом в дутой куртке к углу распахнутой настежь двери. Задний двор ресторана по-весеннему грязный. Из-под местами почерневшего снега расползаются лужи, блестящие на асфальте в отсветах зажигающихся фонарей. Из стоящего по центру зелёного мусорного бака доносится агрессивный звук разрываемой бумаги. Хёнджин надеется, что это не крыса.       Нос пощипывает от нулевой температуры, но разгорячённое после массивных печей кухни лицо обдувает налетающий ветер, оседая на коже приятной, необходимой прохладой. И, несмотря на циркулирующую по его телу усталость, она ощущается приятной от мысли, что Хёнджин замечательно проделал свою работу.       Соён, выдав конверт с деньгами, немного придержала его за локоть.       — Хёнджин-а, подумай, может, захочешь у нас остаться. Ты сегодня очень помог. Не без проблем, но… кто из нас не совершает ошибок в первый рабочий день, верно? Спасибо тебе.       Вероятно, так она вербовала и других. Похвалой с небольшим свистом кнута где-то поблизости.       — О, вот ты где, — сбоку слышится голос Минхо с нотками едва сдерживаемого волнения. Запыхался — неужели искал его? Хёнджин с трудом отрывает потяжелевшую голову от металлической поверхности двери, облегчающую нарастающую пульсацию в висках. — Я тебя потерял. Устал?       Минхо присаживается перед ним на корточки. Без куртки, шапки и фартука. Он кажется офисным работником, скучным взрослым, CEO какой-нибудь корпорации — кем угодно, но не его Минхо, предпочитающим мешковатую полуспортивную одежду нейтральных тонов. Его руки по какой-то причине заведены за спину, а на губах расползается мимолётная таинственная улыбка. Или Хёнджину, попавшему под тяжёлый удар сонливости, так только кажется. Здесь довольно щадящий свет. Толком и не разобрать.       — Немного, – обессилено шепчет он, вытягивая ноги, и не заботится о том, что может запачкать выданные ему брюки. На обратной стороне бедра расплывается пятно, когда он ёрзает, коснувшись мокрой перекладины крошечного порожка. Соён сказала, он может оставить форму себе. Так что какая разница? — Как ты это вывозишь, хён? Это же, ух… так тяжёло. Ты вообще человек?       — Самый заурядный. Я просто привык, а ты устал с непривычки. Не сиди на холодном. Давай поднимемся, хорошо?       Минхо протягивает ему только одну руку, продолжая прятать вторую за спиной. Хёнджин уже даже не притворяется никем, кроме едва передвигающейся туши, и, с подозрением прищурившись, её принимает. У их ладоней разная ширина, температура и судьба. Сталкивающаяся, противоборствующая, жар и холод. Может, и линии на них совсем друг другу не подходят, как пазлы с разными пазами.       Но холодные пальцы Хёнджина медленно оттаивают, и он перестаёт думать об этом, грустном, горьком и гложащем.       — Что у тебя там? — любопытство он тоже решает не прятать, когда поднимается на ноги, продолжая подпирать спиной дверь.       — Держи, — Минхо протягивает ему закрытый пластмассовый контейнер, в котором находятся четыре разных пирожных. Те, которые Хёнджин видел через стекло на витрине рядом с баром, и облизывался на них, настолько заебавшись в моменте, что разыгрывал топографический кретинизм, достигнувший критической отметки, уперевшись коленями в эту самую витрину. — Если зайдём внутрь, возможно налью тебе горячего чая.       — Это что? — непонимающе спрашивает Хёнджин, растерянно их разглядывая. Их четыре. Насыщенно-красный с «ХОХО», светло-розовый с «You are here», белый с «Bite me» и шоколадный с «Be mine». Все круглые, довольно тяжёлые, с посыпкой в виде маленьких шариков, застывшими белой глазурью английскими буквами и интригующим содержимым, сцеживающим слюну во рту. — Они же закончились. Мне сказали, что больше ничего не осталось.       — Нужно знать, где искать, — отведя взгляд, отвечает Минхо.       Хлопает дверь, и прядь волос Минхо падает ему на лоб. Он морщится, на секунду освещаемый выпущенным с кухни светом, а затем всё снова погружается в потревоженный полумрак. Между ними расстояние в полтора шага, и у этого есть свидетели.       — Он заныкал их ещё в начале смены, — Черён протискивается между ними, расширяя расстояние до трёх шагов, и лукаво подмигивает Хёнджину. Щёки краснеют, а пальцы крепче смыкаются поверх контейнера. — Вероятно, для тебя.       — Черён! — вскрикивает Минхо.       — Спасибо, хён, — устало улыбается Хёнджин, испытывающий небывалый прилив радости. — Поедим?       Они устраиваются на диванчике в зоне отдыха для персонала, нападают на пирожные, будто голодали целые сутки, и изредка поднимают голову, чтобы с кем-либо попрощаться. Сидят бок о бок, и их бёдра ненавязчиво соприкасаются. Минхо смеётся, похрюкивая, когда протягивает пирожное с дразнящим «Bite me», поднеся его ко рту Хёнджина, и отводит его в сторону, когда Хёнджин намеревается откусить. Несколько раз его зубы клацают друг об друга с позорной громкостью.       — Простите, что отвлекаю, — это Сону, в красивом шерстяном пальто, замирает и извиняется перед ними, но смотрит только на Минхо. Сверкая глазами, хлопая ресницами, кокетливо склонив голову, чтобы было видно поблёскивающие губы. Всем своим хрупким, но изящным телом он излучает флиртующую энергию. — Минхо-хён, когда ты освободишься, может, сходим куда-нибудь? Выпьем кофе или что-нибудь ещё? Как на это смотришь?       Поразительная самонадеянность. Сону так уверен, что Минхо освободится. Хёнджин с трудом подавляет желание вцепиться в руку поблизости и прижать к себе, заявив претензии. Минхо кормит его пирожным! Он занят! Поджав губы, Хёнджин переводит взгляд в ожидании на непонимающе моргающего Минхо.       — Прости, может, в следующий раз? — вежливо улыбается он и вырывает ему — Хёнджину и, наверное, Сону — сердце из груди. В соответствии с чёртовым праздником. «На, Хёнджин, держи валентинку», и что, что она вязкая, мокрая и на стадии полураспада. — Сегодня я принадлежу Хёнджину.

