Я подарю тебе крылья

Ты снимаешь вечернее платье, стоя лицом к стене

И я вижу свежие шрамы на гладкой, как бархат, спине

Мне хочется плакать от боли или забыться во сне

Где твои крылья, которые так нравились мне?

Наутилус Помпилиус — «Крылья»

Щёки щиплет холодом. Свет звёзд меркнет в бликах фонарей, освещающих театр Мёндон. У элегантного углового здания постепенно собираются люди. С шелестом шин мимо проезжают блестящие идеальной чистотой машины, останавливаясь у главного входа, выпуская мужчин и женщин в шубах и дорогих пальто. Среди будущих зрителей спектакля мелькает множество знакомых лиц. По другой стороне дороги проходят обычные люди, коим путь на противоположную часть улицы закрыт. Сейчас здесь — те, кому повезло в жизни, кому выпал жребий пожизненного богатства и влияния в обществе. А прочим — не удостоенным улыбки фортуны — остаётся только оглядываться, с восхищением изучая изысканные платья дам, виднеющиеся из-под верхней одежды. Ки Хун поднимает воротник пальто, пытаясь хоть немного закрыть лицо от морозного ветра: щиплет неприятно, да и кожа от этого сохнет. Смотрит на тонкие золотые часы на запястье: Ин Хо должен был появиться ещё около десяти минут назад. В голову невольно закрадываются тревожные мысли: забыл или вовсе не собирался приходить, обманув в сообщении? Постояв так ещё с минуту, Ки Хун хотел было уже достать телефон и попытаться замёрзшими пальцами попасть по кнопке вызова рядом с контактом Ин Хо, но это оказывается излишним: Хван уже приближается к нему быстрым шагом под руку с миловидной молодой женщиной. Сон сразу догадывается — жена. — Извини, что заставили ждать, — говорит Ин Хо вместо приветствия чуть сбивчиво. — Не сильно замёрз? — Нет-нет, всё в порядке, — отвечает Ки Хун с лёгкой улыбкой и, чуть развернувшись, обращается уже к Наён. — А вы, я так понимаю, супруга Ин Хо? — Да, приятно познакомиться, господин Сон, — просияла девушка. — Взаимно, — Ки Хун чуть склоняет голову. — И можно на «ты». Сейчас, думаю, эти формальности ни к чему. — Хорошо, я не против. Наён, — она по-дружески протягивает руку в светлой перчатке. — Ки Хун, — Сон пожимает протянутую ладонь. Хотя «пожимает» — не совсем правильное слово, скорее — галантно немного сжимает тонкие пальчики. — Пойдём? — Конечно, — Ин Хо чуть пожимает плечами и вновь аккуратно берёт Наён под руку. При входе Ки Хун с готовностью протягивает секьюрити три приглашения в изящных конвертах. На каждом вручную выведено имя и фамилия — просто так не достанешь. Устрашающий на вид мужчина в чёрном костюме осматривает их несколько секунд, а затем пропускает всю компанию внутрь. Людей сравнительно немного — только избранные, но главный холл тем не менее наполнен успокаивающим гулом приглушённых голосов. Да, для Ки Хуна он был именно успокаивающим: заглушал совсем невесёлые мысли, невольно проскакивающие в голове при одном лишь взгляде на Ин Хо и Наён. Ки Хун видел, как Хван помогал жене снять шубку, потом придерживал девушку за руку, пока та меняла лакированные сапоги на туфли на шпильках (хоть это было не то чтобы обязательно: большинство дам оставались в уличной обуви). В каждом его движении читалась искренняя любовь и забота, и потому Сон невольно начинал вновь корить себя за всё совершённое. Факт того, что он ни о чём до того не знал, совершенно не успокаивал. Ведь мог же узнать. Мог повременить с этим. Но не стал. Почему? А чёрт его знает. Ки Хун до сих пор не определил точную причину. Внешне он не подавал виду: слегка улыбался, сохраняя стену стального спокойствия, будто всё так, как и должно быть, будто ничего не было, будто Ин Хо всегда был для него лишь хорошим знакомым. Сон смотрит, как Наён поправляет волосы перед зеркалом и понимает, что если вдруг однажды вся правда при чудовищных обстоятельствах станет ей известна, несчастная женщина будет уничтожена абсолютно. Наверное, Ин Хо тоже это осознаёт — думается ему, — поэтому также старательно пытается выкинуть всё из головы. На протяжении всего недолгого, на самом деле, пути до мест в зрительном зале Ки Хун постоянно с кем-то здоровался, перекидывался парой слов и, разумеется, представлял своих