* * *

      — Нет, и как ты умудрился вообще? — хохочет Минхо, толкая входную дверь.       Их обволакивает тёплый спёртый воздух коридора. Яркий свет ударяет по зрачкам. Другой рукой Минхо за локоть придерживает скачущего на одной ноге Хёнджина, потому что со второй безбожно стекает талая вода. Прикосновение участливое и заботливое, и уже этого достаточно, чтобы снова расслабиться. Его нога в кроссовке теперь серая, носок насквозь промок, корги пялятся ещё более укоризненно, чем утром, а гордость изрядно потрёпана, но Хёнджин улыбается, как умалишённый.       — Кто знал, что подо льдом вода, а не асфальт.       — Любой, кто смотрит под ноги, а не по сторонам. Вот куда смотрел ты, а, Хёнджин-а? Снимай давай, бестолочь.       Не говорить же, что смотрел на него, пока они шли во внутреннем дворе, и свет от фонарных столбов красиво растекался по его профилю. Хёнджин плюхается на низкую лавочку, неловко стаскивая мыском сухого кроссовка пострадавший, и невольно дует губы.       — Ты такой дурак, — хмыкает Минхо, стоящий перед ним с руками в карманах свободных спортивок. — Ни разу не уронить поднос, но наступить в лужу — это талант.       — Завидуешь, хён?       Хёнджин сам удивляется, как игриво звучат эти слова. В совокупности с жадным взглядом исподлобья это почти флирт, но неумелый и застенчивый, как проба пера. Смотря снизу вверх, Хёнджин может представить, какое впечатление производит. Невинное, но привлекательное. Волосы наверняка разметались, а щёки порозовели, хотя холод уже спал и не сможет до него добраться.       Он мог бы сделать что-то ещё, более уверенное, смелое, наглое. Боже, Хёнджин на это был способен! Например, вытянуть ногу и призывно потереться ею об лодыжку Минхо. Прямо в лоб, чтобы он перестал стоять немигающим истуканом.       С намёками у него было туго — Это знание, закреплённое на практике. Октябрь прошлого года. Чупа-чупс на заправке и затем через Минни. Хёнджин не вкладывал в это сильно много смысла, много желания — да. Минхо его проигнорировал. Это было оскорбительно, но после появления Хару обрело смысл. Но теперь Хёнджин снова засомневался. Непрозрачный флирт Сону Минхо пропустил мимо ушей, а когда ему намекнул на это засобиравшийся домой Чанбин, он выглядел по-настоящему озадаченным.       Неужели Хару никогда с ним не флиртовал? Или он забыл, каково это, по прошествии лет? Или просто не был заинтересован?       Хёнджин не становится наглее, но под взглядом, отчего-то вдавливающим в стену, ёрзает.       — Ну, конечно.       Сделав один шаг навстречу, Минхо зачем-то сокращает расстояние. Ещё чуть-чуть, и их колени соприкоснутся. Внизу живота затягивается узел предвкушения и восторга, которым Хёнджин пока не доверяет. Из комнаты доносится грохот ящиков, и они с Минхо синхронно вздрагивают, растеряв тягуче голодный взгляд, который разделяли три чёртовых секунды.       Кто бы там ни был, Хёнджин намерен разобраться, почему их, блять, прервали.       Возмущённо выдохнув, он ожидает увидеть что-то, выползшее из фильмов ужасов — только сверхъестественным силам Хёнджин простит это наглое вмешательство — но на пороге появляется по пояс обнажённый Чан. И он паникует. Его крепкая шея покрывается красными пятнами, а глаза лихорадочно бегают от одного к другому, будто не до конца веря увиденному.       — Студенческий съезд в Пусане локализован здесь? — Минхо распирает какой-то неуместный смех. При этом выглядит он потеряннно, явно не ожидавший застать здесь друга.       — Ты же сказал, что едешь домой, — звучит в ответ, с претензией, но тихо, огорошенно.       Чан поспешно закрывает за собой дверь до отчётливого щелчка.       — А я где, по-твоему?       — Ты никогда не называешь эту квартиру домом, я подумал, — Чан несвоевременно прокашливается, старясь заглушить звуки на фоне. Он не один, понимает Хёнджин, поднимаясь на ноги. На нём всё ещё один кроссовок и пунцовый румянец из-за Минхо, не сходящий со щёк, — ты едешь к тётушке.       — Да мне не до смысла слов было, я был занят!       — Кем? — недоумённо шепчет Чан, мельком глянув в его сторону. — Хёнджином?       — Чан, что происходит?       С ответом Чан не находится, глупо захлопнув рот. Пока кто-то другой, кого он скрывает от них, снова становится причиной непрекращающегося грохота, на этот раз сопровождающегося грубой руганью.       Слишком хорошо знакомый низкий голос, с австралийским акцентом, заставляет напрячься. Чан тут же ныряет в комнату, после чего Минхо решительно идёт следом. Хёнджин не знает куда себя деть и нерешительно плетётся рядом, не готовый к моменту икс.       — Бляяять.       Феликс… лежит на полу, благо одетый, и, схватившись за стопу, жалобно воет. Увидев Хёнджина, неуверенно топчащегося в дверях, тот замолкает. Палитра из стыда, вины и уязвлённой гордости мелькает в его застигнутом врасплох взгляде.       — Что случилось? — Чан хлопочет вокруг, порывается поднять его на руки, чтобы перенести в кровать, но Феликс перехватывает его за запястья и, склонившись к уху, что-то шепчет. И всё это слишком нежно. А ещё, ну... Хёнджин не заглядывается на обнажённые спины парней, особенно парней друзей, но тут... Спина Чана широкая и мускулистая, красивого белого оттенка, нависающая над...       ... он натыкается на изумлённо изогнувшего бровь Минхо. Тот стоит вполоборота и одним своим властным видом прошибает до холодного пота. Хёнджин молниеносно отворачивается, едва не налетая носом на дверной косяк. Многозначительное хмыканье не удаётся растащить на составные, потому что Хёнджина захлёстывает волна смущения.       — Мизинцем ударился об ебучую ножку стола, — а потом снова что-то на ухо, скрыв их лица волной своих обесцвеченных волос. Они с Минхо переглядываются, чувствуя себя лишними, но, не сговариваясь, продолжают молчать, — ... ладно?       Плечи Минхо напряжены, а угол стиснутой челюсти проявляется отчётливее.       — Да уж, кто бы мог подумать, что наших героев-любовников разоблачит мебель.       — Минхо.       — Внимательно.       — Следи, пожалуйста, за языком, — довольно напряжённо говорит Чан, поднимаясь на ноги, но потом весь смягчается, смотря на Минхо. — Пойдём на кухню. Мне нужно поговорить с тобой.       — Я принесу тебе холодную банку, — прежде, чем кто-то сдвинется со своего места, быстро предупреждает Феликса Хёнджин. Ему нужно провести минуту наедине с собой, иначе он сойдёт с ума. — Льда нет.       — Какую банку? — на грани нервного срыва вопрошает Феликс.       — Откуда ты знаешь, что нет льда? — на грани оскорбления удивляется Чан.       — С тунцом, — невозмутимо отвечает Хёнджин.       — У них это дружеское, — насмешливо хмыкает Минхо, выходя вслед за ним, — пытаться сломать нашу мебель.