спутников. Ин Хо уже со счёта сбился, сколько рук за этот вечер пожал. Вообще, если уж говорить честно, всё это он терпеть не мог: постоянные знакомства с людьми, выглядящими одинаково фальшиво. Но положение обязывало, так что приходилось терпеть. Ки Хун был лучом света среди всех этих дежурных белоснежных улыбок, рукопожатий и идеальных лиц. С первого взгляда, быть может, так и не скажешь, ведь по внешности и костюму он был похож на всех остальных, но Ин Хо чувствовал, что его это тяготило не меньше. Когда они в конце концов заняли свои места — Ин Хо с одного края, Наён посередине, а Ки Хун — с другого, — между последними внезапно завязался диалог. Но это на самом деле было неудивительно: девушка всегда могла найти тему для разговора. Говорили по большей части о моде, так что Ин Хо взял на себя роль слушателя, лишь иногда вставляющего какие-то реплики, — этой темой он никогда особо не интересовался. Когда свет в зале погас, монотонный гул голосов резко стих. Теперь Ин Хо мог отчётливо слышать стук собственного, отчего-то бьющегося быстрее обычного, сердца. Чем это было вызвано? Быть может, всей неправильностью сложившейся ситуации. Страшно подумать: после всего, что между Ин Хо и Ки Хуном произошло, сидеть вот так рядом, разделяемыми единственным, кто ни о чём не знает. Хван не особо следил за спектаклем: он казался ему странным. История о молодом мужчине, зацикленном на своей внешности, который пожелал, чтобы вместо него старел его портрет. Сам же герой начал вести достаточно аморальный образ жизни, поддаваясь разного рода искушениям. В какой-то момент Ин Хо невольно сопоставил его с собой, но тут же, впрочем, откинул эту мысль: героя совесть не мучала, а вот его самого — вполне. До сих пор. Наён же была, по всей видимости, крайне заинтересована, ведь не отрывала глаз от сцены, как и Ки Хун. Ин Хо иногда украдкой поглядывал на него. Лицо его было так безмятежно, словно все мысли и проблемы ушли на второй план. Особенно это было заметно, когда на него случайно попадал свет прожектора. За всё время их знакомства Хван ни разу не видел его таким. Одним словом, воцарилась идиллия. Даже совесть Ин Хо ослабила своё давление, позволив вздохнуть свободно. Но где-то в глубине души скребло ясное осознание того, что она будет недолгой. Что ничего ещё не закончено. По прошествии примерно половины постановки начался антракт длиною в целый час, что было нетипично для обычных спектаклей. Но, как оказалось, это было сделано потому, что при театре в этот вечер организовали целый ресторан, где гостям предлагалось совершенно бесплатно угоститься блюдами высокой кухни. Наён, узнав это, конечно же, сразу предложила в этом действе поучаствовать. Еду вместе с небольшой бутылкой вина принесли очень быстро: официантов и прочего персонала, казалось, было больше, чем посетителей. За столом разговаривали на случайные темы, и атмосфера оставалась бы такой же приятно-дружеской, если бы не одно «но»: в какой-то момент Ин Хо заметил, что Ки Хун практически не ест. Это немного напрягло его, но говорить он ничего не стал. Позже на это обратила внимание и Наён. — Почему так мало ешь? — последовал от неё вопрос. Девушка вообще отличалась прямолинейностью, несмотря на свой мягкий характер. — Не хочу, — коротко и ясно. Наён этот ответ, вроде как, устроил, но вот Ин Хо расслышал промелькнувшую в словах Ки Хуна фальшь — едва различимую, тщательно скрываемую за образом внешнего спокойствия. По позвоночнику прошла неприятная дрожь, но Хван решил пока не поднимать никаких вопросов и вклинился во вновь начавшийся разговор, сделав вид, что ничего не заметил. Когда ужин кончился, вернулись в главный холл: до конца антракта оставалось ещё порядка пятнадцати минут. Наён принялась рассматривать портреты актёров на стенах, а Ки Хун между тем сказал, что на несколько минут отойдёт. Девушка вновь не придала этому значения, а вот Ин Хо с содроганием понял, что его страшные догадки оказались правдой. Ему уже доводилось видеть людей, сталкивающихся с паническим страхом набрать вес. В университете с ним в группе училась прекрасная девушка: высокого роста, с длинными шёлковыми волосами, ровной осанкой и «лисьими» глазами, которые всегда подводила коричневым карандашом. А потом она задумала похудеть, поддавшись безумным стандартам красоты, которые очень активно диктовало общество. За пару месяцев девушка чудовищно изменилась: свежий цвет лица сменился на болезненно-сероватый, волосы потеряли былой блеск, под глазами залегли тени. Но самым страшным была ужасная худоба, до самых костей. Никто, казалось, не замечал того, что с ней происходит. Находились даже те, кто ей завидовал. А Ин Хо всё видел. Видел, как девушка всегда отказывается от еды, а если и ест что-то, то сразу бежит в туалет. Он пытался ей помочь, но она решительно отвергала любую помощь. Теперь, спустя столько лет, Хван видит это снова. В человеке, который за достаточно короткое время успел стать очень близким. Он колеблется буквально секунду, а потом говорит Наён, что отойдёт в место, где потише, чтобы перезвонить кому-то по работе. Девушка отвечает, что будет ждать его здесь. Конечно, всё это было лишь прикрытием. На самом же деле он быстрым шагом направился в сторону туалетов, до последнего надеясь, что всё же ошибся. В висках стучит. Монотонный гул голосов остаётся позади. Ин Хо замирает у приоткрытой двери, ведущей в помещение мужского туалета: видит, как Ки Хун выходит из кабинки, чуть пошатнувшись, и подходит к раковинам. Полощет рот и умывается, затем придирчиво осматривает себя, поправляет волосы. Хван отшатывается в сторону. Не ошибся, значит. Выходя, Ки Хун дёргается: он никак не ожидал увидеть Ин Хо перед дверью. — Отойдём на пару минут? Нужно поговорить, — произносит тот сухо. — Хорошо, — Сон неопределённо ведёт плечом, смутившись. Они останавливаются в каком-то неосвещённом закутке с одной единственной дверью, ведущей в техническое помещение. Ин Хо прислоняется к стене плечом, скрещивает руки на груди и одаривает ставшего рядом Ки Хуна тяжёлым взглядом. — Как давно ты этим занимаешься? — голос твёрд. Да, Хван умел быть и таким, когда требовалось, пусть чаще всего его видели в крайне дружеском амплуа. — Чем? О чём ты вообще? — Ки Хун пытался придать своему тону искреннее удивление, но лёгкая дрожь в голосе выдала его. — Избавляешься от еды, — отрезал Ин Хо, не спуская с собеседника глаз. С губ Ки Хуна слетел нервный смешок, но он тем не менее продолжил настойчиво себя выгораживать: — С чего ты это взял? Я не… — Я всё видел, — перебил его Хван, быть может, немного грубо. Но такая уж была ситуация. — Вот оно как, — мужчина прислонился к стене спиной и запрокинул голову. В полутьме Ин Хо показалось, что он улыбнулся. — Хорошо, я скажу. Но сначала выбери, что ты хочешь услышать: правду, которая, вполне возможно, тебе не понравится, или более приятную ложь? — Правду, — ответил Ин Хо уверенно. — С детства. Как только прошёл кастинг в агентство, — сказано это было пугающе просто, словно Ки Хун сообщал, какая завтра будет погода. А внутри Ин Хо же что-то будто бы оборвалось. «С детства», — эхом повторялось в голове. Да неужели он так истязает себя уже больше десятка лет? — Но как… ты… как твой организм это выдерживает? — Хван продолжал смотреть на собеседника, но взгляд его потерял былую строгость, а голос между тем понизился почти до шёпота. Ки Хун тихо рассмеялся, словно этот вопрос показался ему неимоверно глупым. Склонив голову в сторону Ин Хо, отрывисто проговорил: — Послушай, я ведь делаю это не каждый день. Так, один-два раза в месяц, когда приходится отступать от диеты, ибо демонстративно отказываться от еды иногда считается тоном весьма дурным. — Но зачем? У тебя прекрасная фигура, многие могут только позавидовать, — продолжал недоумевать Ин Хо. — А ты думаешь, как я её добился? — Ки Хун усмехнулся. Вопрос явно был риторическим. — Да, современное общество жестоко. Придумывает стандарты, которым такие, как я, обязаны следовать. Иначе не будет бизнеса, — он развёл руками в воздухе. Ин Хо молчал, выбрав точку на полу, которую он, казалось, мог изучать глазами, лишь бы не встречаться взглядом с Ки Хуном. — Но не стоит беспокоиться, — продолжил Сон также невозмутимо, как и прежде. — Поскольку в этой сфере я уже очень давно, научился