* * *

      Чужая постель жёсткая и прохладная, но, несмотря на это, Хёнджин не крутится, выискивая удобное положение, а безмолвно наблюдает за своим отражением в натяжном потолоке. Шторы здесь не такие плотные, как в комнате у Минхо, и сквозь них льётся полупрозрачный лунный свет, окрашивая спальню в светло-серый.       Он думает о том, как сильно устал за этот безумный день, проведя его на ногах, в полубеготне и спонтанных знакомствах с коллективом Минхо, как у него ноют руки, каким сладким был десерт и ещё более сладким — знание, что Минхо, спрятав его, сохранил для Хёнджина, хотя он не сказал ему об этом ни слова, лишь раз упомянул в присутствии Черён, намывающей бокалы до блеска за барной стойкой, и поник, узнав, что ничего не осталось. Грусть была сравнима с той, какая накатывает, когда ты весь день мечтаешь о последнем куске пиццы, а придя домой, обнаруживаешь, что её съели. Несмертельная, но вопиющая несправедливость.       Минхо по какой-то причине или, что более ему свойственно, из альтруистических побуждений помог Хёнджину избежать грустного завершения тяжёлого дня.       Чужая подушка переворачивается на другую сторону. Феликс снова, якобы по неосторожности, пихает его локтем под рёбра. Хёнджин, тихо выдыхая сквозь зубы, дёргается. Он достаточно закрывал глаза на то, как друг весь извертелся. Вот у кого реально шило в заднице или что у них там с Чаном по программе задумывалось.       — Ну, что у тебя там?       — Блять, я думал, — сквозь нервный смех Феликс садится, выбираясь из-под тонкого одеяла, — ты уже не спросишь. Можем обсудить всё… это?       Неуверенность просачивается в его голос, приглушая до полушёпота. Хёнджин уже видит, как вина сковывает Феликса в движениях. Он ёрзает и смотрит пристыженно, как нашкодивший котёнок, которого вчера приволокли с улицы, а на следующий день он порвал шторы. Пластмассовая резинка, которую он дёргает, чтобы куда-то перенаправить нервозность, неприятно шлёпает его по запястью. Хёнджин подтягивается на локтях выше и, прислонившись спиной к изголовью, протирает глаза.       — Что ты хочешь обсудить?       Желание спать не испаряется, но Хёнджин упрямо отгоняет его, изредка щипая себя за бедро. Обычно он пользуется этим только на важных парах, когда нельзя заснуть. Хочется верить, что здесь хорошая звукоизоляция, и они не доставят неудобства парням, спящим за стеной. Забавно, если они сейчас тоже обсуждают их. Им крышка, если они слышат их.       — Всю эту ситуацию со мной и Чаном. Вы уже… давно знаете?       Феликс гулко сглатывает.       — С середины ноября где-то.       — Пиздец, — и, прикрыв глаза, сокрушается, словно случилось что-то, близкое к глобальной катастрофе.       Он окончательно отбрасывает одеяло и подтягивает к себе тощие коленки, утопая в складках великоватой для него футболки. Эта футболка принадлежит Чану. Тот, пока они укладывались спать, избегая взглядов, любезно предложил её Феликсу, чьи уголки губ на миг взмыли вверх. Минхо тут же вызвался предложить свои вещи Хёнджину, чтобы не отставать от гостеприимного коллектива, а Хёнджин, которого прошибло током, вдруг стал заикаться, настаивая на том, что останется при своей одежде. Минхо спорить не стал, но ещё долго буравил его взглядом.       Сошлись на том, что его тёплые коричневые носки Хёнджин всё-таки наденет. Сопроводительная реплика Минхо: «Ничего пёстрого нет, у меня просто самая обычная индивидуальность, Хёнджин-а», которую он озвучил, передавая ему пару, больно царапнула слух. Это было неправдой, и однажды Хёнджин отыщет в себе смелость и скажет ему об этом должным образом, не затронув собственных чувств.       Пока же было непонятно, Хёнджин выдохнул от облегчения, что ему не досталось одежды больше приемлемого, или от разочарования.       Он кладёт руку на плечо Феликса, некрепко сжимая, и уверяет:       — Эй, всё в порядке.       Феликс не сразу поднимает на него глаза, а, когда всё же делает это, в них сверкают с трудом сдерживаемые слёзы. Сердце Хёнджина пропускает удар, как будто они резко оказались на вершине американских горок без страховки.       — Ты чего?       — Помнишь, в десятом классе вы с Сынмином уехали на экскурсию в Пекин? Я тогда позвал Энни на свидание, а она отвергла меня. Джисон нашёл меня в туалете, когда я ревел, как последний идиот, — сопливо шмыгает он. Хёнджин впервые слышит эту историю и хмурится сильнее. Про Энни он знает, но эти нюансы, связанные с Джисоном, до сегодняшнего дня хранились в секрете, — и успокоил меня. А потом мы взяли с друг друга обещание, что, когда поймём, что человек, который нам нравится, это тот самый человек, то обязательно подтвердим это, сказав в лицо. Просто, чтобы избежать таких ситуаций, как с Энни.       — И?.. — Хёнджин не совсем понимает, к чему клонит всхлипывающий Феликс, и продолжает поглаживать его по спине мягким круговым движением, какое часто использует Джисон в отношении него самого. Это успокаивает, разливая тепло по всему телу. Хёнджин надеется, что этот эффект универсален.       — Когда мы с вами ездили в Пусан в прошлом месяце, я сказал ему, что Юци — это тот самый человек для него. Та, кого он ждал всю свою жизнь, — в плоской тишине лопается пузырь смеха. Феликс запрокидывает голову. Его кадык очерчивается острее и тревожно дёргается, когда он сглатывает. — Несмотря на те мои слова, я правда так считаю. И… я догадывался, что вы в курсе нас с Чаном, потому что я никогда не умел скрывать своих чувств. Точно не от вас. Я всегда наизнанку выворачиваюсь, ты же знаешь.       Хёнджин знает. Феликс годами трещал без умолку, если ловил на кого-то краш. Причём неважно, были ли это актёры, певцы или обычные смертные.       — И, наверное, отчасти… я ожидал, что Джисон то же скажет о Чане. Но он только улыбнулся, обнял меня и ничего больше не сказал. Хёнджин, — полушёпот понижается до едва заметного движения пересохшими губами. Феликс, и без того выглядящий хрупким, съёживается, словно хочет исчезнуть, — что, если я снова ошибаюсь? И Чан — это моя вторая Энни?       Хёнджин приоткрывает от удивления рот. Он и мысли не допускал, что сомнения Феликса настолько глубоки.       — Почему ты так думаешь? Чан не относится к тебе так пренебрежительно, как делала это она, — в голосе против воли возникают металлические нотки. Хёнджин хорошо помнит Энни, эту надменно-насмешливую фигуру в жизни Ёнбока. Она купалась в лучах его обожания, помыкала, пользовалась, а затем разбила ему сердце. Хёнджин уважает женщин, но не таких, как она. — Из того, что я видел, когда видел вас вместе, он кажется внимательным и добрым. Я не знаю его как человека, но даже так я могу отличить искренность от лицемерия. И Чан точно не лицемер.       — Ты правда так считаешь?       — Разумеется! — заверяет он. — К тому же, то, что Джисон промолчал, ещё ничего не значит. Когда мы узнали о вас, то решили, что не будем на тебя давить. Мы вроде как взрослые, — тут он усмехается, и на побледневшем лице Феликса мелькает слабая улыбка, — подумали, что ты сам придёшь, когда посчитаешь нужным, и сообщишь нам. Но ты… не приходил. Я могу спросить, почему?       Утирая щёки, Феликс берёт передышку. Между ними оседает мягкое понимание, неторопливость.       В коридоре скрипят петли чужой двери, и Хёнджину приходится отпустить руку с его острого плеча, настороженно вслушавшись в тишину. Хотелось бы избежать неловких сцен, завязанных на откровении об объекте симпатии Феликса, спящего в другой комнате.       — Чан — не совсем гей, — шепчет Феликс.       — Что?..       Брови Хёнджина недоверчиво приподнимаются.       — Он бисексуален, Хёнджин-а, — прикрыв рот, хохочет Феликс. Видимо, реакция вышла уж очень комичной. — Видел бы ты своё лицо. Это не один из тех фанфиков, которые читал Джисон, где гей переманивает натурала на свою сторону. В этом плане всё проще, но и парадоксально сложнее. Ты же знаешь Сану Минатодзаки?       Осветлённые медные волосы. Острая улыбка, украшающая обманчиво мягкое лицо. Третий курс международных отношений. Лучшая подруга Чо Миён. Его несостоявшийся репетитор по японскому.       — Ну, да, а что с ней?       — Она — бывшая Чана, — уже мрачнее сообщает он. — И это не то, чтобы прям проблема… Но они встречались около двух лет. Весь вуз об этом в курсе. И до неё Чан не встречался с парнями на глазах у всех. То есть там был кто-то, тоже в школе, но это было ещё в Австралии, понимаешь? Корея ещё не знает его таким.       — Ох… — ничего лучше выдавить из себя не получается. — Так вот оно что…       — Но Чан не хочет скрываться, делает это только ради меня. Потому что я ещё не готов.       Феликс обречённо роняет голову на колени и замолкает. Его плечи больше не подёргиваются от сдерживаемых рыданий, он плачет, заполняя комнату, принадлежащуюю Чану, всем, что утаивал от него самого. Сомнениями. Страхом снова обжечься. Оказаться уязвимым и получить удар в ответ.       И даже если Чан — самый светлый и добрый человек на всей планете, никто не застрахован от подобного исхода. Люди расходятся. Такое случается. Среди их знакомых десятки таких случаев. Даже после многих лет партнёрства. Любовь это всегда риск.       И что Хёнджин с его крашем в Ким Тэхёна, оставшимся далеко позади, и крашем в Ли Минхо, прямо здесь, может сказать запутавшемуся Феликсу? У него нет удачно завершённых партий в любовной игре, если это вообще игра. Больше похоже на заведомо гиблое дело. В его случае.       Как ему его утешить?       — Тебя пугает то, что он может тебя отвергнуть, или то, что вы можете расстаться, а люди вокруг будут это обсуждать?       — Да. И то, и другое. Всё меня пугает. Посмотри на Минхо-хёна, — Феликс поднимает глаза с мокрыми ресницами, снова щёлкает резинка, на коже его запястья расцветает красноватый след от неё, и Хёнджин пододвигается ближе, чтобы сжать его в объятьях, не обращая внимания на ускорившийся бег собственного сердца, — он клёвый, прикольный парень. А стоило ему расстаться с этим трусливым Хару, как он тут же стал главной темой всех грязных слухов. Разве он этого заслуживает? Нет, но окружающим абсолютно похуй.       — Трусливым Хару?.. — Хёнджин кладёт подбородок на плечо Феликса и испытывает какое-то затённое ожидание, предвосхищение скорой развязки. Кажется, Феликс знает что-то, чего не знает он.       — Ну, — Феликс бросает быстрый взгляд на всё ещё закрытую дверь, — не говори никому, но это из-за Хару они расстались. Я от Чана совершенно случайно узнал. Он обсуждал с Минни то, что Минхо-хён замкнулся в себе, почти не выходит из комнаты и не ест. Там много всякого было. В общем, если коротко, то… Хару не видел их вместе в будущем. Он не собирался знакомить его со своими родителями, избегал встречи с мамой Минхо и Минни. Не знаю, может, у него и были какие-то причины. Что японский, что корейский менталитеты не совсем мне близки, поэтому я не могу об этом рассуждать. Да и крысой быть мне не нравится. Просто… Херня какая-то. Столько лет быть вместе, чтобы что?.. Если ты знаешь, что не видишь человека рядом с собой через несколько лет, то отпусти его, пока вы не вросли друг в друга, после чего разрыв сломает вас обоих.       Хёнджин обнаруживает себя опустошенным, а затем, когда слова укладываются в голове, а отстранённое поведение Минхо обретает смысл, заполняется жгучим гневом. Минхо не заслуживал такого отношения к себе. Никто не заслуживает.       — Хёнджин, — Феликс тормошит его за плечо, слегка надавив и отодвинув от себя, — у тебя сердце так колотится, всё хорошо?       — Да, просто, — это не просто, глаза заполняет какая-то красная пелена, и срывается дыхание, — думаю, какой Хару — мудак.       — Ты очень заботишься о Минхо-хёне, — едва сдвинув губы, улыбается Феликс. Дорожки от слёз на его щеках стягивают кожу. — Даже заступился за него в столовке, чтобы отстоять его честь. Это мило. Вы хорошо ладите с ним, да?       — Думаю, да.       — Чан сказал, — эти слова уже мурашат кожу, когда Феликс выпрямляется из-за дискомфорта в затёкшей спине, касаясь дыханием хёнджинова уха, — что ты — единственная причина, по которой он выходил из дома, когда у него была депрессия. По-моему, это здорово. Как вы, кстати, провели сегодня время? Где были? Занимались японским в университетской библиотеке?       Единственная причина, по которой он выходил из дома? Ему нужно переварить эту информацию, сдетонировавшую его в пыль.       — Я помогал ему в ресторане. Сегодня я был официантом.       — Что?!       Это можно засчитать за оскорбление.       — Ага, так получилось. Как-нибудь потом расскажу, — Хёнджин не успевает собрать себя по кускам и решает выкрутиться старым, но действенным способом — переводя стрелки. — А вы? Что делали? Я же вижу, как тебе хочется рассказать.       — Блять, да! Наконец-то, я могу это сделать! — его глаза загораются радостным азартом, это видно даже в сероватой темноте. — Утром Чан встретил меня на машине, угостил любимым десертом, а потом мы поехали в океанариум. Это напомнило мне о доме. Словно я снова в Сиднее. Мы гуляли, говорили, и целовались, и… потом этот вечер. Я давно не чувствовал себя таким... счастливым?       Сколько же сегодня романтичных свиданий было реализовано. Ведёт ли кто-нибудь подсчёт так, от нечего делать?       — И после этого ты думаешь, что он — не тот самый человек?       Феликс глуповато хлопает глазами, пытаясь осмыслить сказанное, а потом его губы всё-таки трогает улыбка. Щедрая и искренняя, настоящая.       — Хёнджин, спасибо тебе. Мне было важно это услышать.       — Не за что, всегда здесь, чтобы помочь. Может, посмотрим рилсы?       Ему да и Феликсу нужно срочно разгрузить мозг. Прежде чем они укладываются поперёк, чтобы было удобнее смотреть вдвоём с одного телефона, Хёнджин с небольшим раскаянием осматривает то, во что они превратили кровать Чана. Смятые простыни, раскиданные подушки, откинутое за ненадобностью одеяло. Утром нужно всё здесь прибрать. И даже так, по обе стороны от него с Феликсом ещё достаточно места, чтобы вместить отсутствующих двоих.       Обычно они засыпали вчетвером, когда отмечали этот день вместе, до последнего смеясь с какой-то нелепости или доедая розовый кремовый торт с надписью «Любовь — отстой». Хёнджин всегда выводил между ними «не», используя кондитерский мешок.       