держать всё под контролем. Знаю, что стоит делать, а что — нет, и когда необходимо остановиться, чтобы не угробить здоровье… — он хотел добавить «окончательно», но осёкся: Ин Хо и так места себе не находит. Вместо этого сказал: — Я в порядке, честно. Последние слова были сказаны мягко, полушёпотом, нежно. Так, словно Ки Хун беспокоился за моральное здоровье Ин Хо не меньше, чем тот — за его физическое. Но были ли они правдой? Отчасти. На самом деле за последний месяц жизнь действительно как-то сама собой резко наладилась, и Ки Хун не мог отрицать того, что случилось это именно благодаря появлению в ней Ин Хо. Конечно, одно короткое нарушение дозволенных — дружеских — границ немного очернило общее впечатление, но и забылось оно также быстро, так что всё, наверное, и правда было в порядке. — Хорошо, — выдохнул Ин Хо. — Я поверю тебе. Надеюсь, что не ошибусь. — Мне кажется, нам уже пора идти, — сказал Ки Хун после некоторого молчания, посмотрев при этом на наручные часы. Он сделал пару шагов вперёд, а затем вдруг остановился и обернулся на Хвана, пошедшего следом. — Скажи, а почему ты вообще так беспокоишься обо мне? — в голосе слышалось искреннее непонимание. — Ведь, если рассудить, мы не так давно знакомы и, считай, никто друг другу. А ты придаёшь моим проблемам такое большое значение, словно мы пол жизни вместе. Просто из вежливости, или… — Ки Хун не договорил: горло сжал спазм. Видимо, сказать «действительно что-то чувствуешь ко мне?» ему было непосильно. — Если бы я сам знал, — произнёс Ин Хо чуть слышно, будто обращаясь к самому себе. — Наверное, я просто эмпат. Против собственной воли переношу чужие проблемы, как свои. У меня с самого детства так. В ответ Сон кивнул и пошёл вперёд, оказавшись наконец на свету. Сердце отчего-то больно кольнуло. Казалось бы, наоборот — нужно радоваться, что Ин Хо ничего к нему не чувствует, а соответственно, сможет легко отпустить. Но Ки Хун не мог заставить себя делать это по той причине, что в глубине души понимал: ему так легко явно не будет. Второй акт спектакля проходит также спокойно и уютно. Единственным, что, пожалуй, омрачало общую картину, были тревожные мысли, вновь поселившиеся в голове Ин Хо. Только теперь крутились они вокруг иного: тайн жизни Ки Хуна. Это, словно заученное наизусть, «я в порядке» доверия не внушало, хоть Хван и уверил своего «друга» в обратном.

***

— И как всё прошло? — привычный будничный тон. Джи Сок стоял спиной к столу, положив обе руки на него и таким образом создав себе опору. Взгляд его был направлен вовсе не на Ки Хуна, а куда-то в даль, за оконное стекло. Сон же стоял рядом, практически не шевелясь и устремив глаза, подёрнутые привычной пеленой флегматичности, на директора. — Лучше, чем можно было представить. Думаю, он очень ко мне привязался. — «Как и я — к нему», — подумал Ки Хун, но вслух этого, естественно, не сказал. — Это будет играть вам на руку. Вам? Почему он сказал вам? Всегда же было «нам». Слово это вырвалось как-то само собой, совершенно не подчиняясь разуму. Хотя, а почему должно быть нам? Сон не поддерживал коварных идей директора Ли по поводу Ин Хо. Теперь он понимал это совершенно ясно. Если бы разговор состоялся вчера, Ки Хун, быть может, ещё засомневался, но сегодня, проспав с мыслями об этом походе в театр и совсем коротком разговоре, давшем так много, он всё осознал. Осознал, что вовсе не обязательно проникаться этими идеями; достаточно — лишь играть нужную роль, чтобы Джи Сок оставался доволен и… не бил. Впрочем, в последний месяц этого и не случалось. Вполне возможно, что именно этот факт и внушил Ки Хуну уверенность противостоять и, пусть и скрыто, но быть против системы, которая разрушала его на протяжении многих лет. — Приятно слышать, — Джи Сок, кажется, никакого внимания на это «вам» не обратил. — К слову, а ты в курсе, что у директора Хвана есть жена? Сердце вновь больно резануло, но Ки Хун нашёл силы собраться и не подать виду, что ему крайне неприятны эти слова. За долю секунды он решил, что говорить правду не стоит для его же блага. — Честно признаться, нет, — прозвучало довольно сухо, но правдоподобно. — Ну, теперь знаешь, — Джи Сок усмехнулся. — Хотя, это даже плюс. Будет, чем оперировать в непредвиденных ситуациях. Ки Хун не ответил: на это даже неправду отвечать не хотелось. Сказал вместо того, демонстративно взглянув на настенные часы: — Директор Ли, я могу идти? У меня скоро съёмка. — Да-да, — проговорил Джи Сок, будто вдруг резко очнувшись от каких-то раздумий. Сон развернулся и пошёл было к двери, но тут ему в спину прилетело: — Ты очень меня радуешь в последнее время, — неожиданно мягкий тон пригвоздил к месту. — Если так будет и дальше, подумаю над тем, чтобы выделить тебе квартиру побольше. — Спасибо, — ответил Ки Хун, не оборачиваясь. Не то чтобы этот «подарок» ему очень был нужен. Нынешняя квартира-студия его вполне устраивала, ибо разве ему одному много нужно? Тем более он бывал там всего несколько часов в сутки. Но было всё равно приятно. Джи Сока редко можно было увидеть таким. На этом диалог всё же закончился, и Ки Хун наконец покинул кабинет, выйдя в вечно пустующий коридор. Уже через полчаса он ехал в тёплом салоне автомобиля. Ю Джун сидел рядом и, как обычно, что-то внимательно изучал в экране телефона. Как всегда молчалив, словно находящийся где-то далеко отсюда. — Слушай, а почему Джи Сок в последнее время такой добрый? Или только мне так кажется? — спросил Ки Хун, нарушив тишину. — Так известно почему, — ответил менеджер, не поднимая глаз. — Такая возможность наконец открыть собственную студию. Он же это очень давно планировал, и вот… — он пожал плечами. — Тем более, это случилось во многом благодаря вам… как я понял, по крайней мере. Последнее Ю Джун добавил через короткую паузу, будто подбирая нужные слова. Про себя Ки Хун ухмыльнулся: значит, привычка перекидываться сплетнями внутри агентства осталась. А он-то думал, что этим уже давно перестали заниматься. Его, конечно, это мало волновало: пусть обсуждают, если хочется, главное — с расспросами не лезут. Фотосъёмка проходила довольно обыденно: ослепляющая вспышка камеры, ежесекундно загорающаяся перед глазами, абсолютно безэмоциональные команды со стороны заказчика и периодически подбегающие визажисты. Вот и всё. Ничего нового. Единственное — мысли, которые обычно отсутствовали в такие моменты, сейчас почему-то стойко удерживались в голове, не давая полностью сфокусироваться на работе. Ки Хун изо всех сил пытался понять, что же такого было в Ин Хо, что он так перед ним разоткровенничался? Об этом нездоровом способе похудения Сон не рассказывал ещё никому, а тут вдруг и так просто, словно в этом не было совершенно ничего такого. Ведь он мог как-то выкрутиться, не поддавшись напору со стороны Ин Хо, уйти от темы, но не стал. Сознательно не стал. А самым странным было то, что после того, как Ки Хун всё это вывалил, ему стало легче. Нечто, сжимающее грудь на протяжении нескольких лет, немного отступило. Реакция Хвана была весьма скупой, но даже в этом Сон нашёл плюс: ему показалось, что именно это ему и было нужно. Ни причитания, ни бесконечно повторяемое «какой он бедный-несчастный», а молчаливое участие, ставшее дороже всяких бездушных слов. Лишь посмотрев в глаза Ин Хо, можно было безошибочно определить, что он и в самом деле пропускал всё сказанное через себя, причём давалось это ему очень тяжело. Внешне же он оставался безмятежным, если не считать сбившегося дыхания. Вот оно — самое важное и очень Ки Хуну необходимое. Наконец Сон осознал, что же его так притягивало в Ин Хо — выдержка. Он всегда оставался спокойным и собранным, даже если ситуация была из рук вон выходящей. И тогда, после их случайной связи, он не стал психовать, бесноваться, просто… ушёл. Вместо того, чтобы обвинять во всём Ки Хуна, несмотря на то, что, по сути, имел на это право. Поэтому-то Сон к нему так привязался: понял, что этим сокрытием собственных проблем и эмоций от окружающих Ин Хо очень похож на него. А ещё он действительно умел каким-то странным образом внушить, что, несмотря на все кошмары, жизнь может стать на капельку лучше посредством обычных разговоров. Понимание этого душу, конечно, грело, но факт того, что долго идиллия просуществовать не сможет, оставался фактом. Однажды