Отсутствие Джисона и Сынмина вдруг ощущается слишком остро. Может, из-за Феликса, собственноручно выпотрошившего из себя уязвимость. Может, из-за чужой комнаты. Может, из-за не покидающих его голову слов.       «… единственная причина, по которой он выходил из дома, когда у него была депрессия»…       Короткие видео поглощают их на добрые полчаса.       — Позвоним Сынмину? — когда рилсы перестают приносить дозу дофамина и становятся откровенно отбитыми, а в голову снова врывается Ли Минхо, и так никогда её не покидающий, предлагает Хёнджин.       Сынмин поймёт его. Сынмин знает. Иногда даже то, что сам Хёнджин предпочитает в себе игнорировать. Сынмину хватит одного взгляда на Хёнджина, пытающегося держаться расслабленно и равнодушно, когда на самом деле — всё внутри переворачивается в бесконечной промотке. Даже если Хёнджин промолчит, не затронет Минхо и словом, Сынмин уловит его невысказанную, неясную потребность в том, чтобы разделить странный комок чувств в груди, как будто он — радио, настроенное на его волну. Это работает и с Феликсом, и с Джисоном, просто по-разному. Но им бы пришлось признаться, чтобы поняли наверняка, а с Сынмином это не нужно.       — Давай.       Феликс заходит в общую беседу на четверых с самым ужасным названием, которое можно было придумать. Из-за него Хёнджин периодически готов выкинуть телефон в окно, если кто-то чужой заглянет в шторку уведомлений, где всплывает новое сообщение, а сам сгореть со стыда. И, даже в обстоятельствах прилюдного позора, никто из них не меняет это название. Как-то так повелось.       Сынмин отвечает почти сразу. Квадрат тёплого света со строгими линиями и мрачно поджатыми губами. Он сидит в рубашке, расстегнутой на три пуговицы, на каком-то незнакомом белом кожаном диване и выглядит недовольным, а ещё абсолютно уставшим. Его тёмные волосы красиво зачёсаны назад, но уже успели разметаться, и это придаёт ему небрежно-горячий вид.       — Боже мой, что за горячий намджа, — понизив голос на октаву, как с языка снимает Феликс. Хёнджин давится смехом, уткнувшись ему в сгиб локтя. — Скажи, что ты успел повеселиться сегодня.       — Да хуй там плавал, — горячится тот, демонстративно мотая головой. На фоне царит гулкая пустая тишина. Кажется, он в доме родителей. — Целый день провёл на ногах и слушал о том, как Санхёк страдает от учёбы за границей. Блять, так оставался бы в Сеуле. Никто тебя в Йель силком не тащил. Заебал.       — Боже, как же он страдает, — хихикает Хёнджин, невольно подмечая, что они с Сынмином всё-таки абсолютно из разных миров, но по какой-то причине умудряются уживаться в одном.       — А ты не заходил ещё в инсту?       — Нет, а что там?       — Да наши молодожёны всю ленту мне засорили, — жалуется Феликс, выпячив губу, и параллельно проматывает новостную ленту. Вот кого нужно проверять на СДВГ.       Хёнджин приваливается к его плечу, рассматривая фотографии. Юци выложила почти с десяток: красный воздушный шар, их с Джисоном розоватые и явно подмёрзшие лица с глуповатыми улыбками, замок-сердце с их именами, прикреплённый к кованной мостовой, большая порция лапши на двоих, плюшевый заяц в её руках и — внезапно — полумрак ванной комнаты с мерцающими в воде бликами зажженных свечей.       — Аж завидно. А-ху-еть! Вот это романтик! Они сняли номер? И откуда только бабки берут? — тут Феликс роняет голову, и Хёнджин едва успевает перехватить падающий телефон. — Я тоже хочу залить свои фотки в сеть и как-то красиво подписать. Я ведь тоже отлично день провел вместе с Ча…       — Аккуратнее, ты чуть Сынмина не уронил.       — ... ном. В общем, Сынмин-а, прости я был таким трусливым долбоёбом, что… — бормочет Феликс, продолжая вещать в матрас.       Сдавленный жалобный звук. Сынмин сдвигает брови и наклоняется, чтобы расслышать. Хёнджин продолжает мотать ленту вниз, цепляясь за ник Минни, пропавшей с радаров.       У неё тоже обновление. Всего три фотографии. Плитка шоколада, обтянутая красной атласной лентой, на столе. Букет розовых роз в стеклянной вазе. Размытое изображение пары в отражении зеркала. Широкоплечий парень, стоящий спиной. Минни, мило прислонившаяся щекой к его щеке. Его рука, обвивающая её талию. Лукавый блеск её глаз смоки-айс и невинная, милая улыбка на накрашенных губах. Точно такой взгляд, предвкушающий, он видел в глазах её брата, направленных на него.       — А вот с этого места поподробнее, — хмыкает Джисон. Феликс резко поднимает голову, а Хёнджин возвращается в окно видеозвонка. Лицо Джисона подсвечивается тусклым холодным светом. Кажется, тот даже не в общаге, а где-то на улице. Рядом с гостиницей, в которой они с Юци сняли номер? В такой поздний час. Сдувает чёлку, лезущую в глаза, успеха не достигает, капюшон падает, закрывая ему обзор. — Чуть не пропустил самое интересное. Почему никто не предупредил, что мы созвонимся? У вас какие-то секретики от меня?       — Мы думали, что ты спишь!       — Или трахаешься.       — Сынмин!       — А что такого? — сурово сопит он, касаясь пальцами экрана. Видимо, тоже листает ленту. Хёнджин кисло поджимает губы. Зря они про инстаграм вспомнили. — Разве это не логичное завершение этого идиотского праздника для половины населения планеты?       — Так-то он прав, — поддакивает Хёнджин.       — А когда он бывает не прав? — вставляет Джисон, ничего не отрицая. Довольный, как сытый кот. Фу.       — Бля, пацаны, уймитесь. Серьёзные вещи говорю, — Феликс немного тушуется, пронзая взглядом верхние иконки на экране. 15% зарядки, 00:34, активная защита зрения. Хёнджин поддерживающе бодает лбом его плечо. — Короче, я знаю, что вы уже в курсе, что мы с Чаном вместе, и… Мне жаль, что я не сказал раньше. Просто… мне будто башню сорвало. Я же особо не встречался ни с кем. Влюблялся, но чтобы так… да и ещё и с парнем, который старше меня, здесь, в Корее… Это очень тяжело. Все эти факторы одновременно наложились друг на друга. Это долгая история. Поговорим при встрече?       — Не загоняйся, — Сынмин смотрит прямо, убеждающе и властно. Ещё не до конца сбросил с себя образ чеболя, от которого так отчаянно пытался избавиться. Сынмин не собирался рвать все связи, отказываться от наследства и добиваться всего в своей жизни сам, всё-таки и машину, и квартиру он от родителей принял, но во всём остальном Сынмин оставался непреклонен. Даже если брать школу, в которой они отучились вчетвером. Обычная, общеобразовательная, без особых узкоспециализированных направлений. Как-то так вышло. — Не сказал и не сказал. Имеешь право.              — Раз уж мы тут заговорили про отношения... Сынмин-и?       — М-м?       Он не ведёт и бровью. Хёнджин хочет взять у него экспресс-курс и отточить навык сдержанности, но вместо этого занимается с Минхо и оттачивает щенячьи повадки: был бы у него хвост, он бы наверняка вилял им каждый раз, когда Минхо появлялся поблизости.       — Мы знаем, что Хёнджин-и у нас романтик и ждёт своего принца на белом коне, а ты? Кому-нибудь подарил сегодня Валентинку? У вас же там, в высшем свете, столько красивых и наверняка интересных девчонок должно быть.       Формулировка ужасная. Никого Хёнджин не ждёт. Он хочет простой любви, обычной, заурядной. Ну, может, с небольшим налётом сериальной драмы, когда ему признаются в любви под дождём после долгой засухи, непременно закрепляя слова неистовым, полным пылкой страсти поцелуем. Хёнджин не отказывает себе в том, чтобы показательно закатить глаза, а Джисон позабавленно с него фыркает. Они показывают друг другу высунутые языки, как две пятилетки из соседних машин в одной пробке, придавая серьёзному разговору элементы родного клоунизма.       Большие пальцы Сынмина замирают над экраном, это можно понять по ракурсу. Иногда то, как он держит телефон, отдаёт чем-то олдскульным. Это не раз становилось причиной дружеских подъёбов. Его взгляд темнеет, что-то рассматривая и не мигая, а затем Сынмин задаёт вопрос не по теме:       — Джисон, разве у Минни сегодня не было смены в кафе?       — Эм, — тот не соображает и медленно подгружается, при этом растрясывая телефон до инстиктивного желания стошниться от нестабильной картинки, — да не было вроде. Они с Юци полдня у тетушки провели, потом мы с Юци уехали, а Минни… Да не знаю. А что?       — Она должна была мне свои источники скинуть для доклада по всемирке, — Сынмин безотчётно касается кончиками пальцев родинки у своего уха. Верный признак лжи. — Не скинула. Неважно. Я сильно устал. Договорим завтра, ладно? Кошмарных снов.       — Мы тоже тебя любим, — едва успевает сказать Феликс, как Сынмин отключается.       Они не обсуждают это. Негласное правило их дружбы — не лезть, пока не попросят, иначе долбанёт. В случае с Сынмином долбанёт так, что пожалеешь, что на свет родился. Но две замолчавшие иконки с тремя их лицами обмениваются одинаково недоверчивыми выражениями, как бы оставляя пометку на полях, что быструю смену настроения заметили все.       — И что это было? — мрачно тянет Джисон, склонный к неаккуратному обращению с огнём.       — Он реально устал. Я тоже спать хочу. Глаза слипаются. Давайте на боковую? — широко зевая, предлагает Хёнджин. Даже притворяться не приходится, перезагруженный организм делает работу за него. Он перекатывается поближе к стене и напоследок ворчит. — Джисон, почему ты на улице?! Иди внутрь!              — Вообще-то я на балконе, чтобы Ци-Ци не разбудить, но ладно, мам, уже захожу!