момент, страшный момент вынужденного прощания, всё же настанет. И с этим придётся мириться, хочешь того или нет. Но Ки Хун старался об этом не думать. По крайней мере, пока. Съёмка закончилась через пару часов. Переодевшись с помощью гримёров и прочего персонала в свою одежду, он наконец покинул уже осточертевший, душный зал. Ю Джун по обыкновению ждал его в коридоре. — На сегодня у вас всё, господин Сон, — проговорил парень на выдохе. — Завтра на утро запланировано интервью, затем будет подготовка к субботнему показу, далее… Менеджер тараторил всё это скороговоркой. Ки Хун искренне пытался его слушать, но резко отчего-то заболевшая голова этому препятствовала. Он выпал из реальности на несколько секунд, а очнулся только после: — Господин, у вас кровь… — обеспокоенный голос Ю Джуна донёсся словно из-под толщи воды. Ки Хун приложил пальцы к коже чуть выше губ, затем отнял их: и вправду кровь. — Чёрт, — прошипел сквозь зубы и, зажав ребром ладони нос, чуть приподнял голову. — Достань пачку салфеток из моей сумки. Ю Джун выполнил просьбу и протянул Сону белоснежный кусочек ткани. Забрав салфетку, Ки Хун спросил: — Не знаешь случайно, где здесь туалет? — Прямо по коридору и направо, — ответил Ю Джун отрывисто. — Я подожду вас здесь. Сон промычал что-то вроде «хорошо» и направился в указанном направлении. Его немного забавляло постоянное беспокойство менеджера, учитывая, что подобное не было редкостью. Именно поэтому Ки Хун всегда носил с собой салфетки. В туалете он подошёл к раковине, убрал от носа салфетку и, оперевшись руками на мрамор, посмотрел на себя в широкое зеркало. Алая струйка стекла вниз, попав на губы. На самом деле периодические носовые кровотечения тоже были плодом неправильного, изнечтожающего образа жизни, как и обмороки — и всё прочее в таком духе. Интересно, Ин Хо продолжит относиться к нему также, если узнает обо всём, а не только о привычке избавляться от еды?

***

Ближе к концу января (то есть, примерно спустя две с половиной недели после утверждения проекта) фундамент студии был заложен. Джи Сок был на седьмом небе и не переставал осыпать Ин Хо благодарностями, впрочем, чаще походившими на обычную лесть. С Ки Хуном Хван за это время в живую пересекался всего один раз, да и диалог, между ними состоявшийся в тот день, был крайне неинформативен. Так, о делах насущных. Ин Хо рассказал про ведение работ над студией, а Ки Хун — уклончиво — о своих делах. На том и разошлись. Ещё пару раз списывались, но и здесь ситуация была схожей: сообщения не заходили дальше «привет» и «как дела». Это, конечно, немного удручало, но они ведь не подростки: дни наполнены работой, и на личную жизнь времени просто-напросто не хватает. По случаю официального начала стройки директор Ли решил устроить небольшую «встречу» с теми, кто хоть чем-то связан с агентством. Ин Хо же должен был стать там почётным гостем. По итогу «небольшая» встреча оказалась целым мероприятием, на котором собралось как минимум человек пятьдесят. Проходило оно в специально арендованном зале с высоким потолком и красиво украшенными стенами. Ин Хо в этот вечер по количеству внимания перегнал даже директора Ли. Стоило ему только войти в зал, как на него налетели все, кому не лень. Из этих людей он знал только нескольких, а со всеми остальными приходилось знакомиться. Но это были ещё цветочки. После пафосной речи Джи Сока, где он ещё раз очень активно отблагодарил Ин Хо и преувеличил его заслуги, наверное, раз в десять, внимания стало ещё больше. Даже вздохнуть свободно было нельзя. Хван общался со всеми интересующимися скорее по привычке, нежели из действительного интереса. Глаза искали в толпе только одного его — Ки Хуна, с которым очень хотелось наконец по-человечески поговорить. И периодически находили, но уйти вот так — демонстративно, ничего не объяснив, не представлялось возможным, поэтому оставалось только наблюдать. Наконец от Ин Хо отстали, и он вновь принялся выискивать Ки Хуна и… … нашёл. Тот стоял рядом с каким-то мужчиной, на вид лет пятидесяти, и о чём-то с ним разговаривал. В этой сцене не было бы ничего такого, если бы не рука этого самого мужчины, лежащая на талии Ки Хуна. Ин Хо так и замер на месте, не в силах сделать и шага. Быть может, всё это не то, чем кажется, и умысел тут совсем иной? Бред. Лишь глупая попытка абстрагироваться от реальности. Подтвердились все эти страшные предположения буквально через минуту. Ки Хун вместе с неизвестным господином куда-то последовал. Ни секунды не думая, Ин Хо не спеша, чтобы не создавать подозрений, пошёл следом. Остановился он в паре метров от неприметной двери без какой-либо надписи. Они точно были там. Ин Хо сам видел, как они туда заходили. Теперь же он стоял и ждал, чтобы создать ощущение «случайности». Сердце билось в висках, а лёгкие сжимало. Тревога медленно захватывала каждую клеточку организма. Спустя пару минут Ин Хо понял: либо сейчас — либо никогда. Метнулся к двери и распахнул её. Представшая перед глазами картина была словно ударом под дых, хоть Хван и готовился к чему-то подобному: на столе в маленькой комнате, служащей, по всей видимости, чем-то вроде гримёрной, сидел Ки Хун, чуть откинувшись назад. Ноги его были слегка раздвинуты, дабы создать мужчине рядом максимальное удобство. Незнакомец выглядел, мягко говоря, не очень: тонкие волосы с залысинами, смугловатая кожа, кое-где покрытая морщинами, невысокий рост и весьма безвкусный костюм. Он целовал Ки Хуна, попутно расстёгивая пуговицы на его атласной рубашке. Как же мерзко. К горлу Ин Хо подкатила тошнота только от одного вида этой сцены, а что чувствовал Ки Хун, и представить сложно. Неизвестный, казалось, даже скрипа двери не услышал, полностью погрузившись в процесс. Дальше всё произошло слишком быстро. Ки Хун успел увидеть лишь резкое движение слева от себя, а затем — занесённый кулак. После до слуха донёсся звук падения чего-то тяжёлого на пол. Сон буквально скатился со стола и, проморгавшись, опустил взгляд вниз. Мужчина, ещё пару минут назад целовавший его, валялся на полу без сознания. Ки Хун медленно перевёл глаза на стоящего в паре шагов от него Ин Хо, затем вернул на жалко распластавшееся на тёмном покрытии тело… … а затем рассмеялся. Смех этот был жутким, истерическим. У Ин Хо от него кровь в жилах застыла. Он отступил назад, ближе к двери, а Ки Хун тем временем перестал смеяться и еле слышно зашептал: — Зачем… зачем ты это сделал, Ин Хо? Зачем?! — внезапно голос почти сорвался на крик, заставив Хвана вздрогнуть всем телом. Сон развернулся и сделал пару коротких шагов вперёд, сократив расстояние между собой и Ин Хо. — Я… я хотел помочь… этот старый извращенец… он… — залепетал Хван беспорядочно: совершенно неожиданная реакция Ки Хуна выбила его из колеи. — Помочь… вот оно как, — бледноватые губы Сона изогнулись в кривой нервной улыбке. — Спешу расстроить. Мне ты не помог ничем, а даже наоборот — сделал хуже. — Что ты несёшь? Я вообще ничего не понимаю, — округлившиеся от страха глаза Ин Хо вперились в Ки Хуна. — Не понимаешь, значит?! — мужчина почти прошипел эти слова. — Ну так давай я тебе объясню. Он быстро расстегнул пуговицы на своей рубашке и, повернувшись к Ин Хо спиной, сбросил её с плеч. Хван, не помня себя, уставился на то, что перед ним открылось. Поверить, что он действительно видит это, было очень сложно. Каждый сантиметр бледной кожи вокруг выступающего позвоночника был испещрён шрамами. Какие-то из них были поменьше, какие-то — побольше; некоторые уже совсем старые, белёсые, иные — достаточно свежие, ещё красноватые. Не выдержав, Ин Хо отвернулся. — Тяжело смотреть, не правда ли? — в тоне Ки Хуна слышались издевательские нотки. — А вот теперь представь, что здесь около десяти лет моей жизни. — Но кто… кто это делал? — выдавил Ин Хо. — Джи Сок, — коротко и твёрдо. — В чём причина такого?.. За что он так с тобой? — Причина? — с губ Ки Хуна слетел нервный смешок. — Я тебя умоляю, он даже такого слова не знает! Он делает это, потому что оно приносит ему какое-то, блядь, удовольствие, что ли, я не знаю! Он бил меня за всё. Буквально за всё! — он вновь почти кричит. — И ему абсолютно насрать на то, сколько денег я приношу его агентству, на то, что именно благодаря мне и таким, как я, он закрывает все свои косяки, выпуская в эфир видео извинения. При этом сам на этих чёртовых видео он никогда не появляется! А зачем ему это?! Ведь есть же мы — безвольные рабы, которых посредством страха можно заставить выучить текст и со страдальческим видом рассказать его на камеру, — Ки Хун говорил, не останавливаясь, периодически сбиваясь из-за нервов и неустанно жестикулируя. — А ведь если бы хоть малая часть всех этих «косяков» просочилась бы в СМИ, агентство не то что репутацию бы потеряло, оно бы вообще с позором закрылось нахер! Сон замолчал на несколько секунд, словно ожидая от Ин Хо какого-то ответа, но тот стоял в исступлении, прислонившись к холодной стене спиной и не мог сказать ровным счётом ничего: язык не слушался. — Но он, стоит отметить, справедлив! — Ки Хун хмыкнул. — Он никогда не выделял любимчиков. Сколько бы ты ни работал, сколько бы денег ни приносил — будешь страдать наравне со всеми, ведь ему глубоко плевать на твоё положение в обществе, в агентстве, да в принципе, блядь, везде! И вновь пауза. Ки Хун дышал тяжело, глаза его бегали. Ин Хо понимал, что это — нервный срыв. Такое бывает, если долго накапливать эмоции в себе, не давая им выхода. Но ему всё равно было страшно. Слишком непривычно было видеть вечно спокойного Ки Хуна таким: взъерошенным, нервным и ругающимся. — А шрамы… — голос Сона вдруг понизился. — Они никогда не заживали до конца. Стоило старым хоть немного затянуться, тут же появлялись новые. И недели не обходилось без его «наказания». Я приходил, падал на колени перед ним и отсчитывал удары, число которых варьировалось в зависимости от того, насколько, по его мнению, ты провинился. Ки Хун сейчас выглядел так уязвимо, так беспомощно, словно маленький котёнок. Хотелось подойти и обнять его, прижать к себе и молча постоять так несколько минут, чтобы охладить бушевавшие эмоции. Но Ин Хо по какой-то неведомой причине не мог сдвинуться с места. — А в последний месяц я вдруг поверил, что моя жизнь может наладиться… — протянул он задумчиво. Затем тон его снова стал постепенно повышаться. — Я стелился перед ним! Говорил только то, что он хотел услышать, менял себя под тот образ, который он хотел видеть! И… и всё действительно стало лучше. Весь этот месяц он не наказывал меня. Совсем! — вновь кривая улыбка на губах. — И я понял, что я могу хотя бы на немного изменить свою жизнь. Да, пусть я буду выполнять все его просьбы, переступая через себя, да, пусть буду опять трахаться с кем попало, но боль… её больше не будет! — голос окончательно сорвался. Ки Хун запустил руки в волосы, постоял так с минуту, прерывисто дыша, а затем внезапно поднял голову и сверкнул на Ин Хо глазами, полными обиды, в которых плясали огоньки гнева. — А ты… ты всё это разрушил! Потому что полез туда, куда не просили! Теперь это начнётся заново! Я столько пахал, чтобы… чтобы ты в один момент всё вот так растоптал?! — взгляд прожигал Ин Хо насквозь. — И какова ирония! Именно ты подарил мне эту надежду на лучшее! Общаясь с тобой, я чувствовал, что буквально… расцветаю, понимаешь?! И ты же у меня этот шанс на лучшую жизнь нагло отнял! Ки Хун резко развернулся и подошёл к столу, над которым висело зеркало. — Сука, — прошипел приглушённо, в бессилии вцепившись ладонями в столешницу, словно она была единственным его спасением. — А сейчас уйди. Я не хочу тебя видеть. — Ки Хун, я… прости ме… — Ин Хо наконец оторвался от стены и сделал два шага вперёд, протянув руку к Ки Хуну. Но тот резко развернулся и прокричал: — Я сказал, пошёл вон! — вернулся к зеркалу и сказал уже более спокойно: — Иначе мне придётся позвать охрану. Ин Хо отступил к двери и, бросив последний взгляд на Ки Хуна, вдруг проговорил: — А со мной тоже было по расчёту? — Я и сам толком не знаю, — Сон поморщился. — Теперь, прошу, уйди. Пожалуйста. После того, как дверь со скрипом закрылась, Ки Хун тяжело выдохнул и поднял глаза на зеркало. Посмотрел на себя и нервно рассмеялся, а затем вдруг вскрикнул и ударил сжатой в кулак ладонью по стеклу. Раздался звон. Руку пронзило болью, но он не обратил на это внимания. Прислонился к стене, осел по ней на пол. Смех перерос в истерический плач.

Конец первой части.